Помоги проекту - поделись книгой:
Так Реджеп с Амановым стали помогать Ивану Степановичу Степанову. Он иногда занимался с ними в цехе отдельно от других воспитанников, иногда приглашал к себе домой, показывал чертежи станков и различных деталей. Часто бывало, закончив деловые разговоры, старик заводил речь о войне. Приходя к нему домой, Реджеп всегда ждал вопроса мастера о последних новостях, поэтому заранее прочитывал сводку, чтобы при случае пересказать ее содержание Ивану Степановичу.
— Ты, я вижу, и в политике начинаешь самостоятельно разбираться, — сказал ему как-то мастер. — И объясняешь понятно и хорошо!
— А как же, Иван Степанович? — немного смутившись, но не без гордости отвечал Реджеп. — Я теперь комсомолец.
…Миновала зима, наступила и прошла быстрая туркменская весна. Уже восемь месяцев прожил Реджеп в Ашхабаде. Он не раз побывал в кино, в театре смотрел «Ревизора» и знакомую с детских лет историю любви Тахира и Зохре, ходил с друзьями на выставки, слушал лекции, бывал на концертах. Будет о чем рассказать колхозным ребятишкам, когда он приедет домой!
И он поехал домой в отпуск.
17
Реджеп слез с попутной машины на шоссе, где ответвлялась дорога в родной колхоз и пошел по аллее. Когда он с чемоданчиком в руке подошел к колхозному поселку и увидел знакомые домики и заборы, все показалось ему как-то странно уменьшившимся. Вон школа, где он учился семь лет, — и школа показалась маленьким зданием, и дома вокруг будто уменьшились в три раза, и даже расстояние от одного знакомого места до другого словно намного сократилось.
Погода была теплая, а он шел в пальто и фуражке. Шел быстро — хотелось скорее дойти до своего дома. Он побежал бы, но бежать в форменной одежде, всякий скажет, не к лицу. Сияющий, бодрый, он миновал последний мостик, свернул с главной аллеи к отцовскому дому и, посмотрев в сторону, заметил мальчика, шагавшего рядом с нагруженным травою ослом. «За травой ездил — это дело нам знакомое!» — подумал Реджеп. — Должно быть, и мальчишка знакомый — ведь он всех до одного знает. Он вгляделся пристальней и сразу остановился. Ну, у кого другого может быть такая тонкая шея и такая смешная походка!
— Ораты! — закричал он во все горло.
— Ой! Реджеп-Кетчал!.. — отозвался Ораты. Он хотел побежать навстречу, но Реджеп сам поспешил к нему. — Ах, Кетчал! Вот ты какой, Кетчал! — говорил Ораты, крепко сжимая его руку.
— За травой ездил?
— Да, за травой. А ты окончил учебу?
— Нет, в отпуск. Кончу в будущем году.
— Ах ты, Кетчал! Ах ты, Кетчал! Ну, я побегу, траву сложу — и к тебе, — сказал Ораты и помчался догонять ослика.
А Реджеп скорым шагом пошел к дому.
— Мама!.. — громко сказал он, остановившись посреди комнаты.
Шекер-эдже чем-то была занята, когда он вошел. Оглянулась, замерла на месте, потом бросилась навстречу, заплакала от радости и стала его целовать.
Мать едва узнала его. Он и не подозревал, что так вырос за зиму и окреп, что в новой одежде стал не похож на прежнего Реджепа.
— Реджеп-джан, сынок мой милый! Как ты вырос, мой ягненочек! — не помня себя от радости причитала она, не выпуская сына из объятий.
Но ей помешали ребята. Ораты оповестил весь колхоз о приезде сына Дурды-ага. Первым, конечно, явился сам Ораты, за ним прибежали и другие.
Реджеп освободился из объятий матери, незаметно для друзей смахнул слезинку и со всеми поздоровался за руку. Близкие, дорогие лица были перед ним! Друзья, с которыми он рос, играл каждый день, учился в школе, ссорился и мирился… Каждое лицо было словно страницы книги, лучшей из всех, какие он когда-нибудь читал, — книги его детства. Еще в прошлом году ходил он с ними в горы, работал в мастерской, помогал колхозу. Ему хотелось каждого спросить: как они жили, что делали, пока он учился в Ашхабаде. И ребятам не терпелось разузнать все о нем и о его городской жизни. Реджеп спросил о здоровье Чарыяра. Мать поставила на середину ковра большое блюдо с кишмишом, усадила вокруг ребят, сказала, что скоро будет чай. Гозельджик, в чистеньком красном платье, села недалеко от Реджепа. Она держалась скромно, говорила мало, смотрела больше вниз, и Реджеп, взглянув на нее, вдруг почему-то вспомнил дочь, учителя.
— Ну, как вы тут живете? Книги читаете? — спросил он у ребят.
Ответил Ораты.
— Сейчас мы не так читаем, как раньше, — сказал он. — У нас работает литературный кружок, учителя помогают. Каждый дома читает, а раз в неделю собираемся вместе. Но поверишь, Кетчал, честное слово не хватает хороших книжек!
— А колхозу помогаете? — спросил Реджеп.
— Еще бы, конечно! Сам увидишь: мы еще лучше наладили дело. Чарыяр премировал нас за посадку овощей и второй раз — когда мы раскрыли виноград после зимовки.
— А ты дочь учителя видел? — вдруг спросила Гозельджик.
— Нет, — вздохнув, отвечал Реджеп. — Не видел ни разу. Город большой. Если не пойти к человеку домой, на улице за целый год, пожалуй, ни разу не встретишь. А к ним я постеснялся идти.
— Чего же стесняться? — недоумевала Гозельджик. — К своим знакомым — и еще стесняться! Это правда — чуть не целый год жил в Ашхабаде и ни разу не видел Дурсун?
Реджеп предчувствовал этот вопрос, но что он мог поделать? Хоть его и считали мальчиком не робкого десятка, и сам он, по собственному убеждению, в любое время мог пойти куда угодно, но пойти к учителю Атаеву и встретиться с Дурсун — на это у него почему-то не хватало смелости.
— Значит, она нам и книг не прислала? — спросила Гозельджик.
— Нет. Но о книгах я сам позаботился. Я купил все, какие только нашел, новые книги.
У ребят заблестели глаза. Даже опечаленная было Гозельджик просияла. Реджеп открыл чемодан, достал большую стопку книг в нарядных переплетах и разложил их вокруг блюда. Ребята живо расхватали их. Маленькую книжечку в изящной обложке Реджеп сам передал Гозельджик. Он был доволен тем, что обрадовал друзей своим подарком.
Долго еще сидели они, пили чай, рассматривали картинки, читали стихи из новых книжек. Реджеп кое-что успел рассказать про Ашхабад. Разошлись уже после полудня, сговорившись встретиться вечером в клубе. Гозельджик уходила последней. Стоя у двери, она погрозила Реджепу пальцем и сказала:
— Если в следующий раз не зайдешь к Дурсун и не передашь ей от меня привет, рассержусь на тебя на всю жизнь.
— Обязательно зайду и передам ей привет от тебя, — пообещал Реджеп.
Пришел Дурды-ага. Он был где-то на дальнем арыке, проверял щиты. Ему сказали, что приехал сын, и он поспешил домой.
— Явился, Реджеп-джан, приехал мой сынок! — Дурды-ага крепко поцеловал сына в лоб.
Попросив чаю, он уселся на ковер и усадил сына рядом. Они долго сидели, рассказывали друг другу каждый о своих делах.
18
В начале декабря смеркается рано. Едва кончился обед, по всем уголкам общежития зажглись огни. Ребята собирались в кино. В комнате, где жили инструментальщики, каждый спешил начистить ботинки, привести в порядок ремень, пуговицы на шинели. Сосед по кровати спросил Дурдыева:
— А где же Сапар Аманов?
— В самом деле, — удивился Реджеп, — где же староста? Утром он объявил, что сегодня все пойдут в кино на картину «Суворов», и сказал, что сам он тоже непременно пойдет.
— Сейчас я разыщу его!
Реджеп отправился на поиски друга и быстро вернулся, но Аманова с ним не было. Сапар не может идти сегодня, сообщил он. В комсомольской комнате идет совещание групоргов. Обсуждают какое-то срочное дело. Докладывает секретарь комсомольской организации, а за столом сидят старший мастер и мастер производственного обучения. Реджеп не понял толком, о чем они совещаются. Вызванный на секунду Аманов успел лишь сказать: «Очень интересное дело, приду — все расскажу», — и скрылся за дверью.
У Реджепа мелькнула мысль: не остаться ли дома? Но во дворе уже собрались товарищи, подхватили его, и тотчас все зашагали к центру города.
В кино, увлеченный картиной, он забыл о совещании комсомольского актива. Но как только вышел из театра, вспомнил возбужденное лицо Аманова, когда тот сказал: «Очень интересное дело, приду — все расскажу».
А дело было действительно интересное. Училище получило от военного ведомства заказ на изготовление большой партии различных инструментов для авторемонтных мастерских. Директор утром посоветовался со старшим мастером, потом вызвал секретаря комсомольской организации Курбанова. Курбанов предложил сегодня же вечером созвать актив комсомольцев и потолковать с ними.
Так и условились. Вечером на совещании, кроме мастеров училища, были работники обкома и корреспондент молодежной газеты. Комсорг волновался, открывая совещание. Его доклад занял четверть часа. Он говорил, вначале обращаясь исключительно к ребятам; сказал, что коллективу предстоит важный экзамен. Нужно не на словах, а на деле показать, на что они способны.
— Недавно мы приняли в комсомол целую группу ребят… — Комсорг назвал более десяти фамилий. — Все достойные ребята и в учебе, и по части дисциплины, но на комсомольской работе еще ничем особым себя не проявили. Да и для всех нас, комсомольцев, и для каждого воспитанника это — почетное задание. Теперь на практике проверим и нашу квалификацию, а кроме того, привьем ребятам вкус к своей профессии, чтобы каждый болел за свое дело и горячо любил его. — Комсорг повернулся к старшему мастеру. — Как приступить к изготовлению инструментов, кому какую работу поручить — об этом, я думаю, лучше скажет Иван Степанович… Дорогой Иван Степанович, ребята хотят послушать ваше мнение: как нам практически взяться за этот заказ?
Старший мастер поправил очки, откашлялся, переложил лежавшую перед ним на столе фуражку, внимательно оглядел своих питомцев, потом не спеша, негромко заговорил. Он прежде всего отметил, что правильно говорил Курбанов о воспитании в ребятах вкуса к своей профессии. В мастерство вникай смолоду, гори на работе — и люди будут уважать тебя, и сам себя будешь уважать, сказал Иван Степанович, стукнув ладонью по столу. Достоинство мастера — в его знаниях и любви к делу. Что же касается заказа для военного ведомства, сам он, Иван Степанович, с радостью будет помогать ребятам. Он уже смотрел, какие инструменты потребуются. Ничего трудного нет. Следует подумать лишь о том, кто сможет взяться за выполнение заказа. Старший мастер еще раз оглядел сидящих перед ним ребят и пообещал наметить человек двадцать таких, которые смогли бы уже сейчас приступить к работе.
Когда Иван Степанович садился, староста Аманов громко спросил:
— А если конкурс провести, Иван Степанович? Ребята, как думаете?
В комнате поднялся шум. Заговорили сразу человек десять. Иван Степанович тоже поддержал мысль Аманова:
— Идея хорошая. Начальство против не будет. И незачем откладывать конкурс: провести его за неделю. А до Нового года, если действовать без промедления, можно справиться с заказом. Согласны, ребята? — спросил старший мастер.
— Правильно!.. Все согласны, Иван Степанович! Обязательно конкурс!.. Проверим, кто что может делать! Пусть комиссия проверяет!.. Только вы сами с директором поговорите, — слышалось со всех сторон.
Комсорг и старший мастер пошли к директору и быстро договорились с ним. Еще раз внимательно просмотрели список заказанных инструментов: масштабные линейки, отвертки, внутромеры, молотки, точные угольники, кровельные ножницы, плоскогубцы комбинированные, кусачки, штампы… Директор, с карандашом в руке, читал список, после каждого названия вскидывал глаза на Ивана Степановича, и тот уверенно говорил: «Сделаем», «Можно», «Хоть и трудно, а сделаем». Курбанов из канцелярии спустился в общежитие, а Иван Степанович пошел домой, припоминая по пути, где висят или лежат нужные чертежи, чтобы завтра с утра раздать их воспитанникам.
19
Три группы молодых слесарей-инструментальщиков — всего больше семидесяти человек — включились в конкурс. С вечера всех предупредили, чтобы каждый сам выбрал, над каким инструментом он хочет работать. Одни сразу решали: «Беру гаечный ключ», «Сделаю внутромер», «Попробую кровельные ножницы», «А я — отвертку». Другие советовались с друзьями, спорили, что легче сделать, что трудней. Спрашивали тех, кто был на собрании: освободят ли инструментальщиков от классных занятий и как быть с теми, кто возьмется за инструменты, изготовление которых требует больше времени?
Многие считали делом чести взяться не за простую работу, а испробовать силы на чем-нибудь более трудном. Но не всякий знает пределы своих возможностей, а на сей раз каждому пришлось подумать еще и о том: браться ли за вещь, какую он уже пробовал делать во время производственной практики, или попытать удачи на новом, более сложном изделии?
Реджеп долго не мог уснуть, советовался с Амановым и с другими приятелями, Колей Соловьевым, который еще с прошлого года выделялся среди воспитанников успехами в производственной практике.
— Что хочешь взять? — спросил его Реджеп.
— Сам не знаю, на чем остановиться, — ответил Коля. — А ты как думаешь?
— И кровельные ножницы, и кусачки, и комбинированные плоскогубцы — все охота делать. Не знаю, на что решусь.
Лежа под одеялом, Реджеп продолжал размышлять о завтрашнем дне. Приподнявшись над подушкой и прислушавшись к дыханию товарищей, он заметил, что половина из них, так же как и он, не могут заснуть. Мысли о конкурсе перемежались с впечатлениями от картины о Суворове. Как всегда в важные моменты жизни, он вспоминал и родной колхоз. Перед глазами стояли отец, мать, товарищи… «Если бы здесь были Ораты и Акмурад, они тоже волновались бы, как и я, — думал Реджеп. — Мы с Ораты обязательно взяли бы одну и ту же вещь. Рабочее место, тиски наши — рядом, Ораты смотрит на мою работу, я — на его, критикуем, одобряем…»
С этой мыслью он уснул.
За завтраком воспитанники вели себя тише обычного. В классы собрались до звонка. Около часа занял опрос.
— Аманов Сапар, что за вами записать? — по порядку спрашивал мастер производственного обучения.
— Комбинированные плоскогубцы.
— Есть.
Мастер заносил ответы ребят в заранее приготовленный список.
— Соловьев Николай?
— Я тоже хочу делать плоскогубцы.
— Байрамов Баллы?
— Я думаю сделать гаечный ключ в одну четверть или молоток, — неопределенно начал Байрамов. — Если разрешите…
— Конкретно отвечай, — подтолкнув Байрамова, сказал ему Реджеп. — Отвечай же, мастер ждет!
Дошла очередь и до Дурдыева. Он выбрал кусачки. Кусачки и комбинированные плоскогубцы были примерно одинаковой сложности. Человек двадцать взялись за сложные изделия; остальные называли инструменты попроще, потому что мастер предупредил ребят: «Пусть каждый берется за то, что он сделает наверняка и образцово: речь идет здесь не об учебе, а о том, чтобы выполнить срочный заказ военного ведомства».
Получили чертежи инструментов, начали готовить рабочие эскизы. За полтора года у ребят накопилось достаточно опыта в таких делах. И сегодня большинство рабочих чертежей сразу же утверждалось учителем, лишь некоторые нуждались в поправках. Это заняло все утро. После перерыва инструментальщики отправились на производство. Там-то и началась горячка.
Молодежь мигом заполнила кузницу. Получили от кузнеца поковки — пока еще грубые куски металла, из которых предстояло делать по чертежам точные инструменты.
Вернувшись из кузницы в цех, Реджеп сначала решил проверить, не закален ли металл. Он слышал от старшего мастера, что закал иной раз происходит от самых, казалось бы, случайных вещей: кузнец положит неостывшее железо на сырую землю — и закал неизбежен. Тронув поковку напильником со всех сторон, Реджеп убедился, что закала нет. Он еще раз по-хозяйски осмотрел кусок металла, сличил его с эскизом, промерил. Отклонений серьезных не было, но одно не понравилось Реджепу: плечи головки были слишком удлиненны. Это обесценит инструмент, когда он будет готов: при длинных плечах у кусачек не получится крутого зажима. Реджеп быстро вернулся в кузницу и, не меняя поковки, на той же болванке подсадил плечи, приблизив их к нужным размерам.
Цех гудел молодыми голосами. Ребята стояли двумя длинными рядами у своих тисков; перед ними лежали рабочие эскизы. Невдалеке от Реджепа, наклонившись к тискам, работал Баллы Байрамов. Заметив, что Дурдыев возвращается из кузницы, он подошел к нему.
— Реджеп-джан, дай на минутку зубило или мое поточи, ты быстро точишь, — попросил Баллы.
— Эх, ты еще тут! Не до тебя теперь. Не мешай! — строго сказал Реджеп. Однако, видя, что парень не уходит, он разрешил ему взять одно из своих запасных зубил.
Реджеп работал с азартом, не отвлекаясь и не думая ни о чем, кроме того, как бы быстрее и лучше сделать кусачки. Старший мастер объявил: он сам будет принимать готовые инструменты. Реджеп старается из последних сил: отпиливает, обрабатывает внутреннюю часть головки, размечает замок. Надо делать все по плану, а не «как бог на душу положит». Голова должна идти впереди рук — так учат опытные мастера. Реджепу знакомо это золотое правило, и у него имеется свой замысел, довольно простой, но правильный, он уверен в этом. Замысел заключается в том, что сперва он сделает головку, потом нетрудно будет справиться с отделкой ножек. Губки на изгибе, как он хотел, получаются крутые, зажим у кусачек будет крепкий. «Якши».
Два часа прошло, как ребята встали к тискам, еще час — и они пойдут обедать. Кто взялся за простые вещи, те, вероятно, скоро закончат и понесут Ивану Степановичу. Реджеп взглянул на Байрамова: тот усердно промеривал свой будущий гаечный ключ… «Каждую минуту мерит да сличает, только время зря теряет! Как будто глазом не определишь, где пилить, где рубить. Тоже — мастер! Я бы уже сделал такую вещь, как твой ключ», — мысленно сказал Реджеп Байрамову.
На высокой стене цеха между окнами часы показывали приближение конца работы. Надо было спешить, чтобы не отстать от других. Завтра целый день он будет работать так же упорно, а послезавтра во что бы то ни стало сдаст Ивану Степановичу готовый инструмент. Иван Степанович проверит размеры, чистоту отделки, уточнит затраченное время и тихо скажет лишь одно слово: «Хорошо». А что еще нужно Реджепу?.. Вот он уже вырубает ножки кусачек. Вырубил, стал складывать, примеривать. Но как их сложишь, как примеришь? Произошла ужасная вещь: обе впадины замка он вырубил в одну сторону! И как он не сообразил этого раньше? Что он смотрел, о чем думал?.. «Глупый, глупый Кетчал!»
Реджеп отбросил в сторону ставшую ненужной одну половину кусачек, другую покрутил в руках и тоже положил на верстак. Что делать? Время — без пятнадцати минут четыре. Друзья сейчас начнут складывать инструмент, пойдут домой. Дорогой будут обсуждать прошедший день, весело и подробно будут говорить каждый о своем: у кого сверло сорвалось, кто ножку циркуля укоротил, кто палец ушиб. И Реджепа спросят: «Как твои кусачки?»
— Нет, не пойду в общежитие, пока не сделаю, — прошептал он и снова взял с верстака ножку кусачек.
Помедлив еще минуту, Реджеп быстро пошел в кузницу за новой поковкой и снова принялся за дело. «Пусть три часа еще поработаю, пусть хоть десять часов — никуда не пойду отсюда!» — упрямо говорил он себе, опять подсаживая головную часть поковки.
Между тем, по установленному сигналу, воспитанники начинали прятать в шкафчики инструменты. В мастерской стало шумней, а потом тише: рабочие места пустели одно за другим. Вскоре из всего длинного ряда остался один Реджеп Дурдыев. Он подбежал к мастеру производственного обучения и попросил разрешения остаться на полчаса в цехе. Тот разрешил, и Реджеп вернулся к тискам. Товарищи окликнули его.
— Меня не ждите, я немного задержусь! — крикнул он.
Он не хотел, чтобы к нему сейчас подходил кто-нибудь, но Аманов и Соловьев подошли. Немногословно и хмуро Реджеп рассказал о своей неудаче и, не дав друзьям ничего ответить, сказал с сердцем:
— Идите обедайте! Идите, чтобы толпа тут не собиралась. Идите!
Они ушли.
Хорошо, что ему разрешили остаться в мастерской! Теперь он уже не допустит нелепой ошибки. Кусачки он должен сделать образцовыми. Иван Степанович скажет: «Отлично!» Вот это будет радость, если он услышит от старшего мастера это слово: «Отлично!»
Размышляя так, он простоял у тисков час или больше. Вошла уборщица и позвала к телефону его. Уборщица не могла сказать, кто его вызывал, сказала только, что звонят из училища, голос мужской и пусть он скорей идет, берет трубку.
«Вот еще беда! Наверное, директор. Начнет выспрашивать — что я ему скажу? Придется признаться: мол, по своей глупости, вырубил обе впадины в одну сторону».
Вдруг он остановился, пораженный неожиданно простой догадкой: сегодня он изготовил две левые половинки, но ведь завтра он может изготовить две правые, и за два дня у него получится таким образом две пары кусачек. Время не будет потеряно!
К телефону он подошел уже совсем спокойный.
Звонил вовсе не директор, а комсорг Курбанов.
Поделиться книгой: