Помоги проекту - поделись книгой:
— Как самочувствие? — спросил комсорг.
— Отличное! — ответил Реджеп.
— Долго еще будешь в цехе?
— Часа полтора или два…
— Тебе обед туда несут.
— Зачем, товарищ Курбанов!..
— Уже понесли.
— Ну спасибо! Только совсем не надо было беспокоиться…
Курбанов повесил трубку. Реджеп подошел к тискам, думая о том, кто же из друзей несет ему обед. «Должно быть, Сапар или Коля Соловьев?»
Спустя немного, когда он забыл уже о телефонном разговоре и, орудуя напильником, стоял, склонившись над тисками, за его спиною раздался громкий голос:
— Реджеп-джан, получай свою порцию: котлеты, три булки и компот. Борщ хотя и хороший, но я не взял. Я сказал повару: Дурдыев обойдется и без борща.
Это говорил не кто иной, как Баллы Байрамов. Не дав Реджепу открыть рта, он сообщил, что Сапар Аманов чем-то занят, обед хотел нести Коля Соловьев, но, воспользовавшись тем, что Коля ушел переодеться, он, Байрамов, помчался на кухню, взял котлеты, компот и вот явился.
— Ну ладно, ладно, спасибо тебе, Баллы, — не глядя на Байрамова, проговорил Реджеп. — Посиди, пока я съем это, потом сразу отправляйся, не будешь мне мешать. Понятно?
— Хорошо, — согласился Байрамов и через несколько минут, взяв пустую тарелку и банку, отправился в общежитие.
Когда Реджеп Дурдыев возвращался из мастерской, было уже темно. Он сделал свое дело, как хотел, и старался быть спокойным, но это ему никак не удавалось. Неудача, случившаяся днем, огорчала его целый вечер.
Вполне успокоился он лишь тогда, когда Иван Степанович при всех объявил о шести лучших инструментах, выполненных на конкурс. В числе этих шести были и две пары кусачек, сделанные Реджепом…
Короткие декабрьские дни у молодых инструментальщиков были заполнены напряженной и ответственной работой над заказом военного ведомства.
Правда, первая неделя оказалась не очень богатой по выпуску продукции. Каждый привыкал к своему стандарту, часто и осторожно замерял работу, чтобы в чем-нибудь не ошибиться. Но дальше пошло легче, а спустя неделю выход готовой продукции удвоился против первых дней. Директор обещал начальнику авторемонтных мастерских сдать готовые изделия не позже Нового года. Ребята изо всех сил старались поддержать честь училища. По группам и индивидуально среди инструментальщиков шло соревнование. Комсоргу Курбанову и групоргам в эти дни хватало работы и на производстве и в общежитии.
Заказ был полностью выполнен к концу декабря.
20
Уже вторую весну Реджеп Дурдыев встречал в Ашхабаде. Дважды на его глазах дерево, стоящее у окна общежития, сбрасывало желтые листья и украшалось новым зеленым убором. Второй раз в веселый майский день Реджеп шел со знаменем в руках впереди колонны по улице Свободы. Десятки тысяч лиц мелькали перед ним. Кого только он не видел на праздничной демонстрации! Но ни разу, даже в эти дни, когда, казалось, весь город выходил на улицу, не встретил он дочери учителя. Так до сих пор и не передал ей привета от колхозных ребят. Она не знает, что чумазый упрямый мальчик Реджеп уже член комсомола и что он может делать довольно сложные части к машинам, всевозможные инструменты, может остановить дизель, заменить в нем любую часть и снова пустить на полный ход. Если бы у него хватило смелости, Реджеп непременно пошел бы к Атаевым и рассказал бы все, что с ним произошло за эти годы: как он дружил с мастером Иваном Степановичем, как тосковал по дому, а потом приобрел новых замечательных друзей, как ссорился с Байрамовым и как Байрамов, наконец, попросил у него помощи, и как они теперь вместе готовятся к экзаменам.
Подготовка к экзаменам отнимала много сил и времени. Каждый вечер, ложась спать, Реджеп хотел, чтобы скорее наступил рассвет и можно было снова сесть за книги, за чертежи. Так прошло восемь майских дней, а девятого мая знакомый звон во дворе разбудил ребят раньше обычного.
Все живо оделись, выскочили во двор, где обычно проводилась утренняя зарядка. Большая толпа ребят собралась на площадке, из комнат выбегали запоздавшие, между тем звон не прекращался. Это был необычный сигнал утреннего подъема. Кто-то крикнул:
— Победа! Победа!
А звон все продолжался, и ребята увидели, что звонит не дежурный сторож, а сам воспитатель. Он стоял под деревом, в очках, взъерошенный, взволнованный, длинные волосы падали ему на лоб.
— Победа, товарищи, победа!
Ребята, радостно крича, поздравляли и обнимали друг друга. На соседних дворах, на крышах тоже кричали люди. Где-то недалеко салютовали оружейными выстрелами. Реджеп поздравил с победой Байрамова, прыгавшего подле него, потом подбежал к воспитателю и обнял его за шею, мешая звонить. Час был ранний — только-только начало светать, а на улице люди шли густой толпой, ликующе приветствуя друг друга. Ребята тоже потянулись на улицу. У ворот директор попытался было напомнить, чтобы они позавтракали, но охотников завтракать не нашлось. Да и сам директор скоро забыл об этом и вместе с молодежью поспешил присоединиться к толпе, непрерывным потоком стремившейся к центру города.
У Реджепа от возбуждения внутри точно все пылало. Он не мог совладать со своими чувствами, забрался на высокое крыльцо, крикнул:
— Да здравствует наша победа! Ура-а!
За его спиной в эту минуту отворилась дверь, чьи-то сильные руки обняли его и кто-то крепко поцеловал. Он оглянулся: седой старик с отвисшими усами стоял перед ним, в глазах старика были слезы. Он что-то говорил о своих сыновьях, воевавших за счастье родной земли. Реджеп поднялся на цыпочки, поцеловал старика и побежал догонять товарищей. Толпа, казалось, все росла, общей радости не было предела. Машины, застрявшие в толпе, не могли двигаться.
Праздник Победы продолжался весь день, весь вечер, до полуночи. Во дворе общежития, под деревьями, шумно проходило торжественное собрание. После обеда все снова пошли на улицу Свободы и легли спать много позже, чем было положено по правилам внутреннего распорядка ремесленного училища.
С утра — опять за дело. Теперь ребята занимались уже не по классам, а каждый самостоятельно или в небольшой группе готовился к выпускным экзаменам. Последние дни пребывания в училище прошли в напряженной работе, почти без сна.
Настал, наконец, день, когда экзаменационная комиссия должна была объявить результаты. Вместе со своим другом Сапаром Амановым Реджеп стоял в уголке коридора, недалеко от канцелярии. Как и все ребята, они с нетерпением ждали, что скажет комиссия, и старались ободрить друг друга.
— Ах, Реджеп-джан, — говорил Аманов, — если бы мне дали четвертый разряд, я от радости небо достал бы головой! Но, знаешь, перед Иваном Степановичем стыдно будет. Он сказал вчера: «Если пятый не получите, то я буду считать, что очень ошибся в вас и труд мой вроде как ни к чему». Здорово получилось бы, Реджеп, если бы пятый разряд дали! И Ивану Степановичу приятно было бы. Правда?
— Да-а, — задумчиво протянул Дурдыев. — Я тоже об этом думаю. Если не оправдаем его надежд, то я Ивану Степановичу и в глаза не решусь смотреть.
Из канцелярии вышел секретарь и что-то сообщал ребятам, осаждавшим дверь. И тут же послышался громкий непонятный выкрик из толпы. Размахивая фуражкой, один из выпускников понесся в ту сторону, где стояли Реджеп с Амановым, и едва не свалил их с ног. Это был Баллы Байрамов.
— Четвертый… Четвертый разряд! Вот здорово! — выкрикнул он. — Если все получат четвертый разряд — хорошо! Ай, как здорово, смотрите, — четвертый разряд!..
— Кому четвертый разряд? О ком ты говоришь? Скажи яснее! — наперебой стали спрашивать Байрамова товарищи, но он не слушал и, продолжая размахивать фуражкой, мчался дальше, чтобы объявить новость другим.
Реджеп и Аманов приуныли; о ком говорил Байрамов? Тут вышел из канцелярии Иван Степанович. Он шел в их сторону и, заметив своих питомцев, прибавил шаг. Лицо его казалось недовольным. Реджеп, глядя на старшего мастера, побледнел и молча переглянулся с Амановым, который также стоял, опустив руки и чуть не плача.
— Идите-ка сюда! — серьезно, не поднимая нахмуренных бровей, сказал Иван Степанович. Он отвел воспитанников к окну, чтобы им никто не мешал разговаривать.
Юноши медленно, словно виноватые, пошли за ним.
— Слышали, сынки мои, или нет? — спросил старик.
— Уже слышали, Иван Степанович. Да, слышали, — тихо отвечали Реджеп и Аманов, и оба готовы были расплакаться.
— Что же делать? Как хотел, так не получается. Вам кто сообщил от этом?
— Байрамов.
— Угу-у! Ну что же, иного выхода нет, — продолжал старший мастер. — Чего добивался, то не вышло. Подумать только: хотят оставить меня без вас! И не первый год такая история, всегда вот так. Я-то, сами знаете, не против, конечно, чтобы вы дальше учились, чтобы стали мастерами, техниками, инженерами. Я даже сам помогу в этом, на сколько сил хватит. Но за то, что этакий труд вложил, могли бы мне вас оставить хоть на один годик — помощниками!
От волнения и от того, что речь старика была как-то обрывочной, Реджеп и Аманов ничего не поняли из его слов.
— По какому же предмету мы не выдержали, Иван Степанович? — прерывающимся голосом спросил, наконец, Аманов.
— Как «не выдержали»? — удивился старший мастер. — Что такое вам сказал Байрамов?
— Он сказал, что все кончили на четвертый разряд.
— Что вы, что вы! — замахал руками Иван Степанович. — Это он получил четверку, и то, но правде говоря, с натяжкой. Пришлось повоевать за него. А вы оба, сынки мои, без всяких скидок вышли на пятый разряд. Разве об этом речь! Эх, чудаки вы, ребята! Соль-то вся в другом. Комиссия решила послать вас на двухгодичные курсы по усовершенствованию знаний. Там, понятно, из грамотного слесаря станешь мастером, техником, — вот дело-то в чем. Так что мне с вами обоими, а с одним уж, наверняка, придется попрощаться, а этого я и боялся! Спорил, спорил, да меня, старика, и слушать не хотят — комиссия авторитетная и директор на ее стороне.
Юноши слушали его с широко раскрытыми глазами. Все оказалось не так, как им представилось вначале. Их желания сбывались — сам Иван Степанович говорит об этом. Едва дошли до их сознания его слова, они не в силах больше сдержаться, чуть не заплакали и шумно стали обнимать своего учителя. Старик, часто моргая, некоторое время молчал, растроганный их благодарностью, потом овладел собой.
— А ну-ка, ребята, отыщите мне этого озорника Байрамова, я с ним поговорю, — сказал он. Скорее всего, старик просто хотел остаться один, чтобы ребята не видели его волнения.
Выглянув в окно, Аманов увидел Байрамова в группе ребят на дворе и крикнул, чтобы он шел к Ивану Степановичу. Тот появился, как всегда, прыгая на одной ноге и размахивая руками. Иван Степанович засмеялся, увидев его, и, обращаясь к стоявшим рядом юношам, тихо сказал:
— Хотел побранить парня, да видно все придется ему простить. Глядите, как радуется!
— Спасибо вам, Иван Степанович, спасибо за все, что вы мне сделали хорошего! — взволнованно сказал Байрамов. — Я так рад, если бы вы только знали! Я отцу сейчас же телеграмму пошлю.
— Это хорошо, — сказал старик. — И я от души поздравляю тебя. Пусть и в будущем ждет тебя успех. Старайся!
Через несколько дней, на выпускном вечере, к столику, за которым сидели директор, воспитатель и Иван Степанович подозвали Реджепа Дурдыева. Директор объявил ему, что его как лучшего из воспитанников ремесленного училища, решено послать учиться на мастера. От радости Реджеп не мог сказать ни слова. Старший мастер поднялся и негромко сказал:
— Нас не забывай, Реджеп! Помни: как сына родного люблю я тебя и, как сыну, желаю успехов в работе и жизни. Стремись, добивайся знаний честным трудом, упорством. Ты добьешься — ведь ты комсомолец!
В Ашхабаде крупными хлопьями шел снег. Землю густо покрыло белой мягкой пеленой, в воздухе кружились большие легкие снежинки, которые здесь называют тельпеками. Особенно красивыми они выглядели в свете уличных электрических фонарей.
Студентка Дурсун Атаева не спеша шла по улице, думала о только что сданном зачете и любовалась падающими снежинками. У ее подруги зачет завтра. Дурсун шла к ней узнать, как идет подготовка, подбодрить и помочь, если надо. С мостовой на тротуар перешел юноша в длинном черном пальто с каракулевым воротником и в большой кепке, низко надвинутой на лоб. Он пристально взглянул ей в лицо. Она почувствовала это, но не подняла глаз. Ей нередко приходилось замечать взгляды встречных юношей, но не будешь же каждого из них рассматривать и на каждую улыбку отвечать улыбкой! Спустя немного она услышала за своей спиной:
— Дочь учителя! Дочь учителя!
В деревне, куда они ездили с отцом еще во время войны, Дурсун называли так, но мало ли на свете девушек, у которых отцы — учителя. Она повернула за угол и ускорила шаги. Странно, что она почувствовала какое-то волнение, и вот снова услышала тот же оклик:
— Дочь учителя!
У нее сильней забилось сердце. Дурсун не знала, что делать: оглянуться или не обращать внимание, убежать от человека, зовущего ее? Она зашагала еще быстрее и уже совсем рядом услышала тот же голос:
— Товарищ Атаева!
Дурсун повернула голову. Ее нагонял юноша. Он улыбался, точна был ее старым другом.
— Здравствуйте, товарищ Атаева! Наконец-то я встретил вас! — сказал он и протянул девушке руку.
Дурсун не подала руки.
— Кто вы такой? — спросила она.
С лица его мигом сошла улыбка. Его не узнали! Он стоял уже печальный и проговорил еле слышно:
— Я — Реджеп Дурдыев. Вы забыли меня, дочь учителя?
— Реджеп Дурдыев?
— Забыли? Реджеп-Кетчал, сын Дурды-Шайтана.
— Ой! — воскликнула Дурсун. Она живо протянула ему руку: — Простите меня, Реджеп. Салам!
Реджеп обеими руками схватил маленькую руку девушки и крепко сжал ее. Он так давно мечтал встретиться с Дурсун! Теперь она стояла перед ним, и он не знал, что сказать ей. Девушка спросила: давно ли он в Ашхабаде, что делает? Вопросы были весьма кстати: ему самому не терпелось рассказать о своей учебе и о работе. Он сказал, что приехал сюда и поступил в ремесленное училище в том же году, когда Дурсун гостила у них в колхозе. Ведь он и тогда был известен ей своими способностями по части ремесла! Разве она не помнит, какое «кресло» он сделал для председателя колхоза Чарыяра?!
— А «кресло» рассыпалось, и Чарыяр упал вверх ногами! Ну как же, все отлично помню! — всплеснув руками и громко смеясь, прибавила Дурсун. — А вы, молодой человек, с тех пор все время в Ашхабаде?
В этом вопросе, как показалось Реджепу, звучало что-то вроде укора. Но он не поверил себе: не может быть, чтобы дочь учителя обиделась за то, что он не зашел к ней.
— Нет, после окончания училища меня послали на два года в Россию, там я учился и работал на большом заводе, — объяснил Реджеп. — Вернулся в Ашхабад только недавно, вернулся мастером.
— Я хотела бы узнать, — помолчав, спросила Дурсун, — обо всех знакомых из вашего колхоза. Вы мне расскажете? Вы бываете там, Реджеп?
— Да, я совсем недавно ездил домой. Мои старики живут по-старому, и весь колхоз хорошо живет. Ребята выросли. Гозельджик большая стала. Она всегда вам посылает самые горячие приветы. Если бы вы увидели ее, ни за что не узнали бы. В девятом классе. Собирается будущей осенью в мединститут.
— Вот славно! Вот как хорошо! Я ей непременно напишу, чтобы приезжала. Вместе будем учиться!
— А мой дружок Ораты — бухгалтер колхоза. Такой же, как был: на вид тихоня, а сам все видит, все знает, и никто его не проведет.
— Ай, как я раньше не вспомнила! — воскликнула вдруг Дурсун и снова открыла портфель. — Вы видели сегодняшнюю газету?
— Нет. А что там? Я собирался в клубе посмотреть свежие газеты.
— Вот, читайте! Поздравляю вас! Смотрите здесь. Чарыяру, председателю вашего колхоза, присвоено звание Героя Социалистического Труда. Поздравляю!
Реджеп почти выхватил газету из рук девушки. Чарыяра он любил, как родного отца. В газете был портрет Чарыяра, и в списке героев значилось его имя. От радости Реджепу хотелось громко кричать, хотелось обнять и расцеловать стоявшую рядом девушку, сообщившую ему такую замечательную новость. Он схватил руку Дурсун и крепко пожал ее.
СЫН ДВУХ ОТЦОВ
Повесть
1
Полноводный арык, берущий начало у мургабской плотины, делит аул пополам. Аул утопает в зелени. Летом и вода в арыке кажется зеленой от того, что на нее падает тень тополей, шелковиц и яблонь. Если бросить в воду хлебные крошки, тотчас приплывают рыбки, величиной с ладонь или чуть крупней, они сверкают сизыми спинками, проворно собирают крошки и уплывают прочь.
Обочиной арыка вьется дорога и каждый день на ней можно встретить старика с большой бородой. Поутру он гонит своего резвого ослика от дома на дорогу, а к вечеру той же дорогой — домой. Если бы старик высвободил из веревочных стремян ноги и распрямил их, они уперлись бы в землю, и ослик мог бы убежать из-под всадника.
Атаназар-ага — так звали старика — выглядел немного угрюмым, песен никогда не певал, даже если долгими часами ехал куда-нибудь на своем ослике. На грубоватом обветренном лице старика словно застыла выражение спокойной печали, и вот уже столько лет лицо не изменялось. Он был мирабом, делил арычную воду по делянкам колхозной земли, поливал поля, огороды. Работал умело, с соседями не ссорился, скрытый нрав его вреда людям не приносил. Но однажды колхозники заметили в нем резкую перемену.
— Не узнать мираба, изменился! — говорили колхозники. — Был один Атаназар, стал совсем другой.
Он повеселел. На поливах сам заговаривал с людьми, стал даже напевать песни. И его ослик бегал живей, особенно, когда старик ехал к дому. Атаназар спешил, погонял ослика, а в свободной руке обычно держал что-нибудь — пеструю птичку, зайца или ежа.
С тех пор, как помнит себя, он занимался поливами, его так и звали все «мираб-ага». Он привык и откликался на такое обращение, точно это и было его собственным именем. Ему давно перевалило за пятьдесят. Жена его, Сабир-эдже, тоже была немолода. Старики не имели детей, и это являлось для них горем. Кто знает: не оттого ли Атаназар стал нелюдим. Может быть по той же причине рано поседела его борода.
Поделиться книгой: