Убийца сновидений

Те лабиринты, в которые он попадал в сновидениях, были чем угодно — загадками, ловушками, иллюзиями, воплощенным в камне издевательством, залами ожидания того, что все равно никогда не наступит. Но он не мог избежать их, когда поддавался многосуточной усталости, валился с ног, закрывал глаза и позволял вырасти стенам, о которые предстояло биться головой.

Фаза 1/6

Что-то менялось вокруг. Он улавливал это инстинктом беглеца; проявлением же начавшихся изменений была пока только электризация волосков на руках, напоминавшая о приближении к экрану телевизора… только экран был размером с ночь. Видеть Макс еще ничего не мог — последние полчаса он сидел в полной темноте — и задал себе вопрос, а не стоит ли, раз уж нарисованные им звезды больше не работают, раздвинуть шторы, чтобы видеть настоящее небо. Однако он не был уверен, что не увидит чего-то гораздо более страшного и сумеет (спастись? исчезнуть?) переместиться, по выражению Клейна, или выбрать другую фазу (отличный эвфемизм от Якова Чинского!). Так что пока он предпочел слушать и слышать. Тишина в городе никогда не бывает абсолютной — разве что в такие вот минуты, на излете привычного пути по замкнутому кругу «еда-работа-сон-еда-работа-плохой сон», когда остаются считанные секунды до размыкания, разрушения, раскола, секунды особо трепетного ожидания, прежде чем задребезжат оконные стекла… И он осознал, почему на самом деле затаился в непроглядном мраке.

Штука в том, что в нужный момент он как раз и не сможет переместиться. Скорее всего. Точнее, Макс был уверен: без препарата Клейна он — всего лишь пассажир, застрявший на пересадочной станции, и поезда уходят отсюда не по его расписанию. Во всяком случае, так было раньше, и вряд ли он приобрел новые способности за минувшее десятилетие. Пребывание в психушке не добавляет самоконтроля; оно устраняет излишнее любопытство и вселяет веру в подавляющее превосходство химии над личной волей пациента. Химия выдергивает из омута и лишает подвижности, усмиряет буйство и отодвигает кошмары; химия — те же искусственные звезды-якоря, только из другого пособия по ловле рассудка в мутной воде. Сейчас у Макса не было ничего, даже завалящего «леденца», который бродяга достал из роскошного портсигара перед тем, как исчез. А в дырявой памяти задержалось на удивление много того, что было связано со стариной масоном. Например, его увещевания: «Доверьтесь мне, потому что больше вам некому довериться». Макс доверился. Ирка тоже. И — горький привкус во рту; феерия света; экстаз; нирвана; парение; новый сон… Тогда они спаслись.

Тишина сделалась такой, что он понял: за шторами уже нет города. По крайней мере, прежнего города. Растворился всякий посторонний фон, словно съеденный кислотой безмолвия; остались стены, обернутые в три слоя бархата, но и в стенах что-то менялось. И, черт побери, это происходило без всякой химии, само собой. Разве что кто-то («доверьтесь мне…») тащил в темный лабиринт его… и бультерьера. Тащил медленно, но верно. И все это время пес оставался рядом. Не отвалился при перемещении, будто засохшая грязь с ботинок. Голиков не понимал ни черта, кроме одной-единственной мелочи, которая никак не облегчала жизнь: вступили в действие другие правила. Его «устои», изрядно подточенные червем сомнения десяток лет назад, теперь расшатались до такой степени, что достаточно слабенького толчка извне, чтобы пустить рассудок под откос. Хотя зачем же так мрачно? Может, все обстоит как раз наоборот? Разве в больнице ему не намекали, что надо «мыслить позитивно»? Правда, сейчас он не испытывал ничего похожего на ту безбашенную эйфорию и легкость полета, которые сопровождали его во время первых опытов с препаратом Клейна и под возможным гипнотическом влиянием масона. Происходящее ныне скорее напоминало мучительное продавливание сквозь уплотнившуюся темноту, но кто обещал ему райские наслаждения? Он и сам-то гнался за чем-то другим, не очень веря, что это «другое» действительно способно ему помочь.

Голиков отчетливо слышал собственное дыхание и биение пульса, а также тяжелое учащенное дыхание пса. Через минуту кромешный мрак сменился густыми сумерками. Макс все равно не мог бы различить пальцы на вытянутой руке, однако что-то уже просачивалось внутрь железобетонной коробки. Как будто в стенах появились щели, а в них еще клубилась ночь, но все быстро заканчивалось в разорванном на части зыбком мире.

Сам воздух изменился. Он стал суше, запахло старым деревом. Пес глухо зарычал. Вскоре Макс начал видеть кое-что определенное: перламутрово-серый свет наконец пробился сквозь щели, тусклые лучи были заполнены медленно кружившейся пылью, словно колбы песочных часов, что отмеряли заторможенное время.

Голиков поднялся с дивана, который напоминал в полумраке дохлого бегемота с израненной кожей. Жалобно скрипнули пружины; где-то вверху (на чердаке?) тихо засвистал ветер. К этому добавился скрип дощатого пола, когда Макс сделал несколько осторожных шагов в направлении двери, обведенной по контуру светящимся четырехугольником. По пути он заметил кое-что: в этом чужом доме кто-то воплотил в жизнь (а может, уже и в смерть) его давнюю мыслишку — оконные стекла были закрашены до полной непрозрачности. Правда, местами краска осыпалась, и теперь падавший снаружи свет нарисовал что-то вроде карты несуществующего архипелага. Хотя почему несуществующего? Сейчас Голиков мог поверить во что угодно. Между реальностью и бредом больше не было границы, охраняемой санитарами из психушки и сторожевыми псами «здравого смысла».

Скорость изменений нарастала, и это завораживало. Снаружи становилось светлее с каждой секундой, как будто солнце, выброшенное из-за горизонта, стремительно взбиралось в небо. Того света, который проникал внутрь дома, уже было достаточно, чтобы разглядеть обстановку. Возникшее легкое ощущение déjà vu казалось вполне естественным. На глухой стене висел огромный, грубо вырезанный из дерева «анх». Старый ламповый радиоприемник стоял на табурете, обращенный передней панелью к двери, но Макс точно знал, что, взбреди ему в голову обойти табурет и взглянуть на приемник сзади, он увидел бы выпотрошенное нутро. И тем не менее его бы совсем не удивило, если бы вдруг вспыхнул зеленый «глазок» и раздалось шипение эфирных помех, переходящее в музыку далекого оркестра.

Справа у стены — лежанка, застеленная клетчатым одеялом. Слева — небольшой стол с подпаленными ножками. На столе — пустые бутылки, алюминиевая миска, мутные стаканы, окурки, дохлые мухи… В этом доме наверняка никто не жил, а если кому-то и пришлось провести здесь несколько дней, то всего лишь в ожидании. Голиков надеялся, что ему не придется ждать долго.

Дощатая дверь была заперта изнутри на примитивную задвижку. Отодвинув ее, он потянул за ржавую проволочную петлю. Через открывшийся проем увидел часть деревянной веранды, крыльцо и уходящую от крыльца полоску голой земли среди пожухлой травы. Такое впечатление, будто кто-то рассказывал ему об этом месте, только сам рассказчик начисто стерся из памяти. Иначе откуда Максу знать, что через пару десятков шагов тропа раздваивается: левая ведет к колодцу, а правая — к перекрестку, на этот раз настоящему. Что такое настоящий перекресток? Тот, где происходят роковые встречи, где меняется судьба. Тот, куда нельзя вернуться по своей воле. Тот, на котором получаешь шанс только раз в жизни… и на котором теряешь — тоже всего лишь раз.

Макс догадывался, что дом — не более чем декорация, тщательно проработанная, но все равно насквозь фальшивая. Уже стоя на пороге, он оглянулся, словно и впрямь надеялся застать врасплох неведомого иллюзиониста. Бультерьер догнал его и протиснулся мимо, задев боком штанину. Проникавший через дверной проем свет не сделал более различимой стену напротив. Максу показалось, что на самом деле никакой стены нет, а огромный «анх», парящий в пустоте, медленно поворачивается и распадается на фрагменты, все больше напоминая выродившийся «Атомный крест» Сальвадора Дали.

Прочь отсюда. Повернувшись, он прошел по скрипящим доскам, спустился по скрипящим ступеням. Если кто-то когда-то и красил дом, то ветер и дожди стерли следы этих усилий. На перила крыльца села невесть откуда взявшаяся птица. Под крыльцом стоял ржавый остов детского велосипеда. И хотя все возрасты были вроде бы равны перед игрой вероятностей, еще меньше Макс ожидал увидеть здесь коляски, колыбели, кормящих матерей. Почему так? У него были кое-какие догадки на сей счет, но он предпочитал не углубляться в тему даже умозрительно.

А пес оказался живчиком; во всяком случае, фраза «едва переставлял лапы» уже вряд ли к нему подходила. Да, моложе он не стал и двигался скованно, но, глядя на него, можно было скорее назвать его выздоравливающим после тяжелой болезни, чем умирающим.

Макс окунулся в серую дымку непонятно какого времени суток — то ли близился вечер, то ли недавно рассвело. В осени он был почти уверен, в подбирающемся холоде и скрывающей солнце пасмурной мгле — тоже, а пейзаж напоминал кадры из старого фильма, снятого на пленку с коричневым отливом. Но не только оттенками. За пределами обнесенного символическим забором двора до горизонта простирались бескрайние поля с торчавшими кое-где клочьями соломы. Две пыльные проселочные дороги скрещивались под прямым углом; рядом с перекрестком стояло дерево, голое и черное — должно быть, после удара молнии. Классика. С одной стороны мертвого дерева торчал длинный, почти горизонтальный сук, отходивший от ствола на трехметровой высоте. Идеальное дерево Иуды. Для полноты картины не хватало только висельника и пары воронов, но исподволь возникало впечатление, что в случае чего и за этим дело не станет.

«Да ладно, — сказал он себе, — ничего зловещего. Безлюдье, голая земля и, главное, способ, которым ты сюда добрался, — причин вполне достаточно, чтобы это место казалось не вполне обычным. Но на большее оно пока не тянет».

И не тянуло еще минут сорок. Макс даже заскучал. Действительно, было холодно и тоскливо. Кроме того, давал знать о себе сушняк. Голиков решил сходить к колодцу напиться, а заодно размять ноги и хоть немного согреться. Он гнал от себя догадки насчет того, чего или кого он здесь ждет. Это было все равно что играть в прятки с самим собой: вроде бы помнишь, где спрятался, но, хоть убей, не можешь найти. И вдобавок боишься обнаружить себя мертвым.

Колодец ненадолго отвлек его от пустопорожних мыслей. Он оказался неглубоким и пересохшим, но точно не был пустым. Когда Макс увидел то, что покоилось на дне, он тотчас забыл о своей жажде. Им овладело неодолимое стремление оказаться подальше от этого места. И еще, конечно, он испытал позывы к рвоте. Он отступил, но не побежал и каким-то чудом не выблевал полупереваренный ужин. Удержаться от этого помогло понимание: такие предупреждающие знаки оставлены на перекрестках не случайно. И воспоминание: когда-то ему и Савеловой преподносили кое-что пострашнее. Например, зажаренного ребенка в ресторане «Калимантан».

Тут он заметил облако пыли над дорогой, которая пролегла с севера на юг. К тому времени он кое-как сориентировался по тусклому солнечному диску, возникшему в жемчужно-серой дымке. Человеку с воображением оно могло бы показаться призраком солнца, ненароком посетившим этот призрачный небосвод, но Макс давно и планомерно работал над своим воображением. Он его ограничивал. Точнее, он его безжалостно и целенаправленно убивал, чтобы самому остаться в живых.

Фаза 1/7

Ветром пыль сносило в сторону, и уже через полминуты облако смахивало на грозовую тучу, однако грозой в воздухе и не пахло. Пахло по-прежнему — нафталинным промежутком между тем, что, никуда не денешься, уже случилось, и тем, что еще только могло случиться. С примесью дерьмовых ожиданий, которые, уж будьте уверены, оправдаются обязательно.

И таки да. Они двигались к точке встречи, но у большого темного седана без номерных знаков было явное преимущество. Пока Макс плелся к перекрестку, стараясь не думать о том, что увидел в колодце, поднявшая пыль машина остановилась примерно в том месте, куда падала бы тень Иудиного дерева, если бы оно вообще отбрасывало тень.

Из машины вышли двое, мужчина и женщина. То, чего Макс почти ожидал, и то, чего он не ожидал абсолютно, образовало чрезвычайно странную пару. Мужчина оказался его злейшим врагом. Барон Виктор Найссаар был безукоризненно одет и, судя по цветущему виду, отлично сохранился после всех своих (и чужих!) дурных снов. Появление этого ангела смерти Макс, с учетом лежавшей в кармане книжонки, воспринял как должное.

Другое дело — женщина. Она была в простом (но лишь на первый взгляд) платье, этаком рубище, стоившем денег, которых человеку со скромными запросами хватило бы на полгода безбедной жизни. Серебряный «анх» уютно устроился в ложбинке между грудей, знакомых Максу не только на вид. Голенища сапог из змеиной кожи ладно облегали стройные ноги, переливаясь даже в пыли и без яркого солнца. Женщина была как две капли воды похожа на Ирину Савелову, только без шрама, обезобразившего лицо последней. Тем не менее Голиков ни на секунду не усомнился, что это она и есть. А отсутствие шрама… Что ж, и такое было возможно. Помнится, еще Клейн намекал на свою осведомленность в «нетрадиционной медицине». Жестокая ирония заключалась в другом: именно Виктор порезал ее тогда, тремя жизнями раньше. Макс это отлично помнил, несмотря на множество коротких замыканий в мозгу. А вот помнила ли она? Судя по счастливому виду — вряд ли. И он ей завидовал.

Голиков поймал себя на том, что ждет неизбежного удара судьбы, словно загипнотизированный кролик. Судьба в облике барона Найссаара не снисходила до мелочной суеты, но она вполне могла снизойти до издевки, с которой провожают на тот свет побежденного врага. Появись каждый из этих двоих по отдельности, Макс примерно знал бы, что делать. Однако их теплая компания поставила его в тупиковое положение. Тупик был в том числе эмоциональный. Его охватили боль и горечь, от которых подкашивались ноги, а вытолкнуть из замкнутого круга могло только пробуждение старой ненависти.

Кое-как он все же доплелся до перекрестка и остановился в пяти шагах от поджидавшей его парочки. Конечно, он предпочел бы подохнуть на менее открытом месте и при других свидетелях, но раз уж нельзя иначе, он по крайней мере не доставит им удовольствия видеть его раздавленным. Виктор стоял молча и смотрел на него с явным превосходством. Понимая, что не будет убит прямо сейчас, Макс уделил куда больше внимания своей бывшей возлюбленной. Теперь, на близком расстоянии, он многое прочел во взгляде Савеловой и понял, что ее память вовсе не выскоблена дочиста. Ирина тоже пристально рассматривала его, словно хотела убедиться, что в стоящем перед ней человеке еще сохранилась критическая масса того Макса, которого она когда-то знала.

Наконец, подав Виктору какой-то знак мимолетным жестом, она подошла к Голикову и приобняла его — надо полагать, по старой дружбе. Ее прикосновение вызвало у него непроизвольную дрожь. Повинуясь мягкому нажиму ее ладони, он повернулся к Виктору спиной и позволил увлечь себя на прогулку продолжительностью всего несколько шагов. Ему было почти интересно, что скажет Савелова наедине. Для него это был разговор на обломках прошлой жизни — и, вполне возможно, последний.

Однако для нее, похоже, еще ничего не кончилось. Он услышал всего лишь совет. Ирина тихо сказала:

— Макс, сделай то, о чем он попросит. Так будет лучше для всех и в первую очередь для тебя.

Если раньше он не сразу поверил своим глазам, то теперь наступил черед не верить ушам. Но, к его раздражению, ему не послышалось. И на бред не похоже. С того момента как он оказался на перекрестке, происходящее отличалось непоколебимой устойчивостью.

— Ну конечно. С каких это пор он стал заботиться обо мне? И с каких пор он просит?

— Я тебя прекрасно понимаю. Это слишком неожиданно… Возможно, кое-что покажется тебе перевернутым с ног на голову. Поверь мне: все изменилось настолько, что ты себе и представить не можешь.

— Ничего, я постараюсь напрячь воображение. Расскажи мне, насколько все изменилось.

— Что именно тебя интересует?

— Ну, для начала, на чьей ты стороне? Ты теперь с ними? Ты забыла, сколько раз эти твари пытались тебя убить?

— Тише. Это и есть то, о чем я говорю. Правила игры изменились. Теперь уже нет черных и белых. Более того, с определенного момента ты начнешь понимать, что никогда и не было. Все это в некотором смысле зависело от тебя… от нас. Мы оживляли собственных призраков… а потом приводили их туда, где пытались спрятаться. Пока ты этого не осознаешь, у тебя не будет ни единого шанса.

— Что?! Да пошла ты! Я наслушался этой херни в больнице. Кстати, те ребята, что поимели тебя во все дырки, — они тоже были твоими призраками? А что ты чувствовала, когда этот ублюдок, — Макс понизил голос, показав назад через плечо, — расписался на твоем личике консервным ножом?

Он мог припомнить и высказать ей еще многое, почти столь же болезненное и оскорбительное, но остановился, заметив, что его слова не достигают цели, разбиваясь о невидимую броню. Это было что-то новенькое — во всяком случае, для него.

— Ты не понял, — Ирина оставалась на удивление спокойной. Но не холодной, какой казалась бы, если бы из ее подменили. Он все еще надеялся, что она разыгрывает спектакль ради спасения своей (а может быть, и его) жизни, и пытался уловить признаки игры. Тщетно. Она говорила так, словно свято верила во всю эту идеалистическую чушь. Кто-то промыл ей мозги, причем так основательно, что, похоже, прежняя грязь и «ересь» теперь вообще не приставала к извилинам.

— Ты не понял, — повторила она с некоторым разочарованием. Ей, видимо, стало ясно, что дальнейшие объяснения бесполезны. Что ж, решил Макс, тут она права. И на том спасибо. Она хотя бы старалась облегчить его участь.

«А теперь давай-ка побыстрее покончим со всем этим дерьмом».

Он развернулся и двинулся навстречу барону Найссаару. Сейчас в Викторе не было ничего от ангела смерти, одно появление которого в поле зрения когда-то вселяло страх и вызывало острейшую потребность любой ценой избежать надвигающегося кошмара. Пожалуй, только золотая галстучная заколка в виде «анха» оставалась штришком, мешающим до конца поверить в то, что, по выражению Савеловой, в игре больше нет черных и белых.

Найссаар весьма кстати оказался с головы до ног черно-белым: безупречный черный костюм, столь же безупречная белая рубашка, антрацитовой черноты галстук, снежной белизны треугольник платка в нагрудном кармане, лишь слегка припорошенные осевшей пылью черные туфли. «Все под контролем в этом прекрасном новом мире, — будто сообщал он своим недешевым видом. — В том числе твоя паранойя».

Наткнувшись на его улыбочку, Максим слегка замедлил шаг. Он чувствовал себя слишком старым и усталым для банальной драки, однако еще больше устал от многолетнего ожидания, а ожидание в неизвестности изматывало до предела. Кроме того, останавливало чисто практическое соображение: барон наверняка вооружен, и получить от него пулю в лоб, не выслушав «просьбы», было бы чертовски обидно.

— Не делай глупостей, приятель, — предупредил Виктор, когда Макс оказался в непосредственной близости. Затем, понизив голос и глядя на Ирину через его левое плечо, добавил: — По секрету: это была ее идея. Теперь я вижу, что неплохая. Кого же еще вспоминаешь в трудную минуту, как не старых врагов! Что бы мы без них делали, а? Наверное, передохли бы со скуки.

— У меня есть подозрение, что, пока ты жив, мне скучать не придется, — заметил Макс.

— Это верно, — Виктор издал самодовольный смешок. — Хотя звучит как угроза. Кстати, то, что лежит у тебя в кармане, можешь оставить себе на память. За такими штуками теперь охотятся только любители старья. Отжившее поколение. Или дилетанты из молодых, эти самые неразборчивые и жадные. Пожиратели отбросов. Кто там еще? Безумные сновидцы и бродяги-наркоманы. Надеюсь, ты не из таких, иначе нам с тобой не по пути.

— Разве я на что-нибудь напрашивался?

— Да ладно тебе, не строй из себя девственника. Книжонку-то ты поднял, а с нею и новое приключение на свою задницу. Значит, крепко тебя зацепило. Нет, все-таки она была права, — последовал кивок в сторону Савеловой, — ты еще не спекся. В союзники ты, ясное дело, не набиваешься, да и предложить тебе нечего, но хочешь узнать, какой в этом всем смысл, я угадал?

— Я сейчас блевать начну.

— Не начнешь, приятель. И кончать с собой не станешь — во всяком случае, в ближайшее время, — Виктор подмигнул. — В колодец хоть заглянул, а? Ну и как тебе? Самоубийцы утверждают, что нет смысла в жизни, зато они, судя по всему, находят его в смерти. А смертей-то мы оба повидали достаточно. В общем, никуда ты от этого не денешься, даже если тошнит так, что наизнанку выворачивает.

Голиков почувствовал себя окончательно дезориентированным. Бывший хозяин «Черной жемчужины» — он же торговец бриллиантами, он же отмеченный золотым «анхом» любитель кокаина, он же «слепое» орудие Герцога, — намекал на некую сделку, что прежде могло иметь место только в дурацком сне. Вот и приснилось, сказал себе Макс.

— Ладно, допустим. Как ты меня нашел?

— Вообще-то я не обязан тебе отвечать, но так и быть, в знак моего особого расположения… — Виктор снова бросил взгляд на Ирину. — Она предложила, она и нашла. Я только вытащил ее из больницы, дальше вела она. Между прочим, — он едва заметно зевнул, — у нее неплохо получается.

Максим ощутил какую-то тревожную мышиную возню в глубоком тылу своего сознания. Из этой бестолковой суеты ему наконец удалось соорудить вопрос:

— Может, ты и меня вытащил из больницы?

Виктор ухмыльнулся, наслаждаясь ситуацией и собственной ролью:

— Может быть. И что самое интересное, ты не узнаешь этого наверняка, пока… — Он подвесил подленькую театральную паузу.

— Пока что?

— Пока не сделаешь то, что я скажу. Надеюсь, ты нас не разочаруешь? — Очередной быстрый взгляд на Ирину. — А иначе зачем бы ей забираться в такую даль?

«Значит, в психушке она все-таки была, — подумал Макс с непонятным ему самому облегчением — ведь на самом деле это ничего не объясняло и тем более не упрощало. — Я видел ее там, и мне не показалось». На него повеяло холодом, как только он повторил про себя слова Савеловой: «Мы оживляли собственных призраков… а потом приводили их туда, где пытались спрятаться». Чертовски похоже на то, что якобы поведал Чинскому «человек из северных земель». А от советов «неспящего» уже было совсем недалеко до старой головоломки: кто кого считает призраком? Кто кому снится? И кто кого привел на этот перекресток? Но вслух Макс спросил про другое:

— Хочешь сказать, это нужно не столько тебе, сколько ей?

Виктор вздохнул, словно имел дело с безнадежным тупицей.

— Да нет, это нужно всем нам.

— Кому это — всем?

— Всем, кто еще видит сны, и всем, для кого они означают свободу.

— Ты имеешь в виду свободу умереть?

— В том числе, приятель, в том числе. А что, собственно, тут плохого? Далеко не каждый получает возможность выбрать смерть на свой вкус. И попробуй только пожаловаться, что я пытался лишить тебя этой привилегии.

— Может, перейдем к делу?

— Давно пора. Хочу тебя кое с кем познакомить, — барон повел рукой, словно предлагая по-новому взглянуть на свою дорогую красивую машину, но на самом деле демонстрируя пассажира, который до этого оставался невидимым на заднем сиденье. Этот «кое-кто» не прятался, просто был ростом не выше среднего восьмилетнего ребенка. А вообще-то выглядел лет на шестьдесят.

Карлик открыл дверцу и с трудом выбрался наружу. Никто и пальцем не пошевелил, чтобы ему помочь. Савелова явно считала свою скромную миссию выполненной. Карлик сделал несколько шагов. Он двигался, переваливаясь из стороны в сторону, и как будто не очень хорошо держался на сильно искривленных ножках.

— Позволь тебе представить, — продолжал Виктор не без иронических ноток в голосе, — Монки, большой специалист по гипнотрафику.

— И единственный в этом сегменте Календаря, ты забыл добавить, — проворчал Монки скрипучим голоском говорящей детской куклы. Голиков не мог взять в толк, откуда пришел к нему этот образ — не так уж часто в своей жизни он забавлялся с куклами и слышал, как они «разговаривают», — однако сравнение показалось ему довольно точным. Некое жестокое дитя казнило куклу путем четвертования, потом, правда, пыталось починить, используя конечности от кукол поменьше. И даже добилось определенного успеха. Не более. Проблемы с равновесием и несоразмерностью остались неустраненными.

— Ну вот, собственно, и все, — сказал Виктор. — Монки переправит тебя кое-куда.

— Зачем?

— Можешь рассматривать это как мой подарок или компенсацию за утраченные иллюзии. Заодно получаешь шанс изменить свою никчемную жизнь.

— А если я откажусь?

— Чертовски хороший вопрос. Если ты откажешься… — Виктор потер нос указательным пальцем — это был, наконец-то, знакомый Максу непроизвольный жест кокаиниста. — Я ничего тебе не сделаю. Отпущу с миром. Возвращайся в свою нору и сдохни в том дерьмовом городишке… Как он, кстати, называется?

— Не важно. Думаешь, ты все рассчитал, все учел, нашел правильные подходцы?

— Именно так я и думаю, приятель. Иначе не стоял бы здесь с тобой и не слушал, как ты попусту треплешь языком.

«А ведь он прав, — сказал себе Голиков. — Ублюдок трижды прав. Он не прогадал даже в том, что взял с собой Ирку. Появись он один, ты бы еще взвешивал «за» и «против», а теперь, после всего этого дерьма с «призраками», тебе будет слишком больно возвращаться в тот дерьмовый городишко, слишком больно жить и слишком страшно доживать… Сколько тебе осталось? А ты вспомни Савелову в постели, вспомни все, что ты потерял, вспомни, как ты любил ее — монахиню и девственницу в одной жизни, шлюху и наркоманку в другой, — и сколько бы тебе ни осталось, этого будет слишком много, потому что ты по-прежнему ее любишь».

Фаза 1/8

Его молчание было истолковано как согласие. Барон направился к машине. Макс обернулся и обнаружил, что пес, о котором в последние несколько минут он совершенно забыл, позволил Савеловой почесывать себя за ушами и выглядел при этом вполне довольным жизнью. Еще один счастливчик с усеченной памятью. Макс хотел было предложить Ирине, чтобы та забрала бультерьера с собой, но на краю поджидавшей его неизвестности он ощущал такое ледяное одиночество, что иметь рядом даже старое больное животное казалось чуть ли не благословением. Вдобавок у него имелось подозрение, что, если он избавится от пса, то нарушит условия сделки («Тебе придется позаботиться о нем») и расплата не заставит себя ждать.

Монки достал из кармана плоскую бутылочку и сделал изрядный глоток. Скривился, рыгнул, посмотрел на некое устройство, прикрепленное ремешком к запястью, как обычные наручные часы, но Макс успел заметить, что циферблат заменяют пересекающиеся эллипсы, внутри которых извиваются золотые нитевидные линии на темном фоне. Сверившись со своей побрякушкой, «специалист по гипнотрафику» сказал:

— Ну что, приятель, нам пора.

В полном соответствии с гнилой человеческой природой Голикову вдруг отчаянно захотелось отмотать пленку назад и оказаться в своей норе, под защитой нарисованных звезд. В отношении Савеловой он ощущал мучительную недосказанность. Слишком тяжело было бы расстаться с ней, делая вид, будто они теперь чужие друг другу, что встреча на затерянном перекрестке ничего не значит и не причинила боли. Да и ради чего ломать комедию?

Проходя мимо, Ирина что-то сунула ему в руку. Он легко определил на ощупь знак принадлежности к чужому для него племени. Максу пришлось пересилить себя, чтобы не бросить эту штуковину. Она внушала ему отвращение, как скорпион или гадюка. Но такой же «анх» висел у Савеловой на шее. Больше не было ни черных, ни белых, ни своих, ни чужих, если Голиков вдруг успел позабыть об этом.

— На черта он мне?

— На крайний случай. Когда-то они были одним целым, — она дотронулась до своего «анха». — Возможно, между ними есть какая-то связь. Ты узнаешь, так ли это… когда будешь где-то очень далеко от меня.

Она тоже вольно или невольно подцепила его на еще один крючок — только этот вонзился прямо в сердце. Он положил «анх» во внутренний карман. Пусть останется хотя бы сувенир. На долгую память. Макс чувствовал себя рыбой, зачем-то еще трепыхавшейся на пересыхающем мелководье, хотя положение его было безнадежно. «Когда-то они были одним целым». Я надеялся, что это можно сказать и о нас, детка. Но связь между людьми, похоже, рвалась гораздо быстрее и проще, чем между дьявольскими игрушками Герцога. Если только люди тоже не были всего лишь его игрушками — возможно, сломанными и восстановленными на скорую руку только ради того, чтобы лабиринт снов не опустел.

И вот уродливая живая кукла по имени Монки уже ухмылялась новому клиенту, поблескивая маленькими поросячьими глазками, как будто радовалась предстоящему пути и предвкушала забаву. Макс в полной мере оценил выбор, сделанный совсем недавно. В свое оправдание он мог бы сказать, что выбирал вслепую, но это как-то не утешало. В результате он оставался в компании «специалиста по гипнотрафику», а Ирка уезжала с бароном Найссааром, потому что… да просто потому, что на самом деле выбора у него не было. Словно в подтверждение этого, свинцовая пелена стала стремительно заволакивать землю и небо, надвигаясь с той стороны, откуда прежде появилась машина барона. Занавес, стирающий декорации и видения. Конец спектакля.

Монки не то чтобы занервничал, но очевидно напрягся. В глазках мелькнула тревога. До Макса вдруг дошло, что угроза, на которую туманно намекал Найссаар, может представлять собой нечто поистине чудовищное, несопоставимое даже с кошмарами, из которых Герцог с маниакальной настойчивостью и гипнотической неотвратимостью создавал свою реальность. Недаром перед лицом этой угрозы прежние охотники чуть ли не просили у своих бывших жертв прощения за неудачные шутки — а как еще истолковать все то, что он услышал от Виктора и даже в большей степени от Савеловой?

В любом случае благоразумнее было бы срочно сбежать в какое-нибудь спокойное местечко, однако Макс по-прежнему оставался рабом обстоятельств — и очень скоро, возможно, станет их жертвой. У него мелькнула дохленькая надежда, что и это всего лишь очередной плохой сон, который звездная стража сочла безопасным и пропустила сквозь свой ажурный фильтр — но безопасным он не был хотя бы потому, что возвращал к вещам, которые лучше было держать замурованными в памяти, не говоря уже о призраках, приведенных на перекресток.

Что бы там Максу ни казалось, Монки, похоже, придерживался другого мнения относительно собственной призрачности. Во всяком случае, он явно пытался продлить свое телесное существование, схватил Макса за руку и потащил в сторону дома. В какой-то момент Голикову даже стало смешно: кисть у карлика была все равно что детская, и сзади они, наверное, выглядели точно папаша и малолетний сын на прогулке, которой помешала надвигающаяся гроза. Другое дело — кто кого и зачем выгуливал.

Оглянувшись, он увидел, что творится за спиной. Конус расплавленного пространства разросся на полнеба и приближался, будто торнадо, который ввинчивался в атмосферу параллельно земле, припав к ней одним краем воронки. На острие конуса ослепительно сверкало что-то неразличимое. Макс одно мог сказать с уверенностью: это нечто во много раз превышало по размерам черный седан, в котором прибыл Найссаар.

— Поторопись, приятель, — подгонял карлик. Он больше не ухмылялся, а голос теперь звучал испуганно и скрипел еще отвратительнее. Макс был не прочь его подразнить, а заодно разузнать хоть что-нибудь о новых правилах игры без черных и белых, однако собственному чувству опасности он доверял гораздо больше, чем дребезжанию Монки. Это чувство заставляло бежать на буксире у карлика от сверкающей штуковины — и желательно, не оглядываться. А пса будто подменили — теперь его и подгонять не нужно было. Грязно-белый мешок с костями доказал, что еще может изобразить что-то похожее на бег. Во всяком случае, до крыльца он добрался первым.

Через полминуты Монки втащил Макса в дом и зачем-то закрыл дощатую дверь, которая не выглядела серьезным препятствием для чего бы то ни было. Стало только хуже видно. Пока зрачки не адаптировались к полумраку, Максим двигался почти на ощупь. Пол сильно скрипел под ногами, а потом вдруг заскрипели стены и крыша, будто протестуя против вторжения чужаков в давно пустовавший дом. На самом деле ветхое строение раскачивал и хлестал поднявшийся снаружи нешуточный ветер. Из щелей потянулись струи сквозняков; они создавали из поднятой пыли эфемерные скульптуры, которые меняли очертания подобно облакам, только гораздо быстрее.

— Садись, — приказал Монки, когда они очутились перед кожаным диваном-бегемотом, с которого Макс встал, как ему сейчас казалось, полжизни назад. Теперь он усаживался на него с немного игривой мыслишкой о том, что если «специалист по гипнотрафику» проделает с ним что-то хотя бы отчасти напоминающее перемещение в соответствии с терминологией старины Клейна, то его ожидают несколько приятных минут… или часов. Выпорхнуть из клетки времени — некогда это доставило ему едва ли не самое сильное из всего букета прилагавшихся удовольствий, а Ирка в образе золотистого леопарда задержалась в его памяти где-то на кощунственной грани сексуальной фантазии и молитвы. Правда, все это происходило на перегоне между двумя станциями ада. И обе были вполне реальными.

Слишком реальными на его теперешний вкус.

Убийственно реальными.