Убийца сновидений

Промежуточная фаза

Голиков никогда не подумал бы, что сможет заснуть в подобной ситуации, однако уже через несколько секунд ему неодолимо захотелось спать. Он рухнул на диван с безотчетной уверенностью, что проснется уже не здесь. Пес придавил брюхом его ботинки, будто пытался удержать своей тяжестью от дальнейшей беготни. Но сразу ускользнуть в сон Максу мешала заноза, засевшая в памяти. Этой занозой была половинка разделенного «анха», а побудительным мотивом, без сомнения, явилась тоска по женщине — утраченной, похищенной, отобранной у него. Изгнанной в чужие сновидения, брошенной в океан, полный акул. В результате Макс почти против собственной воли сунул руку в карман, нащупал «анх» и прижал к солнечному сплетению.

Его последняя мысль «наяву» была не из приятных: что, если так называемая смерть во сне — всего лишь неудавшийся побег?

Фаза 1/9

Что-то твердое ударилось о костяшки его правого кулака. Будто слепая рыба глубоко под водой. Или потерянный якорь. Нет, что-то угловатое и, судя по твердости, металлическое. Эта штука появилась из-за пределов территории, огороженной словами. Он слегка разжал пальцы, и предмет явно отреагировал на приглашение. Должно быть, еще один инструмент для взлома его гребаных мозгов. Прощальный подарочек от Монки.

Вот, уже по эту сторону. Знакомая тяжесть. Знакомые очертания. Пистолетная рукоять. Судя по тому, с какой уверенностью она скользнула в его руку, это было далеко не первое соприкосновение. Последовало крепкое объятие после долгой разлуки. Максу даже не понадобилось смотреть — рука сама узнала, приняла, сжала. Почти рефлекс, но не без сопротивления и попытки отторжения. Девятимиллиметровый «беретта». Старый знакомец. Еще одно нежеланное напоминание о прошлом. Нет, нечто куда большее, чем напоминание. Если когда-то, в темном и голом, как кость, Харькове 1996 года, «беретта» стал спасением, прямым и своевременным — секунда в секунду — посланием от ангела смерти, то теперь угроза не имела ни зримой, уязвимой для пуль плоти, ни хотя бы своего призрачного подобия. Разве что притаилась до поры где-то на не столь отдаленном перекрестке Календаря. И от этого пушка казалась приманкой из навсегда отравленного сновидения, провокацией бессмысленной бойни, неуместной деталью головоломки, которую не пристроишь никуда, кроме воспаленной памяти и зудящей ладони. Хуже того, рукоять была теплой и влажной, будто только что выскользнула из руки свежего мертвеца, но теперь пистолет по собственной воле сменил хозяина, и от такого «наследства» становилось тошно вдвойне, а мелькнувшая у Макса мысль о передаче эстафеты и вовсе опрокидывала в какую-то брезгливую безнадегу — будто вляпался в дерьмо, от которого не отмыться, потому что давно утратил всякое представление о чистоте. «Беретта» слегка поджаривал руку и в то же время будто приклеивался к коже. Есть вещи, на которых лежит проклятие, но однажды ты уже разделил эту тяжесть и после от них нельзя отказаться, их не отбросишь и не забудешь без риска навлечь на себя еще большее проклятие, еще более стремительное наказание, еще более безжалостную месть. Но Максим рискнул.

Пес напомнил о себе, просунув голову ему между ног и не сводя с него мутных глаз. Наверное, почувствовал, что вот-вот может оказаться брошенным в этом доме, а значит, поблизости от перекрестка и, что намного хуже, от Колодца теней. Макс лишний раз спросил себя, что делает с нами старость. Во всяком случае, это был уже далеко не тот Зомби, который дрался в одиночку на аренах собачьих боев во имя утоления человеческой кровожадности, жажды денег и тщеславия своего хозяина. И тем более не тот, что сражался во главе стаи одичавших псов в гораздо более страшных местах. Только это не означало, что о нем не нужно, как выразился бродяга, «позаботиться» — хотя бы в память о собственном прошлом.

Дом содрогнулся под новым натиском шквала, будто живое существо, в которое вонзил когти хищник. Пыль уже не кружила, а била из щелей плоскими струями. Казалось, еще немного — и дощатая стена не выдержит. Следующий же удар мог превратить ее в заряд щепок и гвоздей. Свет, и без того тусклый, сникал, словно в театре перед увертюрой. Возможно, нарастающий рев и был только вступлением к чему-то худшему. Брошенный на пол пистолет завибрировал, входя в резонанс с содроганиями постройки.

Монки помотал головой, будто отгонял надвигающийся морок, и поднял руки. Его выпрямленные указательные пальцы соприкоснулись. Потом он развел пальцы, нарисовал ими окружность на уровне головы, замкнув ее еще одним касанием. Голиков тотчас почувствовал себя так, словно очутился внутри прозрачной трубы, отгородившей его от рева, бушевавшего где-то снаружи, но теперь приглушенного. И через эту «трубу» вполне можно было слышать и говорить… если бы на подобную чепуху хватало времени. А теперь поздно даже звать на помощь, да и некого.

Глаза карлика вдруг выскочили из орбит, раздувшись в два мутных шара размером с настольный глобус. Макс невольно отшатнулся, но даже собственное движение получилось каким-то неестественным: сначала он почти не ощутил сопротивления, а затем спинка дивана превратилась в подобие огромной бархатной лапы, сжавшей его, будто тщетно трепыхавшуюся птичку. И совсем уж невероятным образом казалось, что эта лапа — продолжение руки карлика, который исчез из поля зрения Макса, но что теперь вообще можно было назвать его полем зрения? Он видел только искаженные тени, бегущие навстречу друг другу по поверхности (глазных яблок? планет-гигантов?) остекленевших сфер… затем взаимопроникающие кривые зеркала… отогнутый краешек пространства, за которым обнаружился еще один лист нездешнего календаря, второй, третий… Рев сменился оглушительным треском, и, похоже, трещало по швам само мироздание — правда, Голиков не находил в этом ничего удивительного; на его взгляд, оно и так простояло слишком долго, учитывая как плохо с ним обращались все эти доморощенные демиурги, философы и яйцеголовые, исподтишка гадившие по углам и подкапывавшие фундамент. Кожу покалывало тысячами раскаленных игл, и волосы на голове будто тлели, но это еще можно было кое-как терпеть. Макс ощущал себя деревом, которое нещадно обдирал злой осенний ветер, его плоть, за секунду до того поднявшаяся из земли и проросшая листьями, успела состариться, увянуть, сморщиться и сейчас уносилась прочь, точно стая летучих мышей. Кости, слепленные из черной глины, потрескались и начинали рассыпаться. Сам он пока оставался на месте, словно корни мертвого дерева еще не сгнили, но обветшавшая сеть сознания уже теряла медузоподобные обрывки воспоминаний, образы, голоса. Голиков не мог взять в толк, какого черта он до сих пор пребывает в неподвижности посреди хаоса; ему хотелось умчаться вслед за осыпавшейся плотью, но он угодил в «глаз» урагана и что-то его тут держало. Наконец выяснилось — что.

Снова появилось лицо карлика, теперь огромное, расплющенное, вывернутое и сильно растянутое по краям — в общем, не лицо даже, а маска размером с купол собора. Она трепетала и переливалась, будто северное сияние, приобретая постепенно перламутровый, а затем и лиловый оттенок. Вскоре она уже напоминала раковину, пронизанную лучами угасающего солнца… и стала складываться, как лист бумаги, ломаясь на грани, образуя ребра и углы, превращаясь в комнату, лиловую комнату без мебели, окон и дверей. Только два больших круглых зеркала висели на противоположных стенах, в каждом из них отражалась бесконечная галерея самоповторений. Соответственно, отражалось и бесконечное множество маленьких уродцев. Но вот незадача — собственного отражения Макс не видел. Это было что-то новенькое. Карлику все-таки удалось его удивить. А удивлялся он тому, что чувствует себя чертовски живым, вплоть до биения пульса в ушах и запястьях, и в то же время глаза говорили ему обратное. Он стал призраком, и чтобы убедиться в этом, достаточно было попытаться что-нибудь сказать. Он был почти уверен, что у него ничего не выйдет, — ведь его голосовые связки рассеялись там же, где и прочий унесенный ветром прах, — но услышал свой изрядно охрипший голос. Он издал вопль, нечленораздельный и безадресный, — голое и чистое, как первый крик новорожденного, свидетельство новой жизни.

После такого ему далеко не сразу удалось совершить перемещение — секунд через триста по времени, отсчитанному сердцебиениями. Вероятно, Монки все-таки помог ему в этом. Гипнотическое воздействие если и имело место, то осталось незамеченным. Причем Максим пребывал в полной уверенности, что длится прежнее сновидение. Во всяком случае, никакого перехода он не ощутил. Но только слепой не заметил бы, что на месте одного из зеркал теперь зияет темный провал. С необъяснимого изменения, подозрения в измене рассудка, ржавого привкуса во рту обычно и начиналась долгая дорога, ведущая к страху. Но если к дороге можно было привыкнуть, то страх оставался вечно юным, даже когда надевал старое морщинистое лицо.

Пес исчез. То ли очередная потеря, то ли жертва, случайная или злонамеренная, то ли приманка, сгнившая в несработавшем капкане. Сейчас Макс сейчас не мог позволить себе даже горечи или сожаления. Возможно, скоро ему придется заплатить за это. Или, наоборот, понять, что он избавился от груза, едва не утащившего его на дно, и только благодаря этому не захлебнулся.

Искаженные отражения карлика почти истаяли в зеркале на противоположной стене. Монки, похоже, спешил покинуть Лиловую Комнату, чем бы она ни была. Макс поднялся с дивана и приблизился к провалу. Не увидел там ничего, кроме первозданной черноты. При наличии воображения (а оно у него, к сожалению, сохранилось, хоть и изрядно пролеченное), дыра перед ним могла сойти и за Колодец теней. Макс спросил себя, какого оттенка юмор, на который он еще способен.

Из осторожности он оглянулся, обманывая себя в том, что у него еще есть выбор. Выбора не было. Комната сворачивалась у него за спиной, будто обрела лишние измерения, лиловый свет метался между гранями, погребенные заживо отражения угасали, оставляя дотла выгоревшую пустоту раковины, еще не раздавленной, но уже лишенной предназначения и подлежащей уничтожению. Не что-то материальное, а само отсутствие пространства выдавливало его туда, где еще существовало какое-либо место и представление о пребывании в нем. Он сделал вынужденный и при этом единственно возможный шаг.

И тут что-то рудиментарное, начисто лишенное воображения, ложного налета цивилизованности и даже способности как следует воспринять ощущения, встрепенулось в нем, потянулось в поджидавшую его беспросветную темноту, будто возвращалось домой после невозможно долгого отсутствия.

А дальше — ни равновесия, ни падения, ни даже боли. Беззвучное мгновенное расширение в бесконечность.

Фаза 1/10

Максим Голиков, только что выбравшийся из очередного сна, снова ощущал присутствие Монки, которого приходилось тащить за собой из фазы в фазу, будто наливавшуюся свинцом собственную тень. В любое мгновение этот контрабандный груз мог наконец обрасти плотью, чтобы засвидетельствовать перемещение, — однако карлик медлил с этим, словно чего-то ждал. Макс догадывался, чего именно. Возникло поганое ощущение, что он у кого-то на резиновом поводке — ему так и не удалось оторваться от преследовавшей его ищейки. Вернее, ищейка притаилась у него внутри. Вообще-то, подобное не было редкостью. При желании он мог бы припомнить десятки таких сновидений, после которых пробуждался в полной уверенности, что на какое-то неизмеримое время обменялся с кем-то судьбой. И это не было маскарадом — скорее уж сомнительным выигрышем в некой неподвластной разуму и предсказаниям лотерее.

Теперь если что и менялось, то постепенно. Появился голубой свет. Этот свет становился все более ярким, но не слепил, а наполнял его даже изнутри, не оставляя шанса теням, отмывая кожу до сияющей белизны. Вопрос «куда я попал?» потерял смысл. Взломанное сознание — словно сломанная печать, после чего отпираются любые двери.

Никогда еще Макс с такой ясностью не ощущал, что свет материален и обладает преобразующей силой. Металл, кости, пластик, мясо, дерьмо — все, из чего состоял мертвый и живой мир, — делалось невесомым, эфемерным, легкорастворимым, становилось всего лишь мутным потоком в безначальной сверкающей реке, несущей обломки коротких существований в океан вечного, безграничного и бестелесного бытия.

Еще немного — и Максим утонет в этой реке. Видит бог, он всей душой жаждал этого поглощения, как конца жесточайшей и мучительной пытки. Он ощущал себя парусом, несомым солнечным ветром. Но вскоре и парус сделался лишним — он сам и был ветром, он сам и был рекой…

У него мелькнула запоздалая мысль, что, возможно, он случайно нашел дорогу к освобождению из плена плоти и боли, и в этот момент до него вдруг дошло: этот сон всего лишь «притворялся» кошмаром. Надо было просто двигаться дальше, невзирая на страх, преодолеть себя, чтобы оказаться по ту сторону вязкой преграды, воздвигнутой собственным нарастающим ужасом, а дальше открывалась новая дорога — не та ли самая, ведущая к Убийце Сновидений? Кошмар мог обернуться спасением, если зайти достаточно далеко. И Монки знал это заранее. Только теперь Макс начал догадываться, зачем Найссаар задействовал в комбинации маленького ублюдка: карлик переправлял «клиента» и становился шпионом в чужом сновидении. Тот, кто найдет дорогу к Убийце, откроет ее и для Герцога, а уж тот позаботится, чтобы «избавление» обернулось вечностью в его многоэтажной преисподней.

Но страха уже не было. Грязь прошлых жизней, включая грязные сделки с другими и с самим собой, отслаивалась и вытекала из памяти под влиянием пронизывающего голубого света, высыхала, осыпалась пылью и прахом. Всем своим рабским, но уже почуявшим нездешнюю свободу существом он потянулся к засиявшей надежде на почти невозможное окончательное пробуждение. Впервые вырвался из собственного ада, непрерывно воссоздаваемого им же и, вероятно, другими бродячими, истерзанными непрерывным бегством слепцами. И тут вдруг раздался сварливый тенорок Монки:

— Куда же ты, приятель? Теперь это наш сон!

Сразу же после этих слов вспыхнувшее в каждой клетке его тела и в каждой волне сознания сияние погасло. Удушливая чернота сомкнулась, как огромные челюсти мегалодона, окаймленные зазубренными пиками безысходности. Макса повлекло назад, будто упругий канат, на котором он был подвешен и совершил недозволенный прыжок в небо, начал сокращаться. И вот это стало для него настоящей утратой. Это было как раз то, чего он никогда прежде не чувствовал, потому что никогда не терял столь многое. Да, он терял иллюзии, работу, любимых женщин, положение в обществе, союзников, он терял себя; иногда ему казалось, что он вот-вот потеряет жизнь, — но еще никогда так быстро и грубо у него не отбирали надежду на что-то большее, чем все это, вместе взятое, потому что раньше у него просто не было такой надежды. Ее породило сияние, разбившее мрак подземелья. Прежде он не верил в потерянный рай, потому что никогда в нем и не был, а недавно вдруг узрел его — чтобы тут же лишиться. Впервые он почувствовал себя ограбленным по-крупному: это было хуже, чем потерять свою религию, — ведь всякая религия только обещает, — а он был застигнут в момент обретения и преображения, но в шаге от цели получил по рукам… вернее, по мозгам.

Резиновая душа сжалась во тьме — еще более непроглядной и удушливой, чем прежде. Это была тьма самой жизни — тоскливого сновидения, втиснутого зачем-то в часовой циферблат, который обегала стрелка, подобная маленькой на вид, но безжалостной косе. От нее еще никто не сбежал; она исправно собирала свой урожай на дорогах, перекрестках и в тупиках Календаря Снов. Скошенные ею, падали секунда за секундой — все спрессовывалось в осадочную породу времени, в которой покоились кости, но попадались и живые еще существа, беззвучно разевавшие рты в этих невидимых и бескрайних зыбучих песках. Здесь все уходило в песок: красота, молодость, звенящий в парусах ветер; здесь дождь никогда не утоляли жажду; здесь всегда ждали худшего, не замечая, что оно уже случилось; сплошная война и боль снаружи и внутри.

Но теперь он знал, что едва не вырвался из ловушки собственного сознания, Это «едва», с одной стороны, насквозь прожигало его каленым железом, тавром пожизненного и неснимаемого проклятия, зато, с другой стороны, напоминало вспышки в ночи, хоть и болезненные для отвыкших от света глаз, но в них заключалось единственное и последнее тайное слово вечности, передаваемое неизвестным кодом. И пришел настоящий страх: ведь даже это могло оказаться иллюзией, а тогда уж точно нет никакого спасения, никакого возвращения, никакой надежды.

Он висел в сжиженной тьме, отдававшей то ли смертью в трясине, то ли нахлынувшими вновь водами внутриутробья. Но даже утопленники в конце концов всплывают, если их ничто не держит. Слишком стар для нового рождения… и все еще слишком наивен, чтобы умереть. Кроме того, не пропадало ощущение, что какой-то жуткий эксперимент над ним отнюдь не закончен; он все еще представлял определенный интерес в качестве лабораторной крысы. Однако многие из тех, кого он считал абсолютно и бесповоротно мертвыми, тоже не выглядели «отработанным материалом». Впрочем, экспериментаторам виднее.

«Нет никаких экспериментаторов, — шептала ему тьма тысячами бархатных влажных уст. — Только наваждение, длящееся миллионы лет. А я и есть наваждение». Он слушал темноту, как когда-то слушал ее в своей комнате, когда та притворялась усеянными звездами небесами, — и постепенно сливался с тьмой, становился ею и, значит, сам становился наваждением.

Самоопьянению нет конца, пока находишь в нем хоть что-то приятное или спасение от боли, и это путь без возврата, потому что привыкаешь ко всему, даже к отчаянию. На всякий случай где-то поблизости тебя стережет отсутствие. Его еще называют смертью. Больше о нем нечего сказать. В нем бесследно исчезаешь, как во сне без сновидений. О нем вспоминаешь только тогда, когда оно каким-то чудом прерывается. И опасение, что это ненадолго, уже не покидает тебя.

Переходная фаза

Ему снился город пустынных улиц, вечной ночи, нескончаемой осени, неразличимого шепота, пронизывающего ветра, тихого плеска воды в каналах. Тут не осталось ожиданий, потому что все уже случилось. Он брел вдоль черной воды, и движение оказалось здесь столь же необходимым, как дыхание. Когда он остановился всего на мгновение, город исчез. И появился снова, стоило ему шевельнуться. Он почувствовал себя выкидышем небытия, обреченным безостановочно скользить в этой тьме.

Из-под какой-то арки выступила Савелова, одетая в длинный бесцветный плащ, и тихо пошла рядом. Он испытывал тяжелую давящую тоску: они встретились там, где любовь была чем-то вроде трупа, всплывшего в здешнем канале, — жертвой преступления, которое уже никто не будет расследовать.

В какой-то момент он сообразил, что они идут, почти касаясь друг друга, но не вместе — Ирина держалась так, словно была одна. По ее чуть склоненной голове он понял, что она к чему-то сосредоточенно прислушивается — возможно, к его шагам, доносившимся до нее из невообразимой дали. Он попытался взять ее за руку, но обнаружил, что протягивает к ней лишь сгустки темноты.

Они брели вдоль каналов, не выбирая дороги, однако синхронно сворачивали в какие-то безликие переулки, переходили с берега на берег по ничем не запоминающимся мостам. Повсюду их сопровождал плеск черной воды, и негде было укрыться от ветра. «Странная штука, — думал Максим. — Она меня не видит, а я ощущаю этот проклятый ветер…» Это место было, вне всякого сомнения, плодом воображения, неким усредненным муляжом городов, находящихся ниже уровня реальности. Он знал, что вся эта прогулка ему снится, — редкий для него случай. И — еще более редкий случай — он боялся проснуться. Если даже Ирина ничего не скажет, он удовольствуется тем, что хотя бы увидел ее.

Фонарь над дверью какого-то бара на минуту сделался маяком у входа в тихую гавань. Макс искал укрытия от сырости и ветра, тепла и пристанища для двоих — хотя бы ненадолго. Они спустились на три ступеньки вниз и вошли в полутемное помещение. Кроме них, посетителей не было. При его паранойе так даже лучше — не нужно присматриваться к фигурам и лицам в поисках знакомых. Несколько столиков, барная стойка, небольшая сцена в глубине. На сцене сидел толстый человек с гитарой на коленях. Солнцезащитные очки скрывали часть лица — пожалуй, совсем не по сезону. Потом Макс вспомнил гитариста из «Черной жемчужины» с его очками законченного мизантропа, стекла которых были изнутри заклеены бумагой. Какое еще напоминание нужно? Или, может быть, предупреждение? Память — обманчивая штука, но гитарист вполне мог быть тем же самым, только сильно постаревшим и набравшим лишних тридцать килограммов. Потерявшим большую часть волос на голове, свою группу и даже тех, для кого когда-то играл и кого не хотел видеть. Потерявшим все.

Слишком близко прошлое, от которого лучше держаться подальше… Толстяк начал играть на ненастроенной гитаре. К скрежету струн добавился безразличный хриплый голос. Каждая фраза — кирпич в кладке, что может замуровать дверь:

Ночью стена слишком близко. Ночью солнце совсем низко. Ночью и ночь длится дольше. Ночью обо всем жалеешь больше. Ночью из дня выпадают кости. Ночью приходят особые гости. Ночью звук обгоняет свет. Ночью на все один ответ. Ночью от картины остается рама. Ночью дверь как открытая рана. Ночью даже тень падает громко. Ночью рвется не там, где тонко…

Голиков так и не перешагнул порог. Савелова держалась рядом, как тень. Этот одинокий человек на темном пятачке сцены был чем-то вроде включившегося при их появлении музыкального автомата. Или еще хуже — Сиреной в мужском обличье и с голосом ворона, чей зов, как почуял беглец-параноик, ни в коем случае нельзя пытаться расшифровать. Надо уходить, пока не поддался соблазну. Даже ностальгия могла быть ловушкой. Бультерьер, «беретта», гитарист — что или кого еще подбросят ему, чтобы направить по ложному пути? Как насчет то ли женщины, то ли тени потерянной любви?

Они вышли из бара, дверь захлопнулась под погасшим фонарем, и ветер грезящего города принес очистительный холод.

Постепенно тоска растворилась. Ему сделалось спокойно, почти хорошо. И хотелось, чтобы эта прогулка не кончалась как можно дольше. Но потом он вспомнил, что второго шанса у него может и не быть.

— Как ты меня нашла?

Его голос прозвучал так, будто говорил кто-то третий. Она улыбнулась, и он с огромным облегчением понял, что она его по крайней мере слышит. Кем же, в свою очередь, он стал для нее — призраком, бесплотным шепотом, заблудившимся среди несуществующих, но таких холодных камней?

— Я не искала, бесполезно.

— А, понимаю. Эти штуковины, которые когда-то были одним…

— Макс, я так рада.

— Ой, не надо. Лучше скажи, что происходит.

— Если ты о том, что происходит с тобой там, то я не знаю. Честно.

— Ты хоть представляешь, где я?

— Конечно, нет. Я даже разговариваю сейчас не с тобой.

— Что-что?!

— Не знаю, как объяснить. Разъединенные «анхи»… Они создают посредника. Тот находит место для тайной встречи. Вернее, сам становится таким местом. Что-то вроде этого.

— Тогда в чем же дело? Почему я не могу к тебе перебраться?

— Есть одно маленькое препятствие. Посредник — не твой сон. И не мой. Он вообще ничей. Его невозможно отследить.

— И всего этого дерьма ты набралась от Виктора?

— Ну… да.

— Он использовал тебя как наживку. И, наверное, не в первый раз.

— Знаю. Я согласилась, чтобы спасти тебя.

— Спасибо, ты меня спасла. Нет, правда. Теперь я в полной безопасности и в приятной компании. Мы прогулялись, кое-что вспомнили, кое-кто нам даже спел. Выпить, правда, помешала моя паранойя, но это не имеет значения, ведь все равно не помогло бы, не так ли? А сейчас я на паузе, просто сон внутри сна. Однако продолжение следует.

— Надеюсь, всё закончится… благополучно.

— Благополучно — это как?

— Все останутся живы, и ты вернешься ко мне.

— Не слышал ничего лучше за последние несколько лет.

Они, не сговариваясь, повернули обратно перед каменным мостом, полностью крытым, с которого доносились долгие и тяжелые страдальческие вздохи. А может, это гудел ветер в щелях старой кладки.

— Слушай, насчет Виктора… Он рассказывал тебе что-нибудь еще?

— С наживкой, как ты понимаешь, не откровенничают.

— Извини за «наживку». Но он же не сам все это затеял?

— Спроси что-нибудь полегче. Думаю, он по-прежнему работает на Герцога.

— Работает на Герцога, — саркастически повторил Макс. — Как это мило звучит! Кажется, мы с тобой теперь тоже работаем на Герцога. Дальше ехать некуда.

— Опасность угрожает всем.

— Это я уже слышал. Какая опасность?

Она надолго замолчала, потом ответила:

— Убийца сновидений.

Короткое замыкание в мозгу. Чинский, книжонка которого была издана больше века назад (и только мертвым известно, когда написана), видел в Убийце возможность освобождения. А слуги Герцога, похоже, видят в нем угрозу. Если, конечно, все это не очередная мистификация, западня, дурацкая игра. Чья же? Да хотя бы Савеловой. Почему нет? Макс предпочел перестраховаться. Ему хватило осторожности и лицемерия, чтобы спросить:

— Это еще что такое? Или, может, кто?

— Не знаю. Слышала, как Монки говорил Виктору… Хотя вряд ли стоит верить всему, что болтает Монки.

— А тебе? Тебе можно верить?

— Не будь кретином. В ком и в чем можно быть уверенным до конца внутри этой долбаной матрешки из снов?

«Долбаная матрешка». Это ему понравилось. Ирка так бы и сказала. Похоже на нее — на ту, которую он считал настоящей, какой она была раньше, до психушки.

— Матрешку я запомню, — пообещал он. — Надеюсь, еще встретимся. Здесь или еще где-нибудь. А теперь мне пора.

Он знал, что надо делать, чтобы закончился этот сон. Он остановился, замер, и все исчезло — город, каналы, женщина, тусклый свет…

А потом он очнулся.

СЕГМЕНТ 2

КАРЛИК, КОТОРОГО НЕТ

Не пытайтесь угадать слово из шести букв.

Добрый совет

Фаза 2/1

Скажи мне, кто твой враг, и я скажу, кто ты. В самом деле, разве мы не с готовностью берем в друзья ничтожеств, ощущая себя при этом чуть ли не благотворителями, но в то же время не терпим малодостойных среди наших врагов — ибо кто мы сами, если нас ненавидят убогие? Эта прискорбная гордыня свойственна не только власть имущим, успешным и обеспеченным, но и некоторым придонным организмам, что копошатся во тьме и довольствуются остатками чужих роскошных трапез. Есть, правда, в такого рода гордыне и кое-что хорошее — она питает неистребимую надежду всплыть однажды к изобилию и солнцу, заплатив за это по возможности меньше, получив по оцененным наконец способностям и, чтобы не дразнить судьбу, ответив за кое-какие прошлые грешки по льготному тарифу.

Так размышлял карлик по прозвищу Туз (для большинства — просто Тузик, а имени своего он то ли не знал, то ли не помнил, то ли оно столь категорически не годилось для его нынешней жизни, что он предпочитал делать вид, будто не помнил), играя в «червяки» со своим злейшим врагом — цыганом Маркияном. Дело происходило в трейлере цыгана. Сия обитель (и, не забудем, средство передвижения типа «все свое вожу с собой») напоминала лавку старьевщика после этнических чисток. Она и становилась лавкой в дни работы балагана, причем, судя по всему, приносившей цыгану неплохой доход. Трейлер был под завязку набит всевозможными предметами и штуковинами — поостережемся называть их барахлом, уподобляясь тем безумно недальновидным, кто еще не узнал истинную цену вещей, — и потому здесь было до крайности тесно, однако при этом и до крайности любопытно.

Мало кто может противостоять искушению сунуть нос в чужие тайны, даже если им грош цена. Ну а если цена обозначена, но тайное яснее не становится, то для некоторых это как гулкий звук при простукивании стенки. Не успокоятся, пока не расковыряют.

Вот и карлик Туз, например, потрафляя своему любопытству, не только наносил визиты Маркияну под любыми предлогами, но и садился играть с ним в карты, хотя тот был, повторимся, его злейшим врагом, а кроме того, известным в узких кругах шулером. Из второго обстоятельства карлик, правда, пытался извлекать пользу для себя, ибо вслед за известным философом мнил, что, общаясь с проходимцами, мы приобретаем благоразумие. В данном случае благоразумие Тузика заключалось в том, что, проигрывая по маленькой, он изучал постепенно весь арсенал подловатых, подлых и подлейших приемчиков, с помощью которых обыгрывают простофиль, — изучал, дабы однажды, когда это будет действительно важно, не продуться по-крупному. А может, и выиграть, кто знает…

Как видим, Тузик и впрямь верил, что когда-нибудь всплывет или по крайней мере получит шанс на всплытие, и эта вера являлась чуть ли не единственным лучом света, озарявшим его, прямо скажем, незавидное существование.

Лучом света, озарявшим существование цыгана, был телевизор. Этот прибор работал всегда, когда была энергия, а энергию Маркиян умел высасывать отовсюду, даже оттуда, откуда ее высасывать не принято. Во всяком случае, вы и не подумали бы, что такое возможно. Иногда Тузику казалось, что Маркиян на самом деле — гениальный физик, навроде Айнстайна, избравший планиду дауншифтера, однако подозрение это разбивалось о низкий культурный уровень цыгана и его рабскую зависимость от дурацкого ящика.

Вот и сейчас он не мог оторваться от экрана, перебрасываясь картами с ходячим недоразумением, которое воспринимал лишь как оселок для оттачивания своего мастерства. Вслепую сдавал, вслепую ходил, вслепую мухлевал. Иногда получалось, иногда нет — не был же Тузик полным идиотом и растяпой. Карлик следил за игрой весьма пристально. Не рисковал, старательно запоминал сброшенные карты, неукоснительно следовал логике — и все равно проигрывал. Наконец, улучив момент, когда, как ему представлялось, цыган не замечал ничего, кроме финиша очередного забега (шел репортаж со скачек), он решил применить против Маркияна его же оружие. Однако, наученный горьким опытом, сначала сохранился. На всякий случай. И отключил опцию боли. Тоже на всякий случай. Между тем цыган аж подрагивал от возбуждения — скачки были одной из его страстишек. Казалось, он всей душой на ипподроме и несется к финишу то ли в теле жокея, то ли даже в теле кобылы по кличке «Весна придет», на победу которой сделал ставку. Придет ли Весна, Тузик узнал уже в другой жизни. А эта была потрачена напрасно, закончившись вскоре очередным болезненным разочарованием. В полном соответствии с полученными ранее уроками (и с добавлением личного ноу-хау) карлик прикрыл, передернул, увёл… Замечательно вышло. Но не совсем.

Все еще не отводя взгляда от экрана, цыган медленно положил карты на столик. Его левый ус многозначительно дернулся. Шрам на щеке налился зловещей синевой.

Карлик видел такое не в первый раз, и его охватило нехорошее предчувствие. Надо сказать, вполне оправданное. Через секунду, как по волшебству, в руке цыгана появилась раскрытая опасная бритва.

— Ты что, кусок дерьма, хотел трахнуть Маркияна? — спросил цыган хриплым шепотом. Он всегда изъяснялся о себе так, будто речь шла о ком-то другом.

Отрицать было бесполезно. Тузик поник, уже догадываясь, что будет дальше. И не ошибся. Стремительным и неотразимым движением цыган перерезал ему глотку.

Фаза 2/2

Максим окинул взглядом голые черные стены своей игровой комнаты. Призрак сенсорно-депривационного кошмара тотчас дал знать о себе. Вернувшиеся телесные ощущения были не из приятных — похолодели ноги, задрожали руки, пересохло во рту. Однако полноценное вторжение — с паникой и галлюцинациями — не состоялось. Отпустило благодаря голоду, вытеснившему все прочее. Макс вспомнил, что и у карлика последние пару часов сосало под ложечкой, однако тот привык жить впроголодь, поэтому эффект переноса проявился в ослабленном виде. Вот если бы Тузику, скажем, приспичило в сортир…

Макс с вожделением глянул на консоль, застывшую на «паузе», однако заставил себя потащиться на кухню, чтобы чего-нибудь сожрать. По пути он миновал дверь в игровую комнату Ирины. Оттуда не доносилось ни звука, в крохотной щели под дверью что-то вспыхивало и мелькало, будто… Никакое сравнение на ум не приходило. А вот у карлика бы за этим дело не стало. Тузик приводил большую часть времени на природе и, без сомнения, тут же вспомнил бы, как выглядят «далекие молнии» или «отблески закатного солнца в бегущей воде». Макс давно научился отделять мир карлика от собственной «privacy» — ему довелось видеть тех, кто не уберегся от распространенной ошибки и в результате поймал «синдром полного переноса». Настоящие психи, мать их, — но не он им судья. Психи или кататоники. Бр-р-р. Макс напомнил себе об осторожности: еще часиков шесть в «ReLife» — и хватит на сегодня.