Убийца сновидений

Да что с ним такое?! Еще недавно чувствовавший себя относительно комфортно, теперь он цепенел при одной лишь мысли о необходимости ежесекундного выбора. Сделались потенциально опасными любые, даже самые пустяковые, поступки. Он попытался, но не смог представить, как вообще прожить без «ReLife» и вне «ReLife». А как жили его несчастные предки? Страшно подумать. Как они умудрялись хоть что-нибудь делать? Как решались высунуть нос за бронированную дверь, не говоря уже о том, чтобы отправиться куда-нибудь — для начала свернуть за угол, например?…

Время убегало, Ирина пребывала на неведомых уровнях безумия (вот уж действительно без ума, точнее не скажешь!), а он сильно нервничал. Что там с карликом? Удастся ли вернуться туда, откуда его вышвырнула загадочная штуковина, которая инициировала некое действие при помощи слова из шести букв. Живя за Туза, Максим точно знал, что штуковины, купленные у Маркияна, могли послужить для устройства разных мелких пакостей, так почему бы одной из них не оказаться годной для осуществления пакости покрупнее? Цыган ведь совершенствовал не только свои шулерские навыки, но и темное ремесло. Тут некстати вспомнилась история с дудкой, переделанной Маркияном из допотопного автомобильного клаксона. Карлик Туз был свидетелем того, как дудку пыталась купить женщина в траурной одежде. Уже заплатив, она спросила с мольбой в голосе:

— Вы обещаете, что он вернется?

Цыган с мрачным видом кивнул. Она сомневалась — видно, чуяла неладное:

— А что будет потом?

Маркиян брезгливо посмотрел на купюру, держа ее двумя пальцами, и сказал:

— Здесь не так много денег, чтобы я отвечал за последствия.

Прислушавшись к голосу разума, еще звучавшему в ее скорбной голове, она бросила дудку и убежала. А вот в Тузике, по обыкновению, победило проклятое любопытство. Улучив момент, когда, как ему казалось, цыган отошел по нужде, он слегка дунул в дудку. Раздался совсем не впечатляющий звук, даже слегка неприличный. Вскоре вернулся Маркиян, поглядел на карлика с насмешливым сожалением — будто на щенка, сунувшего свой глупый нос куда не следует, и предупредил:

— Теперь жди гостей.

— Каких гостей? — спросил Тузик, холодея от дурного предчувствия.

Цыган, конечно, не стал облегчать ему ожидание:

— Иногда они забавно пляшут. Если, конечно, сумеешь заставить…

И — да, гость был. Той же ночью. Всего один — мальчишка со свернутой набок головой, — но карлик не нашел в его визите ничего забавного. С тех пор Тузику больше не хотелось видеть подобных гостей. Максиму тоже, какой бы пустой и скучной ни была жизнь. Его даже не интересовало, куда подевалась дудка. А вот теперь оставалось сожалеть, что «цилиндры» не попались карлику на глаза раньше, пока мирно дремали в трейлере Маркияна среди россыпей прочих явных, скрытых, сомнительных или пугающих сокровищ.

Максим заметался по квартире, испытывая нарастающую тревогу, впадая в истерику, охваченный паническим страхом. Он не находил покоя среди знакомых стен, однако не мог даже помыслить о том, чтобы покинуть убежище. Кроме того, нехорошо получится, если Ирина вдруг очнется, а его не окажется рядом. Он и так чувствовал себя виноватым перед ней. Но на самом деле он, похоже, боялся себя — потерянного и растерянного, лишившегося успокоительных иллюзий. Скорее от невыносимости дальнейшего ожидания, чем в кратковременном приступе решимости, он наконец бросился в свою игровую комнату, рухнул в кресло и, несмотря на пугающее свечение консоли, ушел в «ReLife».

Фаза 2/9

Ирина выбралась из липкой тьмы на такой же липкий свет. В сотый, наверное, раз спросила себя, зачем она вообще это делает. Только для того, чтобы поддерживать физиологические функции организма. Даже звучит отвратительно, а выглядит и того хуже. Организм начал заметно сдавать: морщины, поредевшие волосы, плохие зубы, бледная, будто рыбий живот, кожа… и на ощупь примерно такая же. Влажная и скользкая. Пот? А с чего бы ей потеть? Кондиционер поддерживал постоянную комфортную температуру; она не занималась любовью и не пугалась до смерти. Значит, что-то не так внутри этого мешка с костями и кишками. Если бы можно было обойтись вообще без него… Проходя мимо зеркала, висевшего в коридоре, она бросила взгляд на свое отражение. Морщина на левой щеке до странности напоминала шрам от давнего пореза. Она присмотрелась. Повернула голову. Возможно, дело в освещении, но с правой стороны природа ее пощадила. Пока. Она приблизила лицо к зеркалу. Слева — резкая прямая линия от виска до скулы. Все-таки морщина. Просто более глубокая, чем другие. А ведь ей нет еще и тридцати. Да, она мало двигается (если не считать массажа, обеспечиваемого специальными функциями кресла), мало ест и почти не бывает вне квартиры. Но зачем? Когда-то она попутешествовала в свое удовольствие, перепробовала многое, в том числе сомнительные прелести творческих профессий, родила ребенка и спустя два года отдала его в организацию «Анонимное наследие», готовившую переселенцев на Марс, еще пару лет угробила на монастырь, вернулась в цивилизацию и в конце концов решила отказаться от занятости и остаться на гарантированном содержании государства. Она свободна от чего бы то ни было, пуста внутри, выскоблена дочиста — ни смысла, ни веры, ни надежды, ни любви, — а пустота требует хотя бы периодического заполнения. И для этого не нужно усилий. Пустота засасывает сама по себе. Пустота внутри, но и снаружи — пустота. Никто не убедит ее в обратном. Она давно ощущала себя бесконечно тонкой мембраной, которая колеблется в зависимости от глубины вакуума по обе стороны себя — внутренней и внешней.

Она направлялась в кухню, чтобы перехватить чего-нибудь по-быстрому, но решила заглянуть к Максиму. В призрачном свете консоли тот выглядел не лучше нее, и отчего-то это слегка успокаивало, хотя глупо, конечно. Они не соперники в постепенном скольжении к смерти. И ни в коем случае не партнеры. Почему они живут вместе? Она не помнила и не понимала. Когда-то, кажется, у них было что-то общее, они вместе ездили куда-то, прыгали с парашютом, занимались дайвингом. Или это уже воспоминания, принадлежащие «ReLife»? Какая, собственно, разница…

Она ела — питалась — возобновляя химию и электричество в дряблой плоти. Жалкая зависимость, которая к тому же обрекает на гибель. Чтобы не выть непрерывно от ужаса, нужны иллюзии. Иллюзии заставляют жить дальше. Замкнутый круг. Причем — и в этом она усматривала поистине безвыходную западню — иллюзорность распространялась и на любую другую жизнь, которую она могла купить. Сколько ни плати, тебе никогда не вылезти из долговой ямы, в которую попадаешь при рождении. Или при загрузке.

Но есть и кое-что хорошее — хотя как посмотреть. У каждого — своя виртуальная реальность, у каждого — личный бог (или личный дьявол, в зависимости от склонности клиента к надежде или отчаянию). Каждый — невинное дитя прежней и высшей эпохи в иерархии многослойной игры. Ирина жила за Счастливчика, но это неизбежно означало, что кто-то живет за нее, пусть она и не осознавала этого. Не обязательно осознавать, с некоторых пор ей вполне хватало подозрения.

Плохая новость в том, что при таком раскладе не было и не могло быть ни абсолютного верха, ни абсолютного низа. Не было неба, куда можно вернуться или хотя бы стремиться в ослеплении веры; был лишь небоскреб из бесчисленных этажей. Ты живешь за кого-то, кто-то живет за тебя, пока ты ему интересен, — и это твой единственный шанс на спасение, да и то временное, ибо когда-нибудь надоест кто угодно и что угодно. Это взаимодействие пронизывает пену виртуальных вселенных, которую взбивает своими лапками воображение, перебирая неисчерпаемый набор вероятностей. И существование твоей «души» целиком зависит от того, кто живет за тебя, — всякий раз, когда этот кто-то выбирает сохранение, становится на паузу или закрывает аккаунт.

Фаза 2/10

«…Говорите, нельзя войти в ту же реку дважды? А вот хрен вам — можно. Сколько раз я уже входил? Десять? Двадцать? И я был тот же, и река та же, и даже тех же мертвецов течением проносило мимо. Потом, конечно, многое менялось — не я менял, не будем впадать в самообольщение, — но всегда оставалась возможность вернуться и прокрутить кино с начала. Вот как сейчас. Но где же, мать вашу, кино?»

Минуту назад Тузик снялся с паузы, но ничего не происходило. То есть — вообще ничего. Только непроглядная мгла застилала все вокруг. А сам он висел в невесомости. Эдакое библейское «до». Если он свалился в депривационную яму (что вряд ли), то падать можно долго — теоретически вечно по личному времени. Пока тельце не откажет, само собой. Карлик напрягся и стал вспоминать последнюю точку сохранения — в мельчайших деталях. И себя в этой точке — так, будто от него зависело само ее существование, будто из него исходили все силовые линии того рассыпавшегося мирка.

Кое-что прорезалось сквозь мглу, точнее, соткалось из мглы, которая оказалась чем-то вроде строительного материала. Для начала — свет. Уже неплохо. Свет сочился отовсюду, но скудно и нехотя, словно карликовы глаза не были для него достаточно хороши. Однако Тузик старался.

И постепенно забрезжило то, что с натяжкой можно было назвать рассветом. Затем появилось ощущение тяжести, прохлады, опасности и собственного ничтожества. Знакомые, почти родные вибрации. Он вернулся. Оставалось дождаться, пока возникнет тот придурок со своим «словом из шести букв».

Как-то все медленно в этот раз. Кто-то сильно тормозит… или кого-то тормозят. Может, Максима? А причина? Вроде бы за доступ проплачен на годы вперед, других причин для отказа, кроме задержки оплаты, в договоре нет. Правда, есть форс-мажорные обстоятельства, но их возникновение означало бы для Туза конец всему. А тут концом пока не пахнет. Наоборот, попахивает каким-то новым началом. Странным, конечно, однако в этой странности таилась надежда.

Он продолжал вспоминать. Деталь за деталью, оттенок за оттенком, ощущение за ощущением. Его старания обрести место, куда он мог бы вернуться, более всего соответствовали понятию «восстановление». И что самое поразительное, это работало. Понемногу вырисовывался пейзаж. Вот оно озеро, вот он пляж. Лодка. Дом. Лес… Балагана, правда, не видно, но под утро огни могли быть погашены. То же касалось и трейлерного парка.

Карлику удалось восстановить почти все, что он смог припомнить. Немалое достижение, учитывая сопротивление, которое он испытывал. Никогда еще время не казалось ему таким липким и тяжелым. Приходилось толкать его, будто грузовик, обмазанный смолой. И не было уверенности, что оно сдвигается хотя бы на секунду. В иных обстоятельствах он бы пофилософствовал на эту тему, теперь же было не до того. Мысли тоже слипались. Но что-то все-таки происходило. Вставало солнце, становилось светлее.

И вот он увидел на песке следы незнакомца, который заставил его исчезнуть, однако и сам, похоже, исчез. Цепочка отпечатков вела от дома и обрывалась в десятке шагов от воды. Следов, ведущих обратно, не было. Рядом с крайними, самыми глубокими и удвоенными отпечатками валялась та самая штуковина неизвестного назначения. Хотя почему неизвестного? Скажем, штуковина для игры в слова. У карлика впервые появилась не просто смутная надежда, а предчувствие, что ему наконец повезло. Подфартило. Подвалило. Без особых усилий с его стороны. Даже передергивать не пришлось. Но не спеши радоваться, предупредил внутренний голос.

Битый жизнью Тузик поспешно выкорчевал робкие ростки радости, удовольствовавшись потрескавшимся асфальтом безнадеги, а затем, уже без всяких метафор, его кривые ножки, обутые в грубые ботинки, погрузились в зыбучий песок. М-да, новая реальность явно и ощутимо «плыла», и, похоже, от него самого зависело, приплывет ли она к нему в руки или ее постигнет окончательная заболоченность.

Он с трудом выдернул одну ногу из песка и опустил подошву на другое место, усиленно напоминая себе, что находится на самом обычном пляжике, где не то что не засосет, а даже и не причмокнет. Ощутил более-менее твердую опору. У него неплохо получалось, и это внушало определенную уверенность.

Выдернув из песка другую ногу, он без проблем дошлепал до цыганской штуковины. Нагнулся, взял ее в руки, принялся внимательно разглядывать. Цилиндров было семь; на каждом — двойной ряд букв, что, по его разумению, сильно увеличивало количество возможных комбинаций. Тузик пытался найти последнее слово (из шести, мать их, букв!), составленное исчезнувшим покупателем, однако так и не нашел. Возможно, при падении цилиндры провернулись. Он осторожно покрутил один из крайних. Раздалось уже знакомое ему пощелкивание — теперь оно показалось довольно приятным, словно звук трещотки спортивного велосипеда, на котором карлик никогда не ездил по причине отсутствия карликовых велоуродцев, хотя страшно завидовал тем, кто ездил. Но теперь-то, теперь… Неизвестно, кто кому будет завидовать. Карлик чуть было не простерся мыслью до «живые позавидуют мертвым», однако вовремя опомнился: он никому не желал зла. В отличие от Маркияна. Никому. Даже тем, кто не упускал случая над ним поиздеваться. Карлик был выше мелочных обид. Вернее, он на это надеялся.

Войдя во вкус, он медленно, почти машинально прокручивал цилиндры. Это занятие гипнотизировало, доставляло через пальцы чувственное удовольствие. В его воображении мелькали разные картины, и он думал, как облечь их в слова. Вдруг его обожгло: что это он делает, легкомысленный болван?! А если случайно составится слово, которое обратит его в прах, в животное, в кусок льда замерзшего адского озера? Или же он попросту исчезнет, стертый с песчаного пляжа, как очередной самоуверенный идиот…

Будто порыв ледяного ветра, вернулась мысль о цыгане. А ведь мерзавец не побоялся продать первому встречному штуковину, которая могла уничтожить самого ее создателя. Предположение, что Маркиян поступил так по глупости или по неведению, Тузик посчитал непозволительной наивностью. Значит, цыган был абсолютно уверен в собственной безопасности, в том, что уцелеет в любом случае. И тогда возникал крайне неприятный вопрос: где Маркиян теперь? Или еще хуже: кто он теперь? Возможно, он совсем рядом, подсказал мерзейший внутренний голосок, в котором Тузику даже почудился едва уловимый акцент. Возможно, ближе, чем ты думаешь. Посмеивается над тобой… но не забывает и о бритве.

Он застыл, точно слепец в шаге от пропасти. Стряхнул полуобморочную пелену. Сделался очень сосредоточенным. Взвесил все «за» и «против». Дважды мысленно дал себе по рукам, которые так и норовили поиграть с цилиндрами в опасную рулетку. Заключил сделку с внутренним голосом. Выиграл пари у самого себя. Тут же проиграл аналогичное пари. Признался себе в трусливом самообмане. Глубоко вдохнул. Выдохнул, как в последний раз. Обвел взглядом все еще мутный горизонт, который терпеливо ожидал прояснения, причем не от здешнего солнца, а от него, карлика, хозяина цилиндров. И возможно, ожидал приговора.

Наконец Туз решился.

И набрал слово из семи букв.

Конечная фаза

Максим ощутил прикосновение к лицу чего-то легчайшего, почти бесплотного. Слишком явного для призрака, слишком эфемерного для человеческой руки. Да и откуда здесь взяться чужим рукам? А свои пока его слушались — в отличие от сознания, допускавшего маленькие безобидные шалости. Вот как сейчас: казалось, он задремал всего на несколько минут (и даже был уверен в этом), но когда открыл глаза, увидел через распахнутые двери на террасу, что прошло гораздо больше времени. День успел состариться; ветер, который разбудил его, был вестником ночи.

Он лениво потянулся в кресле. Умели же делать удобные вещи столетия назад. О том, что кресло сработано во времена, лежавшие за горизонтом памяти, свидетельствовала надпись «Relief» на врезанном в спинку потертом медальоне. Максим встречал подобную надпись и на других старых вещах. Его не интересовало, что она означает. Сохранившиеся фрагменты прошлого всего лишь служили настоящему и скромно ожидали в отведенных местах, когда ими воспользуются в случае надобности. Макс был уверен, что не надо пытаться сложить из этих фрагментов мозаику. Все равно не получится, а душевного равновесия можно лишиться навсегда. Если это не мудрость, то что тогда мудрость?

Ах, как хорошо, как славно засыпать и просыпаться в тишине и покое, зная, что никто тебя не потревожит, ничто не разобьет эти хрупкие драгоценности — тишину и покой. Сам он нарушал тишину разве что музыкой или шелестом книжных страниц. Покой же был нерушим, он сливался с вечностью, его источали произведения искусства, которыми полон дворец. Взаимное проникновение всего, что обладало несомненной вещественностью, кристально чистых воспоминаний и даже легчайших эмоций Максима обеспечивало сохранность и нетленность воплощений запредельности, включая и те, что находились за пределами дворца: Луны и Солнца, звезд и голосов моря, прибрежных скал и стад диких коз, отливов и приливов, обломков древних кораблей и прилетающих из-за горизонта птиц.

Пейзаж, который никогда не надоедал, и сейчас манил его возвышенной прелестью созерцания. Максим выбрался из кресла, сменив одну благодать на другую: привычный телесный комфорт на освежающую усладу души. Терраса была просторной и предоставляла свободу взгляду, слуху, обонянию, дыханию, воображению. Внизу начиналась дорога в глубь континента, а морская даль была квинтэссенцией прощания и возвращения. Что еще нужно человеку, чтобы никогда не познать старости? Женщина? У Макса была и женщина — прекрасная, нестареющая, всепонимающая. Спящая в прозрачном саркофаге беспробудным сном. Саркофаг плавал в полутемных прохладных залах дворца. Макс подолгу любовался женщиной сквозь янтарь, хранивший загадку вечной жизни. Его наслаждение красотой было глубоким, поглощающим без остатка и никогда не заканчивалось горечью разочарования или чем-то вроде посткоитальной тоски. Желать большего мог только безумец. Максим не был безумцем. Он был необходимой, неотделимой и благодарной частицей этого гармоничного и незыблемого мира — и одновременно его осью, точкой фокуса, замковым камнем арки, поддерживающей мироздание. Потрескавшиеся каменные плиты террасы познали изнашивающее влияние тысячелетий, смены сезонов, буйства природы, а присутствие Макса гарантировало вечность этого знания, бесконечность сладкой печали, возвращенную бесценность мнимых утрат. Он пребывал во всём, и всё пребывало в нём. Идеальный мир, идеальная цельность. Он питался солнечным светом — тот наполнял его ясной силой бодрствования, — а лунное сияние придавало ему бархатную силу здорового сна. И даже мерцание звезд дарило искрящееся вино для мистических хождений за пелену грез. Дворец был неисчерпаем в своей непостижимой геометрии приятных чудес, обнаруживая то картинную галерею (когда Максим вспоминал, что неплохо бы увидеть, как можно запечатлеть на полотне воздух, нездешние города, оживающие цветы и мифы, великолепную гармонию идей), то зал с безукоризненной акустикой (где звучала музыка, для извлечения которой не было нужды в исполнителях и инструментах). Он не испытывал желания иметь других слушателей и зрителей. Он не испытывал потребности в собеседниках, в чужих ртах и ушах, в чьих-либо восторженных банальностях, в тех, кто якобы слушает, всегда слыша при этом лишь собственные излияния. Он еще хранил в каком-то уголке сердца глубинную, рудиментарную память о жалком рабстве во владениях себе подобных, а значит, о смерти, болезнях, быстротечности жизни, необходимости убивать и прятаться, унизительной и безнадежной дряхлости. Эта память, страшная сама по себе, лишилась своего яда, своего всеразъедающего свойства, своей назойливой нотки безысходности. Она превратилась в сосуд для нектара, в раковину, источавшую эхо прекрасной музыки неприкосновенности, в исчезнувшую амальгаму зеркал, вобравших в себя и этим похоронивших реальность ужасных вещей.

Так Максим живет, отрицая энтропию и не подпадая под приговор всеобщего уравнения, которое без его согласия не может осуществиться, и потому мир ждет, длится и длится, слегка сбитый с толку, занятый поисками ускользающей и неподвластной ему частицы сознания. Иногда ветер наметает на террасе и в ближних залах тончайший слой пыли. Для Макса это напоминание о том, что пора заделывать щели, латать незримую паутину, избавляться от фантомной боли. Он знает, в чем дело, хотя всего лишь догадывается о причинах. В такие дни он, случается, обнаруживает во дворце признаки постороннего присутствия. Эти признаки всегда таковы, что Макс уверен: его посещает ребенок или, судя по взрослому цинизму некоторых проделок, скорее карлик. Максу ни разу не удавалось не только застать врасплох, но даже увидеть это злокозненное существо, и он подозревает, что никогда не удастся. Оно представляется ему шпионом неугомонной судьбы, в каком-то смысле платой за обретенное счастье, вернее, попыткой запоздало взыскать налог с того, кто давно забыл о деньгах и прочих низменных материях. Ну что же, если эти редкие посещения и дальше будут самой большой из его забот, то Макс не против. Он терпеливо стирает все следы неуловимого карлика, включая маленькие отпечатки подошв в тончайшем слое пыли. Пожалуй, он даже получает удовольствие от этого. Порой за него работает ветер — унося пыль, ветер уносит и чужое бытие; во дворце и в душе Максима снова воцаряется покой.

Он не знает точно, почему, зачем и откуда является карлик. Может, тот приходит просто из глупого озорства, а может, таково искажение в одной из частей того самого слегка нарушенного уравнения — в ответ на едва заметную поправку в другой части. Но на всякий случай Макс никогда не расстается с предметом, который однажды обнаружил у себя в руках, очнувшись от кошмарного сна, — с цилиндрами, испещренными буквами незнакомого ему алфавита и нанизанными на общую ось.

Всего цилиндров восемь, Иногда — при случайном неловком прикосновении — какой-то из них проворачивается, издавая тихое пощелкивание, которое смутно напоминает единичный шаг часового механизма. Но во дворце нет часов, и подобие ускользает, не оформившись в тревогу, порождаемую бегом секундной стрелки. Тем более невозможно услышать в этом тихом звуке зловещее обещание. Максим облегченно вздыхает и предается любви с женщиной, которая никогда не спит, потому что никогда не просыпается… или же он подолгу смотрит в морскую даль, не испытывая ни малейшей тоски по отсутствующему парусу на горизонте.

2018 г.