Помоги проекту - поделись книгой:
— А ты не обижайся. Я старуха прямая, говорю без околичностей.
— Так, без околичностей… Однако ж, глубокочтимая родня Миши — и дедушка, и бабушки, и дядюшка, и все тетушки, хотите вы того или нет, я обязан позаботиться о детях первого наркомвоенмора и войду в правительство с ходатайством об определении им опекунов. Для тех, у кого на бледных щеках румянец в яблоко, нужен не столичный Александровский сад, а всего-навсего… провинциальный Крым. Да-да, тот самый Крым, из которого ваш сын, Мавра Ефимовна, вышиб последнего самозванного царька. И опекуны об этом побеспокоятся. Так-то оно, мамушка моя, будет спокойнее. — Он бережно обнял ее за круглые усталые плечи, — А главное — правильно.
Она продолжала смотреть на него в упор, а он, порывисто встав, решительно тряхнул рукой:
— Конечно же только так!
Перед старушкой стоял коренастый моложавый человек, сменивший ее сына на высоком посту наркомвоенмора, и было ей до сих пор удивительно, что там, наверху, в правительстве, вот такие, как этот, и такие, каким был ее младший сын, самые обыкновенные, простецкие люди. Ни капельки важности…
Смотрела она и думала: «Нет уж, Климушка, не для того я двадцать годков маялась без меньшого, чтоб две его кровинки из рук выпустить. Не отпущу!»
И тоже встала.
— Тебе видней, какие с правительством разговоры вести, а внуков не отпущу. Вот и весь мой сказ.
Из прихожей донеслись детские голоса, суетливый топот, ворчливое назидание тети Клаши. Глаза Мавры Ефимовны потеплели:
— Вернулись…
Климент Ефремович вынул из кожаной сумки и развернул небольшой сверток.
— Спрячь, спрячь! Пусть с воздуха покушают без помехи, а то их после твоих сластей за тарелку не засадишь.
— Понимаю. — Пощипав короткие усы, он подсунул две шоколадки в ярких обертках под стопку газет: — Фрунзятам.
Попрощавшись, как можно тише вышел и спустился по лестнице во дворик-палисад, закурил. Невесело усмехнулся своим мыслям: «Пока еще ни один завет Михаила мы не выполнили. Доверенный товарищ приходил в ЦК и уверял, что покойный просил похоронить его в Шуе. Не послушались — похоронили на Красной площади. И правильно поступили. Теперь к порогу осиротевшего его дома прихожу я и уверяю, что мне было строжайше наказано позаботиться о его детях — тоже не слушаются…»
Дробный, дребезжащий стук прервал размышления. Климент Ефремович оглянулся.
В окне второго этажа во весь свой невеликий рост стоял Тимур и настукивал ладошками по стеклу. На светлой его голове нахлобученно топорщился отцовский остроконечный шлем, из-под козырька озорно сияли голубые-голубые глазенки.
«А он, вижу, не спешит к той неотвратимой тарелке», — улыбнулся Ворошилов и, вынув изо рта папиросу, браво вскинул руку под козырек.
Тимур, еще больше просияв, тоже отдал честь — приложил растопыренные пальцы к буденовке. Климент Ефремович помахал рукой и вышел на улицу. Дойдя до ближайшего угла, свернул влево и спешным шагом направился к Кремлю.
Всю дорогу с теплым чувством думал о голубоглазом мальчонке: «Вижу, быть ему военным — так бы и скакал весь день на палке да с армейским шлемом не расставался… Давай, давай, Тимурок, расти, набирай побольше силенок, учись и вливайся в кадровый строй. Отец твой, знаю, хотел видеть в своем сыне отважного воина-бойца…» Входя в Кремль, вернулся к разговору с матерью Фрунзе: «И все же, дорогая Мавра Ефимовна, наказ вашего сына — для меня закон»…
Пройдет немного времени, и воля Михаила Васильевича будет выполнена: боевой друг для его детей станет не только опекуном, но и вторым отцом. Исполнится пожелание и самого опекуна: сначала Тимур успешно окончит обычную семилетку, а потом три года будет мужать в военизированном строю артиллерийской спецшколы, мечтая, однако, о небе, о боевых крыльях. Впрочем, кто из юношей и мальчишек тридцатых годов не мечтал о темно-синей форме и лаврах военного летчика?!
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Военрук 2-й московской спецшколы капитан Левит, прирожденный артиллерист, весь запал неизрасходованной энергии строевого командира вложил в шумливых и мечтательных ребят, взрослеющих из месяца в месяц. Под школьным спортивным залом, в подвальном помещении, он при помощи батарейных энтузиастов соорудил зимний тир и артиллерийский миниатюр-полигон, покоривший всех учащихся спецшколы — будущих армейских огневиков. Некоторые преподаватели беззлобно ворчали:
— Что он там медом угощает ребят? Так и норовят с урока пораньше улизнуть в его подвал!
А Левит радовался: у миниатюр-полигона с неожиданной четкостью и очевидностью у ребят начало проявляться настоящее призвание артиллериста. Среди заядлых школьных пушкарей, чаще всего нырявших в подвал, военрук всякий раз видел Льва Гербина, Николая Румянцева, старшину Малинина, молчаливого Раскатова.
Увлекались миниатюр-полигоном и давние закадычные друзья Степан Микоян и Тимур Фрунзе, однако Степан вскоре «заболел» авиацией и, оставив артиллерийскую спецшколу, перешел в обычную, среднюю.
— Оттуда, — уверял он, — без помех поступлю в школу военных пилотов!
Тимур некоторое время ходил задумчивый, про себя рассуждая: «Степке легко делать такие виражи — он у себя дома… Может, и поругал его Анастас Иванович, и обозвал «летуном» — на том и кончилось, обошлось. Ведь дядя у Степки авиаконструктор, и он определенно заступился за своего племянника, одобрил его шаг… А у меня иное дело: не могу вот так, за здорово живешь, огорчить Климента Ефремовича. Я дал ему слово хорошо закончить спецшколу… Только знай, Степан, и я буду летчиком. Вот увидишь! Мы с тобой еще встретимся в небе!»
А время шло, день ото дня приближая выпуск старшеклассников спецшколы.
Однажды, выходя из подвала, Тимур столкнулся с Олегом Баранцевичем, соседом по парте.
— Постреливаем?.. В бирюльки поигрываем? — буравя Тимура пытливыми глазами, спросил Олег, пытаясь придать своей несколько нескладной фигуре спортивную осанку. — Лучше ответь, что будешь делать дальше?
— Ты о чем? — нахмурился Тимур: насмешливый тон товарища пришелся ему не по душе.
— Как о чем? Приближаются экзамены, и уже поговаривают о распределении по артучилищам. Разве не слышал?
— Слышал. Ну и что?
— Так… Таишься, значит?.. Не округляй глаза. Я — в курсе. Не понимаешь? В курсе твоего курса насчет авиации.
— А… вот ты о чем.
Олег огляделся, взял Тимура под руку.
— Вчера я встретил Степана Микояна, и он мне сказал — у вас все решено. Я ему, правда, не признался, но сегодня тебе говорю прямо: от артучилища отказываюсь, буду, как и вы, прорываться в летчики. Об этом и отцу объявил.
Тимур знал, что Олег сын известного генерала, но не подозревал о разговоре, состоявшемся между ними. Итог разговора для Олега был безрадостным. Генерал категорично предупредил: «Имей в виду, и слова не замолвлю, если тебе откажут, — ты должен по правилам идти в арт-училище… Беда с вами, юнцами! Всех в небо потянуло, будто на земле мало для военного человека важных дел…»
— Чего молчишь? — шевельнул приподнятым плечом Олег.
— Думаю… И знаешь о чем? Если уж решили в такой «артиллерийской ситуации», как ты заявил, прорываться в летчики, то надо надеяться не на ходатаев, а только на себя.
— У начальства инструкция: всех «спецов»[2] в артиллерию — и баста!
— А мы должны убедить начальство, что наше призвание — авиация.
— Убедишь!.. Составят списки, утвердят и — прощай пятый океан.
— Убедим. Но сначала нужно сдать экзамены на уровне высшего пилотажа. В том числе, — Тимур оглядел несколько сутуловатую фигуру Олега, — и по физподготовке.
— Красиво сказано, но как это сделать? — приосанился Баранцевич и задумался.
По каким каналам, неизвестно, но учебная часть дозналась о новых, по выражению директора спецшколы, «жертвах летно-воздушной болезни». Поначалу с ними обстоятельно беседовал политрук Алешин, но переубедить не смог. Потом в кабинете директора собрались Левит, Алешин и комсорг школы Константин Цыганов. Директор, покачивая седой головой, огорченно говорил:
— До вчерашнего дня мне представлялось, что наши мальчишки давным-давно переболели авиационной лихорадкой. И вдруг — на тебе! — новый рецидив.
— Авиация — красивая «болезнь», — заметил комсорг.
— Вот и надо лечить их от этой болезни, — убежденно сказал Алешин. — Наша с вами задача, Константин Иванович, не допустить распыления выпускников и полностью передать их не куда-нибудь, а в соответствующие училища.
— В артиллерийские, — уточнил директор и оглядел своих помощников. — Что будем предпринимать?
— Вопрос серьезный, не спорю, — снова подал голос Цыганов. — Но и ребят осуждать нельзя. Тяга в авиацию закономерна. Тем более… — Он открыл папку. — Тем более что широко известен такой документ. Цитирую: «Слушайте, товарищи комсомольцы! Шефство над Военно-Воздушным Флотом рабоче-крестьянской страны налагает на нас громадные обязанности… «Комсомолец — на самолет!» — вот наш боевой лозунг».
— Что это за документ? — еще больше мрачнея, спросил директор.
— Обращение Девятого съезда комсомола, на котором, кстати, присутствовал Ворошилов. Он-то и подал мысль комсомолу взять шефство над военной авиацией.
Наступила минутная пауза. Ее нарушил Алешин:
— Речь идет сейчас о нашей школе и о конкретном случае, и я поддерживаю директора: мы должны стать на бескомпромиссный путь — паши выпускники обязаны поступать не куда им вздумается, а только в артучилища!
Цыганов возразил:
— Ребята не виноваты в том, что военизированные спецшколы, в которые они охотно пошли, специализировались только на артиллерии. В недалеком будущем станет легче: создается, как вы знаете, сеть спецшкол с иным…
Политрук Алешин с непривычным для него раздражением прервал комсорга:
— Но речь, повторяю, сейчас идет о наших десятиклассниках, из числа которых уже несколько заявили мне, что подадут заявления только в авиационные училища, а я, к вашему сведению, Константин Иванович, каждому «летуну» ответил: «Сделаю все возможное, чтобы помешать».
— А это чистой воды перегиб, — захлопнул папку комсорг, и его обычно веселое лицо, с ямочкой на подбородке, посуровело.
Директор постучал карандашом по настольному стеклу и с невольной чапаевской интонацией спросил:
— А что думает военрук?
— Прежде всего не надо горячиться. Это — во-первых, — сказал Левит. — А во-вторых, давайте рассмотрим создавшуюся ситуацию аналитически: так ли она чревата опасностью, как представляется? Нет слов, было бы идеально, если б, скажем, тот же Тимур Фрунзе отказался от своего решения. Тогда проще простого отказать всякому, кого ^посетит крылатая муза. Но дело, видимо, тут сложнее. И комсорг в какой-то степени прав — стоять на пути призвания по меньшей мере неблагоразумно.
— А я…
— А я, — поспешил по-своему развить мысль политрука Левит, — упрек за возможный отсев нескольких учащихся готов принять на свой счет. Выходит, не сумел глубоко вдохнуть в их души яростный артиллерийский огонек. Урок на будущее.
— Вам не в чем себя упрекнуть, товарищ капитан, — сказал Цыганов, — Орлы рождаются, чтобы сражаться в воздухе, львы — на земле.
— Хм… — едко усмехнулся Алешин. — Это что — призвание от рождения?
— Сказано и парировано метко, — оценивающе прижмурил черные глаза Левит. — Однако, с другой стороны, я не могу не разделить озабоченности директора.
— Вот-вот! — воскликнул Алешин. — Именно озабоченность — то чувство, которое не может позволить нам равнодушно воспринимать подобные факты.
— Как поступим? — снова обвел медленным взглядом всех директор.
— По-моему, есть верный и действенный профилактический ход, — сказал Алешин. — Предлагаю: просить Климента Ефремовича принять нас.
— С какой стати? — изумленно вздернул брови директор.
— Да-да, принять и выслушать нашу тревогу о летном брожении в юных артиллерийских головах. Если Ворошилов повлияет на Тимура, то, считайте, вопрос решен.
— Повлиять на Тимура? — переспросил Цыганов. — А известно ли вам, товарищ политрук, что Тимур о своем решении поставил в известность своего опекуна и не получил отказа?
— Но и согласия не получил, — не сдавался Алешин. — Только к нему надо ехать. Надеюсь, вы меня правильно понимаете: речь идет не столько о его воспитаннике, сколько о заразительном примере.
Левит не выразил явного желания ехать к Ворошилову, но ему не хотелось и гасить инициативу политрука: печется ведь о стопроцентном выпуске артиллерийской смены! А может, и в самом деле что получится.
На том и порешили. Созвонились с приемной наркома обороны, объяснили суть дела. А вскоре адъютант маршала сообщил: Климент Ефремович ждет, машина выслана.
«Повторение — мать ученья, однако ж на сегодня достаточно», — решил Тимур, захлопывая тетрадь и складывая учебники стопкой. Готовясь к экзаменам, он несколько раз ловил себя на мысли, что отвлекается. Навязчиво лезла в голову беспокойная весть: комсорг обмолвился вскользь, что школьное начальство решило воспрепятствовать не только его, Тимура, намерению, но и намерениям всех спецов, кто замыслил сейчас и кто попытается в дальнейшем переметнуться в авиацию. Потом узнал: директор, капитан и политрук поехали к Ворошилову. «Сегодня же и мне надо поговорить с Климентом Ефремовичем», — подумал он решительно.
Словно набирая разбег, прошелся взад-вперед по своей комнате, но тут же остановился у кровати и встретился с улыбчивым взглядом отца. Тимур любил эту фотографию и зачастую разговаривал с ней. Вот и сейчас вымолвил тихо:
— Так-то, папа… Понимаешь, предстоит нелегкая беседа с Климентом Ефремовичем… Но ты ж на моей стороне будешь, верно?
Отец смотрел на него в упор с явным изумлением; почему-то прежде этого изумления Тимур не замечал, а теперь оно светилось во всем — и в выражении распахнутых глаз, и в едва — заметных волнистых морщинках высокого лба, и в легкой усмешке прикрытых густыми усами губ. Так и слышался отцовский голос, которого он совсем не помнил: «Тимур… сын… Неужели ты у меня такой большой и бравый?!»
В длинном коридоре тихо. В простенках молчаливыми шеренгами привычно стояли книжные стеллажи. Из-за 34 плотно притворенных дверей не доносились голоса — никто еще не вернулся домой. И только в глубине промелькнула фигурка хлопотливой Лидии Ивановны — родственницы Ворошиловых.
Оставив дверь приоткрытой, вернулся к столу. Стопку учебников расставил на этажерке, провел пальцем по корешкам других книг, вытянул увесистый том. На титуле тиснуто: «Артиллерия» — и рисунок летящего снаряда. Но самое примечательное на этом листе — дарственная надпись: «Будущему, обязательно отличному, артиллеристу Тимуру от К. Ворошилова. 8/III 1938 г. Москва».
Прочитал и даже прислушался: в памяти явственно прозвучал задушевный голос Климента Ефремовича:
— Весьма полезная книга. Учись, Тимурок, и не забывай: хочу видеть тебя умелым артиллеристом…
Полистал книгу, и глаза выхватили подчеркнутую карандашом фразу: «Из всех наземных родов войск артиллерия обладает наибольшей силой и мощью огня». Давно усвоенная заповедь. Именно об этом частенько напоминают им военные наставники. Но, как ни старался он представить себя в роли командира-артиллериста, ничего не получалось. Всякий раз пушка, как в сказке, обращалась — в быстрокрылый «ястребок». Однако слова маршала, отлитые в лаконичную дарственную фразу, действовали, как гипноз, и он, вздохнув, повторил: «Да… трудный предстоит разговор».
Положив книгу на место, подошел к окну, и взгляд его потянулся к голубому, без единого облачка, небу.
Когда же это началось? Эта влюбленность в «неозору блакыть», как говорят на его родине, на Украине? Может,
«С Верой тогда сидел рядом, — припомнил он одноклассницу по прежней, 57-й средней школе. — А потом вместе вышли из кино, и я признался ей, что решил стать летчиком… Значит, еще раньше, до «Истребителей». Не мог же я за один киносеанс раз и навсегда решить, кем мне быть».
Тимур сел на подоконник. В безоблачной вышине натужно гудел остроносый моноплан, тянувший на тросе планер. Этот полет напомнил нечто уже виденное. Но где, когда?..
Вспомнил: на Кавказе, в горах!
И память отсчитала четыре года назад.
…В июле 1936 года Климент Ефремович повез своих подопечных Таню и Тимура на Кавказ. Однажды утром Тимур сидел за письменным столом и смотрел в распахнутое настежь окно. В комнату вливалась свежесть предгорного воздуха, донося запахи южных трав, листьев, цветов. Стол был придвинут к подоконнику, и легкий ветерок сразу же нашел себе дело — шевельнул и нетерпеливо перелистал страницы раскрытого томика Лермонтова, коснулся рук, лица.
Стол у окна, как НП: отсюда хорошо просматривалась залитая кавказским солнцем долина, стиснутая с двух сторон цепью гор.
За окном раздался глуховатый голос Климента Ефремовича:
— Танюша, для завтрашнего похода советую тебе и Тимуру заранее подобрать башмаки!
— У нас сандалии! — отозвалась Таня.
Поделиться книгой: