Помоги проекту - поделись книгой:
— Сандалии не годятся. Надо ненадежнее! Важно, чтоб не жали и чтоб подметка покрепче. У альпинистов видела какие? То-то…
Да, завтра поход.
Тимур выдвинул ящик стола и вынул лист почтовой бумаги в крупную клетку, снял с массивной чернильницы медный, похожий на шапку Мономаха колпачок, обмакнул перо и задумался. Он никогда еще не писал писем своим товарищам. А вот сегодня ощутил потребность послать кому-нибудь из верных друзей весточку. Сначала хотел написать Вере. Но тут же передумал: хотя Вера и верный друг, но того, в чем хотелось признаться, девчонка не поймет. Степану бы написать. Но где он сейчас? В Москве его нет, это уж точно. А куда поедет на лето— как-то не спросил… Есть еще трое верных ребят — Левка Гербин, Вадька Климентьев и Юрка Клок…
«Конечно же Юрке!» — решил он, вспомнив, что тот, пожалуй, единственный из всего класса, кто всегда проводил каникулы в Москве. Еще раз сунул перо в чернильницу и старательно вывел:
Целый день уклонялся от встречи с глазу на глаз с Климентом Ефремовичем (О! Он такой проницательный!). В столовой же вел себя непринужденно, бодро, но, как только выходил за порог, бежал в сад и, стараясь не кривиться от боли, забрасывал за спину тяжелый рюкзак, ходил между деревьями, взбирался на самую верхушку садовой лестницы. Если б в одну из таких минут самоистязания он взглянул на себя в зеркало, то порядком подосадовал: на лбу выступила испарина, а обычно густой румянец пригас, стал бледно-розовым, цвета недозрелого арбуза.
Он присел на траву и в сердцах скрипнул зубами: «Когда ж ты лопнешь, проклятущий!» Но простудный нарыв на спине — результат неосторожного купания в горной речке — и не думал прорываться.
«Надо дотерпеть до утра, а там поглядим, чья возьмет!» — мысленно обращался он к боли и, упрямо стиснув зубы, легким шагом двинулся к дому.
Ночью он лег лицом вниз и заставил себя уснуть.
Встал рано. Вышел на веранду, размялся. В долине таял сизовато-сиреневый туман, а снеговые шапки вершин, подсвеченные пока невидимым солнцем, пылали багрянцем. Боль не утихала, но она уже не казалась такой невыносимо жгучей, как вчера. Даже восторжествовал:
— Все же одолел!
— Кого мы одолели? — внезапно раздался сзади глуховатый голос.
Климент Ефремович, в спортивном костюме, с гантелями в руках, стоял в дверях и оглядывал утреннюю даль. Тимур смутился, но, вспомнив стихи Лермонтова, быстро нашелся:
— Это из «Демона». «На склоне каменной горы тебя я все же одолел!»
— A-а… из «Демона»! Но там, по-моему, так:
— Да-да, — торопливо согласился Тимур, гася лукавую улыбку и краснея: «Надо же — попался!»
Часом позже к дому подкатила машина. Из нее выпрыгнул адъютант маршала Хмельницкий, а следом медленно, с чувством собственного достоинства вышел рослый мужчина в бараньей шапке, старой черкеске и мягких сапогах.
— Проводник, — представил его Ворошилову адъютант.
Кавказец, не меняя строгого выражения лица, приложил руку к груди й едва заметно наклонил голову.
— Хороший проводник! — воскликнул Ворошилов. — Теперь спокоен: не заблудимся!
— Профессор своего дела, — подтвердил Хмельницкий.
После завтрака, оживленно переговариваясь, тесной группой двинулись по дороге к ущелью. Лишь Тимур помалкивал. Он шел несколько напряженно, словно к чему-то прислушиваясь: малейшее резкое движение вызывало вспышку острой боли. Но он, стиснув зубы, не отставал от остальных, стараясь ничем не выдать своего состояния.
От ущелья вверх пошли по узкой тропке гуськом — проводник, Ворошилов, Таня, Тимур; замыкающий— Хмельницкий. Кроме проводника, у каждого за плечами рюкзак, в руках палка, а у Ворошилова и Хмельницкого, снаряженных по-охотничьи, еще и двухстволки. В начале пути сорили короткими фразами — Климент Ефремович и Хмельницкий шутили, Таня охотно отзывалась на шутки, иногда залйвйото хохотала, и ее смех эхом отдавался в близком ущелье. Не было слышно только проводника и Тимура. Проводник, как все заметили, вообще оказался человеком неразговорчивым, а молчаливость Тимура была понятна лишь ему самому, и на нее сначала не обращали внимания. Но на исходе первого часа подъема Ворошилов неожиданно спросил:
— Как настроеньице, Тимурок? Что притих?
Отозвался уклончиво:
— Экономлю энергию.
Рассмеялись, однако вскоре примолкли и остальные. Тут-то Тимур п взял реванш — не без намека поддел:
— Вижу, мой опыт переняли.
Опять рассмеялись, а Ворошилов, взглянув на часы, остановился:
— По всем армейским правилам — время первому привалу. Как, Танюша, не выдохлась?
— Что вы, Климент Ефремович! Все чудесно.
— Так, у тебя — чудесно. А у нашего экономного человека? Постой-ка. А ну взгляни на меня! — «Начинается!» — заволновался Тимур, краснея. — Гм… А мне показалось… Не устал?
— Все в порядке! — с повышенной живостью откликнулся Тимур, делая вид, что рассматривает выпиравший из замшелой земли угол массивного камня.
Проводник присел поодаль и закурил трубку. Таня прилегла на густой коврик буро-зеленого мха.
— Кто хочет пить — по одному глотку, — распорядился Ворошилов.
Таня из своей фляги отпила глоток потеплевшей воды и с сожалением навернула колпачок. Тимур и здесь решил показать себя мужчиной:
— Воздержусь.
— Напрасно, — заметил Хмельницкий, встряхивая флягой. — Глоток воды прибавляет силы, — Однако ж сам не выпил, а только сполоснул рот и выплюнул под откос.
Ворошилов вдруг спросил:
— Сегодняшних газет так и не доставили?
— Рано, Климент Ефремович, не успели. Но в горах без информации не останемся. — И с видом хозяйственного человека похлопал по своему тяжеловатому рюкзаку: — Тут кроме всего прочего и радиоприемник.
— А вот за это большущая тебе благодарность. Только б полдень не проморгать.
— Последние известия? Ко второму привалу как раз уложимся.
Ворошилов потрогал большим пальцем усы и задумчиво проговорил:
— Не сегодня-завтра должно свершиться одно большое дело. Не сорвалось бы… — И неопределенно повел в воздухе рукой.
Проводник осторожно выколотил о камень трубку, старательно затер носком сапога крохи пепла, тщательно прочистил мундштук зеленой былинкой, и она сразу же изменила свой цвет — стала как бы шоколадной.
Ворошилов подал знак, и проводник легко встал, заправил полы черкески за тонкий ремешок и глянул вверх, выбирая из трех разбегающихся троп самую надежную.
Привал окончился. Подъем продолжался.
Тимур шел и уже не чувствовал прежней саднящей боли; боль, собственно, давала о себе знать, но она притупилась, перегорела, превратившись в незначительный излишек тяжести, на который теперь можно было не обращать внимания. И стало ему почти легко, и он, поднимаясь по каменистой, кое-где смягченной узорчатым лишайником тропе, огляделся. Дух захватило от великолепия лермонтовских пейзажей — тут и бастионы неприступных гор, и красноватые скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар, и желтые обрывы, исчерченные промоинами, и высокая бахрома снегов. Даже проводник чем-то похож на лермонтовского Казбича.
«Люблю я цепи синих гор», — припомнились прочитанные вчера стихи, и Тимура впервые в это утро охватила радость от бодрящей прохлады нагорного ветерка и упрямой упругости своих ног.
Второй, более длительный привал устроили на просторной площадке утеса, поросшего мелким кустарником, густым мхом и лиловыми зонтиками альпийской астры— этой горной ромашки, предвестницы недалеких альпийских лугов. Отсюда открывался широкий обзор подернутых сизоватой дымкой далеких снежных вершин и близких отвесных скал со множеством уступов и глубоких трещин.
Проводник подошел к самому краю утеса, широко развернул плечи, сбил мохнатую шапку на затылок и повел рукой: смотрите, мол, любуйтесь моим сказочным Кавказом!
Остальные, сбросив рюкзаки, тоже приблизились к замшелому выступу, за которым — пропасть. Климент Ефремович, придерживая одной рукой Таню, другой Тимура, восхищенно произнес:
— Какая неповторимая красота!
— Очень красиво! — зачарованно прошептала Таня.
— Как у Лермонтова, — сравнил Тимур и пояснил — Он такую картину нарисовал.
Хмельницкий оторвал взгляд от «лермонтовской картины» и пошел устанавливать приемник. Подключив к нему тяжеловатый «брикет» сухой батареи и приставку небольшого громкоговорителя, отыскал московскую волну.
— Еще есть время, — громко сказал Хмельницкий. — Предлагаю перекусить.
На разостланной скатерке проворные Танины руки аккуратно разложили нарезанный хлеб, вареные яйца, ломтики колбасы, свежие огурцы и помидоры; Тимур мигом расстегнул свой рюкзак, расставил пять кружек. Из открытого термоса аппетитно пахнуло душистым парком заваренного чая.
Из репродуктора спокойно лилась знакомая мелодия.
Ели молча, прислушиваясь к радиопередаче. Вскоре музыка прервалась, и было объявлено точное московское время — двенадцать часов. После короткой паузы мужской голос торжественно произнес:
— Передаем важное правительственное сообщение.
— Есть! — воскликнул Хмельницкий и пододвинул репродуктор поближе к Ворошилову. — Может, наушники приладить? Я и наушники прихватил.
— Не надо, слышимость хорошая.
— Товарищи! — продолжал диктор. — Сегодня, двадцатого июля, рано утром с одного из подмосковных аэродромов отправился тяжелый одномоторный самолет советской конструкции в беспримерный в истории авиации беспосадочный рейс: Москва — Дальний Восток!
Диктор сделал паузу.
— Состоялся! — возбужденно сказал Ворошилов. — Вы понимаете, мои друзья, что свершилось? Полетели! Тс…
Диктор продолжал:
— С разрешения правительства Наркоматом тяжелой промышленности организован беспосадочный перелет на дальность десять-одиннадцать тысяч километров по маршруту Москва — Баренцево море — Земля Франца Иосифа — мыс Челюскина — Петропавловск-Камчатский — Николаевск-на-Амуре — Рухлово — Чита.
…Экипаж самолета: первый пилот — летчик-испытатель товарищ Чкалов Валерий Павлович, второй пилот — летчик-испытатель товарищ Байдуков Георгий Филиппович, штурман — товарищ Беляков Александр Васильевич.
…Самолет АНТ-25, на котором совершается перелет, построен Центральным аэрогидродинамическим институтом (ЦАГИ) и представляет собой свободнонесущий моноплан с большим размахом крыльев, снабженный одним мотором М-34 советской конструкции…
Таня от волнения прижала к пылающим щекам ладони, а у Тимура заколотилось в груди. Даже здесь прозвучала фамилия отца и два особо чтимых в их семье пункта: Москва — Чита!
Ворошилов, взволнованный сообщением, встал, прошелся взад-вперед и повторил трижды:
— Герои, герои, герои!
Хмельницкий схватил ружье, вынул из сумки патроны и, вложив в казенник, триумфально возвестил:
— Отсалютуем отважным капитанам пятого океана!
«Гах-х-х! Гах-х-х!»
Переломив ружье, заслал третий патрон.
«Гах-х-х!»
Эхо заметалось в скалах: «Ах-ах… ах-х-х!»
Высоко над ближней скалой снялся потревоженный орел с орленком. Взмахнув могучими крыльями, он, не снижаясь, описал над утесом широкий круг; орленок, не отставая, летел следом — так самолет вытягивает на буксире в нужную высоту планер, чтобы там отпустить его в вольный полет.
Вернулись из похода к вечеру — в приподнятом настроении, возбужденные, с охапками альпийских цветов…
На следующее утро Ворошилов вышел из своей комнаты в маршальском кителе, и брат с сестрой поняли: отпуск Климента Ефремовича прервался. Он подошел к ним, развел руки и обнял сразу обоих:
— Вы отдыхайте, набирайтесь сил, а мне пора в Москву. — И, глядя в окно, подумал вслух: — А они летят… Они почти у цели… И главную суть их подвига, надо полагать, уже поняли те, кому это в первую очередь следует понять…
Тимур и Таня слушали, затаив дыхание, а маршал привлек их головы к себе и по-отцовски поцеловал в светлые, все еще пахнущие горным ветром волосы…
«Да, это началось тогда, в горах…» — и мысль оборвалась: в коридоре ходко прозвучали знакомые шаги. Одернув китель, Тимур быстро пошел к выходу, но с порога обернулся и взглянул на фотографию. То ли ему хотелось в это поверить, то ли просто померещилось, но он отчетливо увидел: отец одобрительно подмигнул.
Возвращаясь домой, Климент Ефремович обычно заходил в небольшую комнату, на стенах которой висели картины почти с одним и тем же сюжетом: ослепительное цветение деревьев и трав. Так и казалось, что в комнате вот-вот зажужжат пчелы. Маршал любил отдыхать в этом уголке кремлевской квартиры. Радующая глаз пестрота напоминала ему сады юга, степи родной Луганщины. И Тимур, не раз входивший в ту комнату — и когда хотел полистать кипу свежих газет и журналов, и когда, как сейчас, под вечер, возникала потребность в чем-либо посоветоваться с Климентом Ефремовичем, — всегда возвращался из «домашнего сада» ободренным, окрыленным…
«Окрыленным! — сдерживая волнение, подумал Тимур, останавливаясь у двери, за которой никогда — ни летом, ни зимой — не прекращалось буйное цветение полей, лугов и садов. Бодрясь, мысленно подтрунил над собой: — Сейчас маршал тебя окрылит!» И потянул дверь на себя:
— Разрешите, Климент Ефремович?
— Прошу, Тимурок, прошу!
Входя, Тимур успел заметить, как голова Климента Ефремовича медленно отстранилась от спинки кресла: видимо, минуту-другую Ворошилов сидел, запрокинув голову, — думал о чем-то или просто отдыхал. В другой раз Тимур обязательно бы спросил: не помешал ли? Теперь же решил действовать немедленно, попытался лишь оценить настроение.
«Лицо утомленное, но не сердитое — по нему не поймешь, доволен или нет он мной после визита к нему школьного начальства».
— Климент Ефремович, прошу выслушать меня. Это очень важно.
Ворошилов сел поудобнее, положил руки на стол.
— Важно… Раз важно, садись, вот здесь, рядом. Слушаю тебя, Тимурок. — Но тот продолжал стоять — вытянувшийся, напряженный, с заметно побледневшим лицом. — Чего ты стоишь, присаживайся.
Поделиться книгой: