Помоги проекту - поделись книгой:
Он достал из морозильной камеры контейнер с замороженной едой, сунул его в микроволновку. Пока нехитрый обед разогревался, уставился в окно тоскливым взглядом. Сумерки. То ли утро, то ли вечер. Какая разница? Все затмевала голографическая реклама.
Вытащив из печи контейнер, он начал торопливо поглощать содержимое, имевшее вкус мяса и картофельного пюре. Если верить официальной информации, искусственная еда была обогащена витаминами и минералами в «идеальном для здоровья» сочетании. По себе Максим этого не ощущал. В свои тридцать лет он выглядел, честно говоря, не очень. Да и самочувствие было так себе. Утешало лишь то, что большинство его ровесников выглядело не лучше. Хотя что там ровесники, плевать ему на ровесников — как говорится, каждому свое. Но если о своем, то и Ирина, пожалуй, выглядела не лучше. А самое главное, карлик выглядел еще хуже. Макс тяжело вздохнул. Как же много он вложил в этого долбаного карлика! Можно сказать, отдал ему лучшие годы жизни — и пока все без толку.
От невеселых мыслей отвлек сигнал чипа, сообщивший о готовности загрузить новые приложения. С этим Максим не торопился. Пару раз он попадал на деньги и в неприятные ситуации, поимел опыт (вернее, опыт поимел его) и потому решил немного подождать.
Он уже доедал, когда на кухню неожиданно приплелась Ирина. Всматриваясь в бледное и отстраненное лицо подруги, Макс пытался припомнить, сколько же они не виделись — двое суток? трое? Их биоритмы не совпадали, но, что гораздо важнее, по-видимому, их статус в «ReLife» был совершенно разным. Он не знал, за кого она живет. Они давно договорились, что будут держать это в тайне. Им казалось, что подобная обоюдная щепетильность свидетельствует о взаимном уважении. А кроме того, так интереснее. И действительно, интерес Макса порой зашкаливал — в частности, когда он прикидывал, не живет ли Ирина, например, за Маркияна…
Снова включилась микроволновка. Максим поискал тему для разговора, но так и не нашел. Ирина вообще не парилась по этому поводу. Разбирая пальцами спутанные волосы, она то и дело зевала. Пахло от нее далеко не фиалковой свежестью. Справедливости ради: Макс догадывался, что и от него пахнет не лучше. Соображал минуту, не принять ли душ. Решил, что примет после следующего выхода. Заодно сэкономит на счете за воду. Посетить сортир? Не критично. Тем более что у него кресло с мочеприемником.
Он поспешно доел и выбросил контейнер в утилизатор. Ну все, пора. В очередной раз Тузик находился на волосок от гибели. Это придавало существованию Макса остроту, которой ему так не хватало и которая скрашивала здешнюю серость, озаренную голографическими миражами. Промычав на прощание что-то невнятное, он отправился в свою игровую комнату. Пока шаркал по линолеуму, мысленно уже погружался в «ReLife». И у него было о чем подумать. Чего он не мог постичь ни раньше, ни сейчас, так это куда девается время других обитателей, пока Тузик висит на паузе. Ни о какой синхронности выхода и входа, конечно, речи быть не могло. Сам карлик никаких пауз, остановок и швов не замечал: его субъективное время и связанные с ним события текли непрерывно. Мысль о том, что все остальные персонажи полностью сгенерированы системой и не имеют хозяев, которые за них живут, отдавала мегаломанией. Во всяком случае, приготовившись жить за карлика, Максим был совершенно уверен, что вернется в ту же точку времени и пространства, где произошло сохранение, и в трейлере его будет ожидать цыган Маркиян — такой непредсказуемый… и, получается, такой послушный воле создателей «ReLife»? Надо подумать об этом, когда он окажется там. Вот еще одна необъяснимая штука: карлик Туз был гораздо умнее Макса и гораздо больше склонен к размышлениям, своевременным и не очень.
Фаза 2/3
— Ну его на хер, — сказал Тузик, бросая карты и тщетно пытаясь изобразить досаду на перекошенном личике, которое и без того явно принадлежало существу, обиженному на природу. — Что-то сегодня не прёт.
«Как и всегда», — мог бы он добавить, если бы имел склонность жаловаться врагам на жизнь.
Несмотря на то что приближался финиш забега и от истошных воплей едва не плавился телеящик, Маркиян впервые за долгое время оторвал взгляд от экрана и подозрительно уставился на Тузика.
— Ты где был? — спросил он мрачно. Вертикальный шрам на его роже полиловел, и карлик снова сжался в ожидании худшего. Он сохранил «воспоминание» о последней смерти, как и о предшествовавших ей смертях, однако все они были отменены, чем-то напоминали кошмары, едва не ставшие вещими снами, и принадлежали нереализованным вариантам будущего. Парадокс? Ничуть, если не цепляться за наивные стереотипы Максима. Но и радоваться рано. Дважды сдохнуть за несколько минут — это, пожалуй, многовато, не так ли? Не угодить бы в патовую петлю. Тогда путь один — на понижение статуса. А самое худшее в понижении статуса то, что всегда есть куда падать. Вселенная «ReLife» могла стать для любого из своих обитателей вселенной бесконечного унижения.
Оставалось цепляться за выбранную роль до последнего. Удивиться сильно и искренне. Тузик очень старался.
— В каком смысле? — спросил он. Кадык его предательски дрогнул.
— Гребаная мелочь! — Цыган извлек бритву — слава богу, на этот раз сравнительно медленно. — Или ты расскажешь мне, как ты это сделал, или…
Тузик не дослушал до конца — он и так знал, какова альтернатива. Поэтому вскочил и бросился к выходу, поздравив себя с тем, что предусмотрел вероятность срочной эвакуации. С некоторых пор он садился поближе к двери фургона и зорко следил за тем, не заперта ли она.
Как ошпаренный вылетел он в прохладу ночи, скатился по ступенькам и побежал, провожаемый затихающими проклятиями Маркияна. Было, правда, еще нечто в звуковой палитре — нечто, беспокоившее куда больше матерных испражнений по его адресу. Он не сразу осознал, что именно, однако от бега на свежем воздухе паническая неразбериха в голове улеглась, и Тузик вспомнил последнее, о чем возбужденно вещал комментатор. Победил жеребец по кличке «Глаз урагана». И ни слова про кобылу «Весна придет».
Фаза 2/4
В последние годы Счастливчик все чаще задавался вопросом, не заключена ли в его прозвище ирония судьбы, а если так и есть, то когда эта ирония наконец обнаружится. Когда он заплатит по счетам. Когда почует, как пахнет жизнь с другой, так сказать, стороны. Ведь нельзя же отпускать столько счастья в одни руки. И дело тут не в забавной абстракции под названием «справедливость», а попросту в нарушении того, что здравый смысл полагает вероятностью.
Оказалось — все можно. Счастливчику уже стукнуло пятьдесят, и по-прежнему ничто не омрачало его горизонты — ни внутренний, ни внешний. Прекрасная жена, внимательная, покладистая и красивая, отличные детишки, не лишенный интереса бизнес себе в удовольствие, денег куры не клюют и при этом не достают ни бандиты, ни правительство. В общем, он не дождался расплаты и понял, что, скорее всего, не дождется. А поскольку к тому времени он испытывал острое (и кислое на вкус) отвращение к жизни и ко всему роду человеческому, включая, конечно, себя, он решил сделать то, на что сука-судьба неспособна. То есть нехорошо пошутить вместо нее.
Дабы реализация намеченного приобрела эстетическую завершенность, Счастливчик собрал, что называется, полный комплект. Он отправлялся в последний путь, погруженный в пролившиеся на него жизненные блага по самое не могу. Вероятно, из-за пресыщения он давно потерял способность наслаждаться ими. Он вел машину и вполуха слушал щебетание жены. Она его раздражала, несмотря на то, что не ленилась при случае вставить комплимент его внешности или (завуалированно) потенции. А как насчет знаменитой женской интуиции? То ли он, Счастливчик, хорошо маскировался, то ли интуиция все-таки несовместима с глупостью. Он был далек от мысли, что происходящее между ним и женой — издевательская игра. Ей не доставало утонченности для столь изощренной мести. Кроме того, он давно понял, что в случае тотального разочарования она почти наверняка выбрала бы для себя что-нибудь мазохистское, роль униженной и обреченной, может быть, даже связанную с неоднократными попытками самоубийства. Таким вот образом некоторые цепляются за жизнь, которую считают настоящей. Счастливчик ни в коем случае не осуждал ее — у каждого своя стратегия выживания или наоборот — поиска и движения к смерти, которая окажется окончательной. Он даже сочувствовал ей, но без проблеска собственной вины или раскаяния.
Счастливчик бросил взгляд в зеркало. На заднем сиденье его умненькие детишки играли и обучались одновременно, совмещая, как положено, приятное с полезным. Он никогда не хотел иметь детей, но, в отличие от многих, мог себе их позволить и дважды уступил желаниям супруги ради сохранения семейной гармонии. Сейчас дважды папочка испытывал к своему потомству смесь кровной животной привязанности и человеческой брезгливости, как к химерическим созданиям, не вполне легитимным порождениям внутричерепной тьмы. Даже не интересно, кто живет за них — надо быть совсем уж инфантильным кретином, чтобы добровольно согласиться на такое. А если речь не идет о добровольном выборе, тогда тем более. Ничего лучшего, чем рабская зависимость от родителей на ближайшие годы, они не заслуживали бы. Но скоро Счастливчик освободит их.
Открылся вид на озеро. Потрясающий пейзаж, дух захватывает, на грани неправдоподобия. Даже жену проняло, и она замолкла, глядя вдаль расширенными глазами. Если бы существование сводилось к созерцанию красот природы и потреблению искусства, можно было бы и подзадержаться. Но подкрадывается старость, и вскоре ты уже смешон и жалок, прежде всего в собственных глазах, так что лучше разобраться с этим, пока не выжил из ума или не начал ходить под себя.
Фаза 2/5
Пробежав стометровку, Тузик оглянулся — погони не было. Цыган мог прирезать под воздействием мгновенного порыва, но был отходчив и не слишком скор на ногу, поэтому карлик не первый раз спасался бегством, предпочитая позор — смерти. Он отдышался и решил прогуляться, дабы проветрить мозги и, если получится, обдумать странности случившегося с ним за последние минуты.
Пологий озерный берег, вблизи которого расположились балаган и трейлерный парк, как нельзя лучше подходил для прогулок. Стояла теплая летняя ночь, в небе было тесно от звезд, а доносившаяся от костра песня могла бы навеять тоску по любви, если бы у Тузика хватало наглости — при его-то внешности! — тосковать по чему-то в этом роде. И все-таки иногда хватало. Как иначе объяснить то щемящее чувство, горечь по поводу ускользающей жизни, которые он испытывал при виде красивых и печальных девушек? Веселые девушки ничего подобного в нем не вызывали — обычно они смеялись, как водится, над маленьким уродцем. Веселых девушек Тузик всячески избегал.
Шагая вдоль берега, он, впрочем, думал не о девушках, тем более что песня вскоре замерла вдали. Маркиян спросил его: «Где ты был?» — и значит, его отсутствие после момента сохранения не осталось незамеченным. Образовавшийся зазор явно совпадал с паузой между его, карлика, смертью и очередным возвращением. Это противоречило тому, что Тузик до сих пор знал о «ReLife». Раньше, сколько бы ни длилась пауза — секунду, минуту или десять часов, — никаких зазоров или запаздываний не возникало, а другие персонажи вели себя так, словно вообще ничего не произошло. Теперь же цыган повел себя иначе, более того, изменился ход других событий — вместо кобылы победил жеребец. А это уже нарушение закона сохранения информации.
В прежде цельной и отлично выглаженной ткани появилась прореха, оттого и весь «костюмчик» уже не казался хорошо скроенным. И Тузика почему-то всерьез беспокоил вопрос, будет ли прореха расползаться далее или затянется бесследно. Останется одиночной ошибкой или сделается фактором причинно-следственной и временнóй непредсказуемости, которая до предела усложнит и без того нелегкую (а если сказать прямо, то поганую) жизнь маленького жалкого человечка. Может, попытаться извлечь из этого пользу? Он был не настолько самонадеян. И все же. Не мешало бы поэкспериментировать с сохранением и паузой. Но не сию секунду. Тузик предположил, что подобные опыты ради чистоты результатов надо проводить в более критических условиях. Сейчас ему ничего не угрожало. Более того — как будто ничего и не происходило. Только звезды дрожали в черной воде, когда озеро поеживалось от прохладного ветерка.
Фаза 2/6
А вот и дом на берегу озера. Идеально вписан в пейзаж, выглядит его неотъемлемой частью, чего и добивался архитектор. Райское местечко, и, стало быть, вполне пригодно для адских дел. Когда благоверная отправилась на второй этаж, чтобы проветрить спальни, Счастливчик вручил детям заранее приготовленные подарки. Сыну — пистолет с полной обоймой, дочери — колоду таро. Пусть потом никто не скажет (а Счастливчик в ближайшие часы не подумает), что он не предоставил судьбе шанса все разрулить по-своему. Если бы мог, и вовсе подсунул бы ей крапленые карты, ну а так сойдет и таро. Колода, кстати, недешевая, эксклюзивная, намалеванная лично какой-то ведьмой, повешенной за убийство в одна тысяча… он не помнил, каком году, да и не очень внимательно слушал букиниста, всучившего ему документ, который подтверждал подлинность колоды. Счастливчик был уверен, что ни хера эта колода не работает, но… дочка когда-то попросила, отчего же не исполнить детскую прихоть. Если верить воспоминаниям, его родители ни в чем ему не отказывали, и самовлюбленным болваном он вроде бы не стал.
На краю поля зрения замигала красная точка. Он догадывался, что это означает, но все-таки открыл и посмотрел сообщение системы. Его предупреждали о том, что он не сохранялся уже — о ужас! — четыре тысячи восемьсот пятьдесят три часа восемнадцать минут. Он прикинул, случайно ли предупреждение появилось именно сейчас, когда он дал сыну заряженную пушку. Наверняка нет. И он, конечно же, не сохранился. Играем дальше.
Он отправился к деревянному настилу у самой воды. Уселся в шезлонг и долго смотрел на зеркальную гладь озера, которую изредка морщил ветерок или проклевывала рыба. Отражения птиц напоминали о том, что реальность — всего лишь видимость. Какая же тоска, мать вашу. Он ждал знамения. Ну хоть какого-нибудь. А иначе совсем скучно жить.
Появились лодки. На них были люди в слишком ярких, на вкус Счастливчика, одеждах и широкополых шляпах. До его слуха донеслись звуки аккордеона. Вот и знамение. Он вспомнил про ежегодную ярмарку, что обычно проходила в этих числах на противоположном берегу озера. Вспомнил он и про цыгана-торговца из передвижной лавки, который кое-что ему обещал. Невзирая на степень доверия, точнее, недоверия, Счастливчик до сих пор всегда получал обещанное, иначе не звался бы так и не оправдывал прозвища. Поэтому он не сомневался, что цыган не только узнает его год спустя, но и приберег для него обещанную штуковину. Назначенная цена была заоблачной, но, если легенда не врет, оно того стоит.
Кстати, любопытным типом показался ему этот торгаш, и любопытство Счастливчика пока не удовлетворено. Как же его звали? Кажется, Маркиян. Да, так и есть. Не самое распространенное имя, поэтому напрочь забыть трудно. То, как по версии цыгана называлась сама штуковина, для Счастливчика не имело особого значения. Убийца, мать их, сновидений! До смешного претенциозно. Счастливчик не нуждался в такого рода лекарствах, да и ни в каких лекарствах вообще. Здоровый и крепкий сон без всяких блужданий в собственном психподвале — одна из главнейших привилегий настоящих избранников судьбы.
Он подождал до вечера, но ничего не случилось. Прогулялся по лесу, вкусно поужинал, послушал музыку, почитал книгу. Скука смертная. Как он и предполагал, ни пистолет, ни колода не сработали. Судьба не пожелала играть против Счастливчика, несмотря на то, что он сам вручил ей пару джокеров. Но так даже интереснее — теперь он, конечно, предпочел бы действовать по собственному плану, чем обнаружить под конец, что все-таки существует чужой, посторонний план, а он — всего лишь одна из фигур на доске.
Когда начало темнеть, он отправился на ярмарку.
Фаза 2/7
Карлик добрел до небольшой бухты. На возвышенности стоял дом, погруженный в темноту. Лодочный причал выступал на несколько метров от берега. Перевернутая лодка лежала на песчаном пляже. Тузик ощутил уют этого места. Слегка притомившись от ходьбы и угнетенный проблемами, он уселся на песок, привалился к корпусу лодки, откинул голову и стал смотреть в звездное небо.
Симфония сфер, неслышная ухом, тотчас сотрясла его уродливое тельце. Вибрация была столь мощной, что карлик испытал нечто вроде экстаза. Это переживание не принесло освобождения или хотя бы радости, зато многое прояснило. Будто близорукое внутреннее зрение вдруг сделалось нормальным и вместо расплывчатых пятен возникла четкая картина. И тем сильнее поражала человеческая слепота. «Что же вам еще нужно, суки? — думал он. — Разве вот
Возможно, он задремал, придавленный тяжестью свалившегося откровения, а затем и рухнувшими, точно взорванное здание, возвышенными размышлениями. Во всяком случае, наступила бархатная тишина, которую вдруг нарушили посторонние звуки. Тузик мгновенно продрал глаза и напрягся — слишком он привык к враждебности всех и вся. Ночь утратила очарование, будто с голого тела сдернули одеяло — он снова был один на один с холодом. И находился, между прочим, в чужих владениях. Оставалось либо бежать, либо затаиться и уповать на то, что не заметят. А если спустят собак? Эх, как можно быть таким беспечным…
Пока он себя бичевал, стало ясно, что некая парочка неспешно спускается от дома к причалу. Вскоре Тузик услышал разговор.
— …Прошу тебя, подумай еще раз, — увещевал молодой женский голос.
— О чем? — вопрошал саркастический мужской.
— Хотя бы о нас. Обо мне. О детях. Ты сам говорил: может случиться что угодно.
— Давно пора хоть чему-нибудь случиться! Тебе не надоел вид из окон на это гнусное болото?
Женщина замолчала — то ли сочла спор бесполезным, то ли аргумент был поистине неотразимым.
«Вот, — подумал карлик с горечью, и его мысли понеслись по спирали возмущения. — Вроде нормальный мужик. Имеет дом на берегу озера. Имеет бабу. Имеет детей. Ему мало. Ему много. Ему скучно. Он, мать его, желает, чтобы хоть что-нибудь случилось! Ему кажется, что он живет в болоте. А где же в таком случае живу я?!»
Всякий непредвзятый наблюдатель признал бы, что Туз — бедная жертва своей уродливой наружности — обитает не просто в трясине, а в настоящей клоаке, где обречен на унижения, одиночество, непонимание и, главное, на смерть, что случается время от времени. Следовательно, ему отказано даже в последнем утешении… От жалости к себе карлик едва не разрыдался. Хотелось закричать: «Поменяйся со мной, мудила!» — но смелости, конечно, не хватило. Да и зачем? Кто же, будучи в своем уме, поменяется?
— И потом, — продолжал мужской голос. — С чего ты взяла, что случится непременно плохое?
— Какой же ты еще… дурачок, — тихо проговорила женщина. — Всегда случается плохое.
Тузик был с нею совершенно согласен, но его выстраданным мнением никто не интересовался.
— Не каркай. Расслабься, детка. Ну что, попробуем прямо сейчас?
— Если ты окончательно свихнулся, то пробуй где-нибудь подальше отсюда. И от меня.
— Ты не понимаешь. Если это и впрямь то, что я думаю, тогда, уж поверь, не имеет значения, подальше или поближе.
— Черт подери, избавься от этой вещи, — сказала женщина тоном, которым делают действительно последнее предупреждение.
— Дорогая, где же логика? Если я от нее избавлюсь, она может попасть в руки кому угодно, а значит, у тебя появится гораздо больше поводов для беспокойства.
— Выбрось в озеро.
— Ну уж нет. Я заплатил за нее столько, что хватило бы на новый «корвет».
— Лучше бы ты купил «корвет».
— Радость моя, ты повторяешься. Назови-ка лучше слово… из пяти букв.
— Иди к черту! — почти выкрикнула женщина и, судя по частым глухим шлепкам подошв, побежала к дому.
Мужчина тихо рассмеялся. Тузик не выдержал, встал на колени и осторожно приподнял голову над килем перевернутой лодки. И оказалось — таково уж было его карликово счастье, — что хозяин дома, причала, лодки и неведомого предмета смотрел прямо на него. Тузик дернулся вниз, но прятаться было поздно. Темнота не помогла — его заметили.
— Эй! — рявкнул незнакомец. — А ты еще кто такой?
Взгляд карлика метнулся в направлении удалявшегося силуэта. В сложных ситуациях женщины обычно его жалели, особенно немолодые и некрасивые. Пару раз это спасало от худших бед. Но сегодня, как видно, на чье-либо сочувствие рассчитывать не приходилось.
Тяжело захлопнулась дверь. Как случалось почти всегда, он остался один на один с более чем вероятной опасностью. То, что это было следствием собственного неизлечимого легкомыслия, лишь добавило пару плетей к его непрерывному самобичеванию. Какого черта он искал здесь, на темном берегу, вдали от балагана? Покоя и уединения? Похоже, он нашел только неприятности.
Пора сохраняться, подсказал внутренний голос, и Тузик поспешно сложил пальчики левой руки в соответствующую фигуру, в очередной раз показав фигу возможной смерти. Правда, при этом его грызла подспудная мысль, что однажды за все «фиги в кармане» придется держать ответ.
Тем не менее, сохранившись, он испытал некоторое облегчение. Теперь можно и рискнуть всем, точнее — почти всем. Он вскочил и приготовился дать деру, хотя Тузик, дающий деру, напоминал бультерьера, который пытается бежать на задних лапах. Далеко он не убежал. Позади что-то неприятно щелкнуло. Тузик поискал в памяти, но не нашел других вариантов того, что мог означать этот звук, кроме передернутого затвора. В подтверждение раздался приказ:
— Стоять!
Тузик остановился. Выстрелом в спину его еще не убивали, однако новизна впечатлений в данном случае не привлекала. К тому же он успел сообразить, что, если его все-таки пристрелят, то по возвращении все равно придется предстать перед незнакомцем (хоть лицом к лицу, хоть демонстрируя ему свой зад), поэтому лучше использовать последний шанс — может, выйдет не так болезненно для тельца или для самолюбия. Повернувшись, он застыл с поднятыми руками.
Мужчина направился к нему, явно ощущая себя не только владельцем территории, но и хозяином положения. Когда он приблизился на расстояние трех шагов, Тузик разглядел, что в руке у него не пистолет, а что-то другое, какой-то металлический цилиндр размером с небольшой огурец. Мужчина ухмылялся, и эта ухмылка не способствовала тому, чтобы карлик предпринял повторную попытку к бегству. Не иначе, трусость и проклятое любопытство пригвоздили его к месту. Пятьдесят на пятьдесят. Может, такой пропорцией Туз и льстил себе немного, но он и в самом деле был не прочь узнать, что это за штуковина, которую счастливчик предпочел «корвету».
— Так-так-так, — сказал незнакомец. — Кто это к нам пожаловал?
— Я просто гулял… — начал лепетать Тузик, чуя пока еще невнятную угрозу. На это у него выработался изрядный нюх.
— Хм. Просто гулял, говоришь? Эх-э-э, да я ведь видел тебя в балагане!
Тузик пожал плечиками и кивнул. Лично он не понимал, как можно получать удовольствие, наблюдая за борьбой карликов в грязи, но находились люди (и притом в достаточном количестве), которые были готовы за это платить. Так он зарабатывал на жизнь, если, конечно, подобное жалкое прозябание можно назвать жизнью.
— Ну-ка, признавайся, цыган подослал?
Вопрос поставил Тузика в тупик.
— Хрен с ним, тем лучше, — помог ему незнакомец. Карлик не знал, чем это лучше, однако на сей раз засунул свое любопытство и язык поглубже. Оказалось, правильно сделал.
— Знаешь, что это? — Перед его носом появилась штуковина, смахивающая на кодовый замок, составленный из нескольких цилиндров. На каждом цилиндре имелись какие-то символы, возможно, цифры или буквы.
— Нет.
— Купил вчера в твоем балагане.
Теперь кое-что прояснилось. Речь почти наверняка шла о покупке в «Передвижной лавке редкостей» Маркияна. Это лишь усилило пессимизм Тузика, которого одолело предчувствие, что обладателю штуковины понадобился подопытный кролик. И он его нашел. Все правильно — жену и детей лучше держать подальше от предметов, купленных у цыгана.
Словно прочитав его мысли, незнакомец с прежней нехорошей улыбочкой принялся крутить цилиндры большим пальцем. При вращении те издавали тихое пощелкивание.
— Попробуем слово из шести букв? — «предложил» большой человек маленькому, который сделался еще меньше и с удовольствием вообще исчез бы.
— Я лучше пойду, — попросил Тузик.
— Иди, — согласился незнакомец, будто потеряв к нему интерес, и принялся составлять слово из букв на цилиндрах. У карлика возникла необъяснимая уверенность, что он мог бы угадать это слово с первого раза, но из суеверия боялся произнести его даже про себя. Однако произнес. Пакость, живущая внутри, заговорила из чувства противоречия.
Раздался последний щелчок шестого цилиндра. Тузику отчего-то вспомнились роторы шифровальной «Энигмы» — об этой
Больше он не успел ничего подумать или почувствовать — в той жизни. Тьма рухнула на него, как стена, но не погребла под обломками, а вобрала в себя, будто один из миллионов кирпичиков.
И он сделался тьмой.
Фаза 2/8
Макса вышибло из игровой консоли. Не впервые, пора и привыкнуть. Ну да, вроде бы очередная смерть, однако на этот раз что-то было не так. Какое-то багровое остаточное мерцание по краям поля зрения… будто он не отсоединился окончательно… словно зарницы надвигающейся грозы в нездешних небесах (а это сравнение уже явно из репертуара карлика, что дополнительно настораживало). Еще никогда такого не случалось. Максим растерялся и испугался. Он находился в своей игровой комнате, вне «ReLife», и в то же время частично остался там. Вот только какой своей частью? И где теперь «там»?
Насколько он знал, подобная диссоциация (еще одно Тузово словечко) была нарушением всех протоколов, правил и пользовательских соглашений — писаных и неписаных. Он, вневозрастной пенсионер, добровольно променявший часть своих гражданских прав на пожизненный «ReLife», чувствовал себя обманутым. И не просто обманутым, а угодившим в какую-то зловещую западню, глубину и коварство которой он даже не мог себе вообразить.
У него не на шутку разгулялись нервишки. Черт побери, никто не предупреждал, что после выхода можно оказаться в таком жутком состоянии! Хуже похмелья. А ведь он немало заплатил и продолжает платить — вот что особенно возмущало. Просто бесило. Однако что-то помешало ему немедленно ввязаться в разборку с теми, кто держал «ReLife». Наверное, все та же трудноуловимая неправильность. Где произошел сбой? В чем? Или, может быть, в ком? Может, он сам перегорел?
Не находя ответов, он поплелся в кухню, чтобы приготовить себе какое-нибудь пойло, то ли успокоительное, то ли возбуждающее — он и в этом пока не разобрался. Почти миновал дверь в комнату Ирины, и тут его будто дернули за невидимый поводок. Это был день (или была ночь) сюрпризов — впервые, сколько он себя помнил, Максима одолела сильнейшая потребность тотчас поделиться тем, что с ним произошло, и своими сложными ощущениями по данному поводу. А с кем он мог поделиться, если не с подругой, которая хотя бы представляет, о чем речь? Но для этого ее надо отключить от консоли. Да, это было бы грубейшим нарушением сложившегося кодекса отношений, вторжением в ее личное пространство, чуть ли не покушением на священную корову «чести-и-достоинства». Хуже, чем ворваться в запертый туалет. Он понимал разницу даже в состоянии фрустрации. В конце концов, в случае с туалетом он гарантированно обнаружил бы там писающую Ирину, а вот
И тем не менее он сделал это; страх и чувство потерянности оказались сильнее приличий. Распахнув дверь, он увидел привычный сумрак, усугубленный такими же, как у него, черными стенами. Ничто не отвлекало от «ReLife» женщину, покоившуюся в анатомическом кресле. Вот только игровая консоль испускала то же необъяснимое инфернальное мерцание, которому — Максим был уверен — просто неоткуда взяться. Никаких источников света в ней не имелось.
Оставалось предположить, что в его восприятии появился некий дефект. Значит, есть повод для срочного вмешательства (лишь бы не для
Придется ее разбудить. Разве не для того существуют близкие люди, чтобы было к кому обратиться в трудную минуту? Сейчас он в этом вдруг засомневался. Не мог припомнить, когда они обращались один к другому в трудную минуту. Может, раньше просто не случалось трудных минут? Что же, вот такая настала. Поэтому, милая, будь любезна, очнись, за кого бы ты там ни жила…
Он подергал ее за руку. Позвал тихо, потом громче. Погладил по щеке. Потрепал слегка. Наконец взял за плечи и встряхнул довольно неласково. Безрезультатно. Она ни на что не реагировала.
Максу сделалось еще более не по себе. Будто кто-то злонамеренно и подловато вышибал из-под него одну опору за другой. Прежде он и не подозревал, что его душевный покой зиждется на таких ненадежных костылях. Один из «костылей» сейчас лежал перед ним и явно был не в состоянии ничего подпереть. Это раздражало и даже злило.
Максим принялся будить Ирину всерьез. Почти реанимировать. После бесплодных усилий, испуганный как никогда в жизни, приложил ухо к ее груди. Прошли жуткие секунды гробовой тишины. Потом все-таки раздался нутряной удар — отголосок работы жизненно важной мышцы. Он обомлел, не зная, что означает сердцебиение с частотой несколько ударов в минуту. Кома? Анабиоз? Глубочайший сон за пределами этой жизни? Да какая разница, заметил язвительный внутренний голос. Ее все равно что нет. Максим остался один на один с проблемой, а он, в отличие от карлика Тузика, к такому не привык.
Во рту пересохло, но насчет попить он и думать забыл. Первейшей потребностью стало свалить проблему на кого-нибудь другого. Не поделиться — хватит, он уже пытался, — а именно свалить. Он чувствовал, что только после этого сможет разобраться со своим злосчастным карликом, занозой в… а кстати, в чем? Разве Тузик не был всего лишь эдаким канализационным устройством в его, Максима, душевной организации? Неужели даже виртуальные унитазы иногда засоряются? Ладно, к черту пока гнилую психологию.
В левом нижнем углу поля зрения, реагируя на его эмпатию, услужливо появился значок для вызова экстренных служб. Кого вызывать — амбуланс? Если Ирине поставят диагноз «игровое истощение», ее партнеру тоже не миновать карантина. Судя по странным эффектам, он поймал как минимум один из бесчисленных синдромов, связанных с длительным пребыванием в иной реальности. А это значит — прощай «ReLife» на долгие и пустые десять суток, а может, и навсегда. Туза автоматически спишут со счетов — в прямом и переносном смысле. Макс понял, что не вынесет этого. В очереди на следующего персонажа придется стоять года три, с него снимут статус вневозрастного пенсионера, и ему придется искать работу. Грязную работу в грязном мире за пределами квартиры. Почему-то это представлялось кошмаром и по-настоящему пугало, хотя он еще ни дня не работал. В глубине души он знал почему. В этой жизни, в отличие от «ReLife», не было опции сохранения. Каждый шаг был непоправим. И каждый шаг мог стать последним.
Поделиться книгой: