Помоги проекту - поделись книгой:
— Я сам разберусь.
Но обида, как льдинка на солнце, быстро растаяла.
И он стал говорить обо всем, что мучило, что тревожило.
Напоследок сказал:
— Пропади все пропадом. И облепиховое разметье — тоже. — И словно принял решение. Опустился на лавку, вытянул ноги, ворчливо сказал: — Что мне, больше других надо?
Слова были нехорошие. Нюра Турянчикова понимала — нехорошие, стыдные для Ераса Колонкова. «Помочь бы ему, — думала она. — А как? Если бы знать…»
— Плохо говоришь, — тихо сказала Нюра Турянчикова. — Себя только изводишь. А у меня сердце болит. Не лучше ли сберечь разметье?
— Как? — усмехнувшись, спросил Ерас Колонков.
— Понятия не имею, — вздохнула Нюра Турянчикова.
— То-то, — удовлетворенно сказал Ерас Колонков. — Выходит, посильнее Мартемьянова правда.
— Ой ли? — всполошенно взвилась Нюра Турянчикова. Но тотчас смолкла.
Утренняя роздымь в окне посветлела. Зарозовел рассвет.
В комнату вошел Филька, заспанный, трет спросонья глаза. Нюра Турянчикова подалась навстречу, смущенная появлением племяша.
— Проходи, Филя.
— У-гу, — важно промычал Филька и уселся на лавку подле Ераса Колонкова. Он нутром чувствовал робость Нюры Турянчиковой, и это льстило его самолюбию.
— Как спалось? — ласково спросила Нюра Турянчикова. Филька не ответил, чесал пятерней скулу. Молчал и Ерас Колонков, уставясь в потолок.
— Вы как неживые, — сказала Нюра Турянчикова. Ушла на кухню — самовар ставить.
— На облепиховом разметье теперь роса осыпала саженцы — это хорошо, — издалека начал Ерас Колонков. Опасался за Фильку, у того за разметье душа тоже болит не меньше, чем у него самого. — Одно плохо — ни к чему то…
— Не пойму тебя, — сказал Филька.
— Такое дело, племяш, — засмеялся Ерас Колонков. Затем сказал: — Вчера в конторку ходил дела провернуть — застоялись — и услыхал… Каюк пришел разметью. Деляны у Байкала сметили.
— А ты что ж? — не сказал — прокричал Филька. — Перенести надо, пересадить, то есть!
— Одни не сделаем, прикинул уже, — вяло сказал Ерас Колонков.
— Не сделаем! — передразнил Филька, выбежал из дому, впряг пеганку в телегу-одноколку, выехал со двора.
В последние дни Мартемьян Колонков на людей стал покрикивать больше обычного. Слышал — недавно мужики в конторке говорили о Ерасе. Жалеючи говорили (и то в диковинку для Мартемьяна Колонкова), мол, с интересом лесник. Да только разметье-то у него все одно — того… «Дурачье, — оборвал тогда мужиков. — Для вас же стараюсь. Не видите, что ли?» Почувствовал, не убедил людей. И… растерялся. Кажется, впервые в жизни не знал, что сказать еще, чтобы убедить. Так ничего и не придумал. А может, не захотел? Может. Потому что очень устал.
Сегодня собрался чуть свет, не предупредил никого и — пешком на облепиховое разметье. Предрассветье росное — набухли ичиги, взмокли. Пальцам ног в хлюпающих портянках стыло. Шел напрямик, бездорожьем. Торопился. А для чего?
Возле облепихового разметья замедлил шаг, примерился взглядом к буйно разросшимся кустам. Неожиданно увидел на облепиховом разметье длинной тенью падающую на землю человеческую фигуру. Подумалось: «Лешка…» И злость захлестнула — сроду такой не было. «Ну, погоди…» Легко передвигая ноги, бежал Мартемьян Колонков через колючий кустарник. Иголки увязали за голяшками распоротых сзади ичигов, больно кололись. Но он не чувствовал этого. Бежал, хрипло дыша. Вдруг остановился как вкопанный: не Лешку — Фильку увидел.
Филька отрывал кусты, вытаскивал их из земли вместе с широченным да разлапистым корнем и аккуратно прислонял к срубленной лесине — срез еще свежий, смолится, отметил Мартемьян Колонков, значит, недавнего сруба.
Филька вроде бы не замечал Мартемьяна Колонкова. Да нет, увидел его сразу, только не подал виду. Филька не любил начальника лесопункта и побаивался его, хотя с детства осталось у него в памяти — приходил Мартемьян Колонков, держал его на коленях, говорил ласковое: «Я тебя в лесорубы определю…» Побаивался, но не всегда. И не везде. К примеру, на облепиховом разметье ему было до начальника лесопункта как до лампочки.
— Ты что делаешь? — придя в себя, строго спросил Мартемьян Колонков.
— Разметье извожу, — оглянувшись, сказал Филька.
— А кто позволил? — выдохнул Мартемьян Колонков. Отчего-то обидно стало за Ераса Колонкова. «Даже племяш встрял против собственного дяди». Филька словно бы почувствовал состояние Мартемьяна Колонкова и сказал:
— Кусты хочу облепиховые, как удастся, перенести ближе к поселку, чтобы не пропали зря. Сейчас самое время: теплынь еще, примется. — Но потом обозлился: — А вам-то что за дело?
У Мартемьяна Колонкова пот по спине… Может, от долгого бега? А может?.. Нелепость Филькиной мысли, была ему ясна. Дорога сюда придет через несколько дней. А разве за это время можно перерыть столько земли? Да еще одному или двоим даже? Но что-то было в Филькиной мысли такое, что поразило Мартемьяна Колонкова.
— Эк-кий же ты настырный, — промямлил он.
— Какой есть, — буркнул Филька.
Шел Мартемьян Колонков обратно. Роса пообсохла, на листьях травы маленькие утренние солнца. Шел, тяжело волоча ноги.
Сидор Гремин в ударе. Бегал от бульдозера к трактору, покрикивал: «А ну, ребятки, поскорей, время, как слово, — не воробей, улетит, не поймаешь».
В автогараже людно, тут и механизаторы, и сплавщики. Этих, последних, никто не просил, чтобы они приходили сюда. У них своих дел на Болян-реке по горло, а они пришли. Пришли и стоят, руки в брюки…
— Вы что здесь потеряли? — приметив посторонних, не нужных в предстоящем деле, негромко спросил Сидор Гремин.
— Вы потеряли, мы сыскали, — сказал оказавшийся возле Лешка. — Не каждый день дорогу строим. Интересно.
Оттенок в Лешкиных словах был виноватый, мягкий. Сидор Гремин подивился: «После того разговора парень-то вроде отходить от меня стал. Что же ему не понравилось?» Подивился и тотчас забыл об этом — убежал под навес гаража, где сначала тихо, а потом все громче и громче застучал мотор трактора. Лешка вздохнул. Смутно было у него на душе. Если было бы кому, он наверняка рассказал бы, что вот де надоело попусту жить, ничего не имея, дом бы отстроить, а может, и не дом, ну его к черту, живут же люди и так, а что-то другое, важное. К примеру, как лесник Ерас и Филька… Вон они разметье посадили облепиховое. Красивое, ничего не скажешь, хоть и зряшное. Может, из-за этой самой, из-за красоты, и ходил туда, иной раз воровато.
Но Лешка обманывал себя. Не очень-то он замечал эту красоту, а ходил на разметье, потому что слышал: в цене облепиха по нынешнему году. Уж очень много развелось болезней в городе. Потому и ходил и из корысти себя оправдывал: «Для общего дела, людского. Все равно лесник не поделится».
Но видел, как Ерас Колонков и Филька изматывают себя на разметье, и досада брала: «Сумасшедшие…» — и недоумение находило: «Зачем они стараются? Кого удивить хотят? Нынче люди не охочие до выдумок. Построжали…»
— Эй, непутевый, стоишь?
Обернулся Лешка, увидел глаза в глаза Мартемьяна Колонкова. Заметил в его лице недовольство. И, будто с ходу остановив бег, задышал часто. Зло взяло Лешку: «Непутевый! Сам-то ты…» Но совладал с собой, сказал, прищурясь:
— Стою, товарищ начальник. А что мне делать?
Думал, осердится Мартемьян Колонков. Но тот словно не слышал. Спросил:
— Почему не на реке?
— Сейчас пойду. Я не один. И остальные здесь.
— На дорогу захотелось, чтоб поскорей до разметья добраться? — не то с издевкой, не то с горечью сказал Мартемьян Колонков. Лешку заело:
— Откуда вы знаете, товарищ начальник, что хочу? Может, и вовсе не хочу.
— Знаю, — сказал Мартемьян Колонков. — Не я туда лазил. Ты…
Лешка невольно вздрогнул и отступил на шаг — голос у начальника лесопункта прозвучал сурово. Но потом Лешке стало стыдно. «Тоже мне. Испугался». Подошел поближе и неожиданно для самого себя сказал:
— Лазил, верно. И еще буду.
— Ну, ты… — У Мартемьяна Колонкова под глазами острее обозначились морщинки.
Подошел Сидор Гремин. Он только что управился — вывел трактор и бульдозер из гаража, велел гнать к проселку, туда и бригаду дорожников направил. А сам подошел к начальнику лесопункта доложить, мол, все в порядке, дело сделано. У Сидора Гремина сегодня праздник. Дорожные работы — его конек, и начальнику лесопункта с ним тут не тягаться. А значит, он сам себе хозяин — что голова велит, то рука творит. Никому не говорил, а думал: «Хоть теперь самому, без догляда…»
— Начал, говоришь? — сказал Мартемьян Колонков.
— Конечно, — довольный собой, ответил Сидор Гремин.
— Ловок, — сказал Мартемьян Колонков.
Сидор Гремин поежился, Лешка холодно поглядел на него.
Весь день просидел Ерас Колонков дома. А к вечеру оседлал пеганку, сказал только что пришедшей из магазина Нюре Турянчиковой: «Я скоро буду. Жди…» — и выехал со двора.
Небо было серое. Над гольцами кучились облака. Пеганка недовольно подергивала узду: так поздно хозяин еще никогда не беспокоил ее.
На околице поселка встретил Сидора Гремина, угрюмо сжал губы, боялся, сорвется с языка злое. Недолюбливал Сидора Гремина, пожалуй, даже больше, чем Мартемьяна Колонкова, хоть причин для этого не было. Просто чудилась за ним крепкая сила и ловкость. А это не нравилось, это обижало. Не хотелось никому уступать своего. О себе всегда думал — не хуже другого. А когда оказывался рядом с Сидором Греминым, чувствовал непонятную неловкость. Это было наивно и смешно. Он и сам знал, что наивно и смешно. Знал, но ничего не мог поделать с собой.
Не доезжая до облепихового разметья, повстречал бригаду дорожников. Лица разгорячены быстрой ходьбой, за поясом у каждого разный строительный инструмент. Впереди — бригадир. Он увидел Ераса Колонкова, смеется:
— Дядя Ерас, племяша твоего видели. Кустики аж с корнем выдергивает. Отчего бы?
Кто-то сказал:
— Пересадить хочет, говорит, поближе перетащу к поселку.
Заспорили, загалдели:
— Видно ли? Чепуховое дело.
— В тот раз с бассейном тоже говорили — чепуховое… Ан нет.
— Один он. Шибко ли сделаешь?
— Шибко — не шибко, а пусть, раз терпежка кончилась.
Заспорили, загалдели и словно забыли об Ерасе Колонкове. А тому этого и надо: шлепнул пеганку ладонью по спине, отъехал, и вскоре был на облепиховом разметье. Разнуздал пеганку, пустил на подножь, отыскал племяша, закричал:
— Филька, стервец, ты чего меня в краску вгоняешь?!
Филька то ли не расслышал, то ли сделал вид, что не расслышал. Он даже не взглянул в сторону Ераса Колонкова.
С Байкала потянуло ветром. Облепиховые кусты задрожали. У Ераса Колонкова зашлось сердце. Лишь теперь он по-настоящему осознал ту бездну беды, которая нежданно-негаданно свалилась на его голову.
— Племяш, — жалобно прошептал он. — Это как же, а?
Филька поднял голову, положил на землю лопату:
— Я место выбрал подле Болян-реки. Доброе место.
— Очумел? — выдохнул Ерас Колонков. — Да где видано — весь сад? Нам с тобой и за год не управиться.
— Управимся, — сказал Филька.
— Не дури. Если бы было можно, я бы сам… Значит, нельзя.
Но Филька сказал:
— Надо постараться.
И Ерас Колонков взорвался. Все-то выложил Фильке: и что он напрасно упрямится, словно один на земле, и о боли своей сказал, что камнем на сердце. А когда замолчал, понял — не убедил Фильку. Не те слова, видно, были. Ссутулился, опустил голову. Ленивые ворочались в голове мысли. Мысли ни о чем — пустые. Почувствовал на плече ласковое прикосновение Филькиной руки и, словно со стороны, незнакомое, услышал опять:
— Надо постараться.
Не обозлился, не вскипел, только тихо сказал:
— Отстань, оглашенный.
Сел на траву подле кустов облепихи, которые стояли еще нетронутые. Заметил, потрескалась земля, обыгала — давно дождя не было. Возле стояла пеганка, обмахивалась хвостом, изредка поворачивала голову в сторону Ераса Колонкова и терлась о его плечо.
И отчего это пришло Зипочке в голову только теперь? Могла бы и раньше рассказать отцу об отводе делян.
— Я до того устала, — говорит Зиночка. — Рукой не пошевелить. А Сидор — ничего. Пришел и сразу за дело. И — правильно. Без дела человек как пух — легкий. Ветер подует и унесет.
Зиночка не чувствует, как постепенно начинает говорить словами Сидора Гремина. А Мартемьян Колонков заметил… Оборвать бы ее: мол, не мели попусту, каждый должен быть самим собой. Но еще не дошло до того. Мартемьян Колонков молчит и с неприязнью вспоминает, что сам прочил себя в тести Сидору Гремину.
Что же произошло? Потерял ласковость к Сидору Гремину. «Не боек, а сам себе на уме. Как снег перволежек. Бывает, ждешь — растает, а он — ни-ни. Так и простоит до зимы».
— А возвращались мы мимо облепихового разметья, — лопочет Зиночка. — Ягода прямо в руки просится. С душой он все же, твой однополчанин. Плохому человеку сад не вырастить. Я говорю об этом Сидору. Он не возражает: «Верно». Только чувствую, чего-то не договаривает. И не потому, что боится. Нет, конечно. Просто не хочет. Это мне не понравилось сначала, но затем я поняла Сидора Гремина. Когда принято нелегкое решение, не очень-то говорить хочется.
— Ты думаешь, он принимал решение? — Мартемьян Колонков удивленно смотрит на дочь.
— Да, конечно, — убежденно говорит Зиночка. — Принимал… Только не совсем так, как ты понимаешь.
Поделиться книгой: