Время страшилок

Мистер звенящие кости был прав.

Казалось, что это Рождество всё-таки будет самым лучшим.

ПРУД ДЛЯ КАТАНИЯ НА КОНЬКАХ

Впервые это случилось с моим братом Вилли.

Пруд Чилтон был лучшим местом для катания на коньках в округе Мерфи, возможно, лучшим во всём Теннесси. Всякий раз, когда редкий порыв ветра проносился по лесистым холмам и лощинам, все дети на сельском участке Коппер-Крик-роуд молились, чтобы он превратился в сплошной снегопад, чтобы последовали глубокие морозы, превратив овальный коровий пруд в удовольствие для конькобежцев. После того, как полдюжины дюймов свежего порошка осядут на пустынных полях фермы Чилтон и температура опустится ниже подросткового возраста, его солоноватые воды затвердеют в ледяную поверхность, плоскую и гладкую, как поверхность зеркала.

Так было и в то снежное рождественское утро 1993 года. Вилли тогда было одиннадцать, а мне всего месяц или около того после восьмилетнего возраста. Игра с новыми игрушками и помощь маме в выпечке сахарного печенья постепенно утратили свою привлекательность. Мы забеспокоились, зная, что пруд ждёт. Наконец, после изрядных упрашиваний с нашей стороны, мама дала нам своё согласие, и мы отправились по дороге в старый дом Чилтонов.

Леон Чилтон знал, что мы вежливые, хорошо воспитанные мальчики, поэтому он кивнул в знак одобрения, и мы, улюлюкая и крича, побежали через пастбище туда, где над прудом стояла шестидесятифутовая изогнутая чёрная ветвь древнего сассафраса. Мы пробрались через заснеженные заросли кустарника и ежевики, густо отяжелевшие с южной стороны, и остановились, тяжело дыша, на берегу, наполовину от изнеможения, наполовину от безудержного благоговения. Пруд был красивый. Холодное послеполуденное солнце блестело на его ледяной поверхности, отчего сосульки на ветвях старого дерева сверкали, как алмазные клыки.

— Последний на льду — тухлое яйцо! — сказал Вилли.

Он сел на открытый корень, сбросил ботинки и натянул новые коньки, которые получил утром от Санты.

— Я забыл свои, — простонал я. Я оставил свои коньки на заднем крыльце старика Чилтона. — Надо вернуться. Подожди меня, слышишь?

— Подожди, что, чёрт возьми? — Вилли насмешливо ухмыльнулся. — Я уже не здесь!

И с этими словами он выскользнул на скользкую твёрдость девственного льда. Мне потребовалось добрых пять минут, чтобы добежать, схватить коньки и вернуться к пруду. К тому времени, когда я достиг подлеска, ноющая боль прошила мой бок от слишком быстрого бега. Я нашёл старый пень из гикори и сел отдохнуть. Пока я ковырялся в неподатливом узле на шнурках своих ботинок, я слышал, как Вилли на пруду насвистывал, лезвия его коньков издавали скрипучие звуки, когда он выполнял восьмёрки и скользил на корточках с руками за спиной из одного конца открытого катка к другому.

— Придержи лошадей, Вилли… Я иду!

Я помню, как кричал… прямо перед трещиной. Звук был таким внезапным, таким зловеще ломким, что я примёрз к этому обрубку. Это было безошибочно, и я сразу же точно понял, что произошло. Лёд треснул… раскололся под весом Вилли, когда он перебирал слабое место в замёрзшем пруду.

Я долго сидел там после треска разбитого льда, затаив дыхание, ожидая, когда последуют другие звуки, всплеск жидкости, когда Вилли нырнул в холодную воду внизу, и его крики о помощи. Но, клянусь Богом, я ничего не слышал. Ничего, кроме треска на тонком льду.

Отбросив коньки в сторону, я продрался через кусты, моё сердце колотилось в груди. Я бежал по мелкому берегу, спотыкаясь о камни и замёрзшие коровьи пироги, зовя Вилли по имени. Моя паника переросла в тупое замешательство, потому что, куда бы я ни смотрел, я не видел видимого отверстия в пруду Чилтон. Не было неровной трещины на открытой воде, только шелковистая гладкая поверхность твёрдого льда, испорченная лишь несколькими движениями новых коньков. Но не это меня сразу насторожило. Полное отсутствие звука и движения заставило мою кровь стынуть в жилах.

Пруд для катания на коньках был пуст.

Моего брата нигде не было видно. На минуту я испугался до смерти. Потом я сообразил, что меня обманула одна из обычных шуток Вилли.

— Давай, Вилли! — умолял я. — Это не смешно. Выходи и давай кататься!

Пруд молча смотрел на меня, как огромный стеклянный глаз. Заросли справа от меня загрохотали, и я сердито обернулся, ожидая увидеть старшего брата, стоящего там с широкой ухмылкой на веснушчатом лице. Но это был только зимний кардинал. Красная птица вылетела из зарослей ежевики, на секунду зажглась на спиралевидной ветви сассафраса, а затем полетела на юг, к открытым полям.

Испугавшись, я побежал к дому Чилтонов. Леон был в сарае со своим сыном Джаспером, бросившим школу и тупым, как лягушка.

— Что с тобой, чёрт возьми, стряслось, мальчик? — спросил старик.

Моё дыхание было настолько затруднено, что я мог только молча указать на пруд. Мы втроём сели в пикап Леона Ford и направились через заснеженное пастбище. Мы обыскали чащу вокруг пруда, но там было пусто. Никакой озорной мальчишка не прячется там, сдерживая хихиканье над такой отличной шалостью. Ничего, кроме заснеженной жимолости и замёрзшего дурнишника.

Затем, когда старик и его сын были на другой стороне пруда, я случайно взглянул на лёд и подумал, что вижу… ну, в этом-то и проблема. Я не могу в жизни вспомнить, что я видел. Я потерял сознание, а когда очнулся, то был в своей спальне дома, слыша истерический плач матери, доносящийся из гостиной внизу, и бесполезные утешения отца.

Моего брата так и не нашли. Я мало что помню о тех ужасных днях после. Я помню, как моя мать лежала прикованная к постели от горя, мой отец часами стоял на крыльце, глядя в сторону дома Чилтонов, и плакаты во всех витринах города с изображением Вилли из пятого класса и наградой в размере тысячи долларов. И я помню, как шериф округа задавал мне много странных вопросов, например:

— Ты не видел, чтобы у пруда слонялись какие-нибудь незнакомцы?

После допроса было упомянуто слово «беглец»… ярлык, наклеенный на моего пропавшего брата ради выяснения инцидента, не имевшего логического объяснения. Я попытался рассказать им о громком треске, который я услышал, но они проигнорировали меня. В конце концов, на чистой, безупречной поверхности пруда Чилтон никогда не было такого разрыва.

Эти ужасные воспоминания о том зимнем дне, должно быть, постепенно теряли свою силу с течением времени, ибо, если бы они сохранили свою ясность, может быть, это не повторилось бы снова… лет через двадцать.

Двое моих детей любили кататься на коньках. Они были намного моложе, чем я был, когда я только начинал. Кевину было семь, а маленькой Келли пять с половиной. Всё, что они когда-либо знали, это большой крытый каток в городе, поэтому я подумал, что для них будет настоящим удовольствием покататься на коньках на старомодном открытом пруду. Если бы я только знал, что наша маленькая поездка за город закончится трагедией, я бы отдал их коньки Армии Спасения и запретил им заниматься спортом. Но с возрастом мои юношеские воспоминания притупились, и мы поехали.

В то декабрьское утро пять лет назад было пасмурно, когда я, взявшись за руки, вёл сына и дочь через поле к пруду Чилтон. Он выглядел точно так же, как и в тот день много лет назад. Дети от волнения разошлись. Они были у края пруда и уже были на коньках, когда я их догнал.

— Давай, папа! — позвала маленькая Келли.

Она взяла брата за руку, когда они ступили на только что затвердевший лёд.

— Просто дай мне зашнуровать, и я буду там, дорогая.

Я снял туфли и потянул узел, соединявший мои коньки. Улыбка скользнула по моему лицу, когда я услышал, как они счастливо смеются, звуки стали о лёд приближаются, а затем стихают, когда они неторопливо кружили вдоль и поперёк крошечного пруда.

Я уже собирался сунуть ноги в коньки, когда услышал это.

Треск!

На этот раз никакие заросли не заслоняли мне обзор. Мои глаза блеснули на мёрзлой земле у моих ног, на пруду Чилтон. На этот раз в пруду действительно образовалась трещина, очень большая трещина в самом дальнем конце. Но я не мог видеть ни одного ребёнка.

Подождите… Я действительно видел — то есть мне казалось, что я видел — одну руку в рукавице, протянутую, торчащую из-под уровня льда. Потом она затонула и исчезла. Я побежал, крича и в носках, по холодной поверхности пруда для катания на коньках. Когда я добрался туда, я обнаружил, что отверстие намного меньше, чем казалось на первый взгляд.

— Кевин! Келли!

Я закричал, глядя вниз в тёмную воду. Я ничего не видел внизу. Я уже собирался сбросить свою парку с меховым воротником и нырнуть вслед за ними, когда произошло нечто странное.

Лёд на краю трещины, казалось, восстанавливался. В ужасе я наблюдал, как отверстие уменьшилось до размеров нескольких футов, а затем и дюймов. Затем с хрупким хлопком лёд полностью зажил. После этого всё казалось мне размытым. Я помню, как побежал к дому Чилтонов, вернулся к пруду с Джаспером, вооружившись нейлоновой верёвкой и одеялами. Я помню, как сильно поспорил с Джоном Ридом, шерифом округа Мерфи, о том, что произошло.

— Но лёд не сломан, — повторял он.

— Он закрылся, — попытался я сказать ему. — Он замёрз или что-то в этом роде… но они там внизу!

Шериф и Джаспер переглядывались с сомнением, когда я снова случайно посмотрел на лёд и увидел…

Мне говорят, что у меня был нервный срыв. Я почти ничего не помню, как раньше, когда я был ребёнком. Есть тревожные образы моей жены Джессики, которая бросается на меня в ужасной ярости, царапает мне глаза и называет меня «ублюдком-убийцей!» Есть и другие образы чистого, белого места, где люди в халатах бродят, как зомби, накаченные торазином… оттенки «Пролетая над гнездом кукушки». Через три года я начал возвращаться из моего тёмного путешествия разума… начал примиряться с невозможностью того, что, как мне казалось, я видел в тот ужасный зимний день.

В 2018 году меня отпустили. Я был диагностирован как параноидальный шизофреник, но никакого реального вреда никому… если я буду продолжать принимать лекарства. В день освобождения я обнаружил, что мне не к чему возвращаться. Моя карьера архитектора была подорвана, и Джессика развелась со мной через шесть месяцев после того, как это случилось, забрав все активы, всё имущество. Я вышел на улицу и стал одним из бездомных. Но когда наступила зима, я не отправился в приюты в центре города вместе со всеми остальными. Вместо этого я поехал автостопом за город… обратно в округ Мерфи.

Я шёл просёлочными дорогами, пока не пришёл к дому Чилтонов. Накануне выпал сильный снегопад, и ночные заморозки затвердели в пруду. Несколько детей были там, смеясь и катаясь на коньках весь день. Что-то внутри меня оборвалось. Я отбросил свой рюкзак и побежал к ним, размахивая руками и бессвязно крича. Испугавшись, они побежали домой.

Джаспер Чилтон защитил меня, когда шериф приехал проверить сообщения о психе на пруду Чилтон.

— Он никому не причинит вреда, — сказал ему Джаспер.

Шериф Рид не был так уверен. Констебль всегда подозревал, что я убил собственных детей, хотя у него никогда не было вещественных доказательств, подтверждающих это. Джаспер сказал мне, что через год после того, как я попал в психиатрическую лечебницу, законник и его заместители весной проверили весь пруд, просто на тот случай, если там действительно могли быть тела. Но всё, что они вытащили из донного ила крючками и леской, — это старое корыто для воды и кусок трубы.

Джаспер дал мне работу по дому, скорее из жалости, чем из-за чего-то ещё. Я пообещал больше не беспокоить детей, и он поверил мне на слово. Я делаю свою работу хорошо, и мои мысли блуждают только тогда, когда снежные тучи заполняют небо Теннесси, словно циновки из грязного хлопка, а синоптик предсказывает минусовую температуру. Джаспер никогда не ругает меня, когда я отвлекаюсь от своих дел и стою, уставившись на коровий пруд, наблюдая, как зимний бриз кристаллизует мутную воду.

Иногда я остаюсь там всю ночь, просто наблюдая, зная, что утро принесёт звук детского смеха и стальной звон коньков на юношеских плечах. А иногда, когда лунный свет падает прямо на пруд, я вижу, как они смотрят на меня из холодной воды… крошечные, опухшие лица с мёртвыми, рыбьими глазами… и я кричу и топаю по замёрзшей поверхности с яростью сумасшедшего.

Но лёд держится крепко.

ПУТЬ РАЗВРАТА

— Мы заблудились.

Фред Барнетт не хотел в этом признаваться, ни вслух, ни при ней, но отрицать это было просто невозможно. Они уже довольно давно ехали по этому пустынному участку заснеженной сельской дороги, проезжая милю за милей, не видя никаких признаков цивилизации, кроме нескольких ветхих фермерских домов и таких же ветхих хозяйственных построек.

— Я говорила тебе это час назад, — фыркнула Агнес с пассажирской стороны Chevrolet пятьдесят первого года. — Хотя я не должна удивляться. Предоставить тебе возможность превратить простую девяностомильную поездку в бессвязный исход в неизвестность. Клянусь, Фред, ты не смог бы найти свою собственную задницу, даже если бы у тебя был компас и дорожная карта.

Худое лицо Фреда покраснело от смущения.

— Пожалуйста, Агнес… не при детях.

Но его жена не оставила его в покое.

— А почему не при детях? — спросила она. — Они имеют такое же право, как и все остальные, знать, какой полный идиот их отец.

Как обычно, Фред ничего не сказал в опровержение. Он избегал смотреть на женщину, сидевшую рядом с ним, на женщину, о которой он когда-то серьёзно думал с точки зрения любви, преданности и, помоги ему Бог, даже похоти. Он не хотел видеть её здоровенную фигуру с толстыми конечностями, сидящую там, наказывающую пружины двухцветного многоместного сиденья Chevrolet. Он также не хотел видеть выражение самодовольного неодобрения на её пухлом коровьем лице. Вместо этого он направил нервный взгляд в зеркало заднего вида. Дети, два мальчика по имени Тедди и Роджер, сидели, погрузившись в свои комиксы, не обращая внимания на унижение, которое их старик терпел от острого языка их властной матери. Или, может быть, они действительно слышали, что они говорили, и просто игнорировали это. Всё это они уже слышали много раз. Возможно, выходом для них было уткнуться носом в бумажные страницы с раздутыми диалогами и ярко нарисованными картинками. Метод психологического побега, чтобы не сойти с ума.

Фреду хотелось иметь такое убежище, но его не было. С тех пор, как восемь лет назад он женился на Агнес, продавец обуви не мог найти покой. Каждый час бодрствования проводил на передовой, с горечью проглатывая одну жалобу за другой: неудовлетворённость мизерной зарплатой Фреда, выдвижение администрации Эйзенхауэра (Агнес «не любила Айка»), и ворчание, потому что мальчики оказались парочкой «странных бездельников», как и их отец. Конечно, Фред просто послушно кивал на каждое резкое слово, произносил заученное «Да, дорогая» и съёживался под её презрительным взглядом, который был на её массивном лице, как два крошечных чёрных шарика, погруженных глубоко в кадку с салом.

Теперь он снова был под гнётом её гнева, когда он бродил по зимним просёлочным дорогам, понятия не имея, где они находятся.

— Есть какие-нибудь предложения? — спросил он её, отчаянно пытаясь сдержать сарказм в своём голосе. — Ты же знаешь, я никогда раньше не был у твоего брата Бена. Я даже никогда не был так далеко на севере штата.

Агнес, казалось, немного успокоилась, приняв недостатки своего мужа как бремя, которое нужно терпеть, по крайней мере, в то Рождество 1954 года.

— Просто продолжай ехать, а в следующем доме, который увидишь, остановись и спроси дорогу.

— Да, дорогая.

В его словах не было никакого чувства. Теперь они были просто рефлекторным действием, как вздрагивание от кулака хулигана.

Фред поехал дальше. По обеим сторонам узкой заснеженной дороги тянулись мили заброшенных сельскохозяйственных угодий. Некоторые из них были пустыми полями, уже неиспользуемыми, некоторые — густыми сосновыми лесами и болотами. Вокруг царила такая атмосфера отчаяния и безнадежности. Это была земля, не знавшая ни процветания, ни радости, ни шансов стать чем-то иным, кроме того, чем ей суждено было стать навеки — унылой и бесцветной пустошью.

Земля такая же безжизненная, как территория неспокойного духа Фреда.

Агнес сосала леденцы с лимоном, которые купила перед отъездом из Милуоки, и крутила ручку радио, пока из динамика не загрохотала песня Хэнка Уильямса. Тедди и Роджер хихикали и ахали над своими комиксами и прихлёбывали из почти пустых бутылок Nehi Grape, купленных в семейном бакалейном магазине в тридцати милях назад.

А Фред ехал… ехал и ехал.

Наконец что-то появилось среди заснеженных полей и буйного леса. Одинокий фермерский дом стоял в сотне ярдов от края проезжей части вместе с разбросанными покосившимися постройками: амбаром, курятником и туалетом. Однако сначала он не замедлился просто потому, что место выглядело совершенно заброшенным. На подъездной дорожке не было машин, окна дома казались тёмными и зашторенными, а те немногие части сельскохозяйственной техники, что остались во дворе, выглядели так, как будто они давно заржавели и стали бесполезными. Но Агнес было не так легко убедить.

— Останавливайся! — сказала она, положив мясистую ладонь на его тонкую руку.

— Похоже, это место пустынно, дорогая. Я не думаю, что там кто-то живёт.

— Ну, всё равно проверь, — настаивала она. Её пальцы впились в маленькую мышцу, которой он обладал, вызывая всплески боли в его плече. — Я устала бродить по этой богом забытой стране.

Он кивнул, сказал «Да, дорогая» и съехал с дороги на подъезд к уединённой ферме. Мальчики сзади отбросили свои комиксы и вытянули шеи, чтобы посмотреть, куда их заведёт внезапный обходной путь.

— О, да это чисто… — сказал Роджер. — Дом с привидениями!

«Да», — подумал Фред.

Это было именно так, как это выглядело. Дом, населённый только призраками, духовными остатками неживого. Когда он припарковался недалеко от здания и поставил Chevrolet на стоянку, Фред осмотрел его из тепла и безопасности автомобиля. Это был типичный пример среднезападного фермерского дома — двухэтажный, обшитый белой вагонкой, с двускатной крышей и выступом крыльца, покрытым одеялом нового декабрьского снега.

Он рассматривал окна со своего наблюдательного пункта. Некоторые были обшиты досками или покрыты листами толя, а другие были просто закрыты ставнями или жалюзи. Узкое крыльцо было пустым. Никакие живописные кресла-качалки или романтические подвесные качели не украшали его, только голые половицы и обветренная входная дверь без сетки.

Агнес ткнула его мясистым локтем в рёбра.

— Ну, что же ты ждёшь? Выйди и спроси.

— Я действительно не думаю, что здесь кто-то есть, — сказал он ей, зная, что спорить об этом бесполезно.

— Послушай меня, — сказала Агнес таким голосом, который сообщил ему, что ей лучше не перечить.

Фред пожал плечами и, открыв дверь, вышел на холодный послеполуденный воздух.

— Можно я пойду с ним, мама? — спросил Тедди. — Я должен пописать.

— Я тоже хочу, — Роджер натянул пальто и настоящую енотовую шапку Davy Crockett. — Очень сильно.

Агнес нахмурилась, отчасти из-за отвращения, а отчасти из-за слишком кислого лимонного леденца.

— Хорошо, идите. Но вам лучше заниматься своими делами и делать это правильно. Это определённо последний пит-стоп, который мы делаем, пока не доберёмся до вашего дяди Бена.

Мальчики вылезли из машины и присоединились к отцу, который шагал по вязкому снегу и медленно шёл к крыльцу дома.

— Держу пари, там призрак, — сказал Тедди. — Человек без головы, который носит с собой окровавленный топор, ищущий новую башку взамен потерянной.

Роджер хихикнул от удовольствия.

— Нет, даже лучше… плотоядный упырь, который раскапывает кладбища и взламывает гробницы.

Фред оглядел детей, которые перебежали двор и запрыгнули на крыльцо.

— Вам, мальчики, лучше было остаться в машине.

— Нам надо пописать.