Помоги проекту - поделись книгой:
Карягды сорвал с убитого офицера его шикарную шапку и, швырнув ее оземь, крикнул:
— Вперед!
Тут немецкая пуля угодила Карягды в ногу. Он стал перевязывать рану, не ведая, что рассечена у него, раздроблена берцовая кость.
Разведчики, находившиеся на правой стороне, видели, как Карягды взял верх над офицером, но о том, что он ранен, они не знали.
Пулеметчик оказался под ураганным огнем разведчиков. Он и головы не мог поднять, поэтому стрелял беспорядочно. Вскоре пулеметчику пришлось услышать довольно неприятный сухой треск: это его собственный затылок трещал под ударом приклада.
Отдохнув в деревне, батальон двинулся дальше, но Карягды пришлось распрощаться с боевыми товарищами. По одному приходили они к нему, славные разведчики, друзья по войне, милые сердцу люди, с которыми он столько дней и ночей провел вместе, с которыми шел сквозь снег и огонь войны, ел из одного котелка, укрывался одной шинелью. Теперь они приходили к нему прощаться. Они жали ему руку, обнимали его и уходили со слезами на глазах.
Пришел попрощаться и командир батальона.
— Ничего, Карягды, — сказал он. — Что же, на то и война. Ничего… Скоро поправишься и вернешься.
И командир погладил Карягды по голове. Хотел Карягды сказать что-либо на прощанье, но волнение помешало ему.
Ушел батальон. Карягды остался.
«Сколько же времени я пролежу в госпитале? — спрашивал себя Карягды. — Может быть, уже никогда я не найду своих товарищей…»
Что его ожидает в госпитале, об этом он не думал. Его доставили в госпиталь с опухшей и почерневшей ногой. Его выкупали в бане и понесли в перевязочный кабинет. Карягды увидел сестер в белых халатах и с белой марлей на лицах. А врачи ему показались стариками, и у всех лица были решительные, и в очках.
Осмотрев ногу Карягды, главный врач сказал:
— Газ…
Операцию нельзя было откладывать.
Открыв глаза, Карягды увидел себя в незнакомой комнате, просторной и полной света. Еще несколько кроватей стояло вокруг, и на них лежали раненые, которые тихо стонали.
Сразу Карягды попытался определить, что произошло с ним. Боль, которая его мучила до операции, исчезла. Только, казалось, онемели на ноге пальцы… Он сделал осторожное движение, пытаясь прикоснуться к больной ноге пальцами здоровой… Он пошарил и не нашел ноги.
…Много было детей у Мамед-ага, но умирали его дети. Только Дурсун осталась жить, единственная его Дурсун. А после смерти жены, когда согнулся под тяжестью горя старик Мамед-ага, уже другого утешения, кроме Дурсун, у него не было.
Опираясь на посох, покряхтывая, говорил старик:
— Ах, и не человек я теперь, мой верблюжонок. Смотри, как состарился.
Когда уходила Дурсун на работу, так скучно было старику и грустно. Возвращалась Дурсун, появлялся чай, еда. Качал старик головой и, смахивая слезу, говорил:
— Ах, молодец ты, дочка, молодец. Конечно, хорошо иметь сына, но когда имеешь такую дочь, то и дочь хорошо иметь.
Однажды, когда Дурсун вернулась домой после работы, отец протянул ей конверт.
— А ну, посмотри, — сказал он. — Не нам ли письмо?
Дурсун распечатала письмо и вскрикнула. Сперва она покраснела, потом ее лицо стало белым.
Это была ее же записка, написанная Мухоту, ее же записка о ветре, о двух арбузах.
— Что такое? — шептала Дурсун. — Кто ее послал ко мне обратно? Сам Мухот? Когда же? Еще до смерти своей?
Не знала Дурсун, как объяснить происшедшее. Она посмотрела в другую сторону листка и опять вскрикнула. Взволнованно встал с места отец.
— Что случилось, дитя мое? Пусть все будет благополучно.
Бледная Дурсун подала отцу листок. Прежде застенчивость помешала бы ей открыть перед отцом тайну своего сердца. Она подождала бы, пока вернется Карягды, живой и здоровый, и тогда они вместе бы признались старику. Но она так растерялась теперь, что сама не заметила, как протянула руку с листком.
Старик, который не знал даже, как выглядит буква «А», взял листок, повертел. Посмотрел на дочь с удивлением.
Опять Дурсун держала листок в руке. Что было белее? Лицо Дурсун или эта бумага?
Дрожа, Дурсун прошептала:
— Забудь меня…
Отец потерял терпение.
— Что же там, скажи! Что же?
— От Карягды, — прошептала Дурсун.
— Молодец! — сказал старик. — Молодец! Что же он пишет? Где он?
— В Ташкенте. Вот что он пишет…
Дурсун тихо прочла:
«Я не могу, Дурсун, сделать тебя несчастной. Я калека. Забудь меня. Карягды».
Прочла Дурсун слова Карягды отцу и, прикрыв лицо платком, вышла из дому. Не слышал, как следует, старик, что читала ему Дурсун, но понял все.
Выйдя из госпиталя в Ташкенте, Карягды стал готовиться к поступлению в институт. Жил он в общежитии.
Однажды окликнул его товарищ:
— Карягды! Зовут тебя.
— Кто?
— Там, у двери.
Он пошел в коридор, скрипя протезом. Коридор, и там дверь. И за дверью… за дверью… Нет, это сон!
Дурсун упала ему на грудь, и молча стояли они, обнявшись, и только слышно было, как бьются их сердца.
Потом ввел Карягды девушку в комнату. Как будто уличенный в чем-то, стоял он перед ней, не в силах поднять лицо.
— Что я сделала тебе плохого, милый? — спросила девушка. — Повторяя твое имя, я так долго ждала тебя. Зачем же ты на пороге нашей встречи просишь забыть тебя? Разве я могу тебя забыть?
Карягды и не чаял увидеть Дурсун. Он слушал растерянно. Он понимал, что его записка обидела Дурсун, но ему казалось странным, что Дурсун не входит в его положение.
«Она не видит, не замечает, — подумал он. — Ведь я не тот Карягды…»
Сжимая руку Дурсун, Карягды сказал:
— Я не забыл своей клятвы, Дурсун. Но ты не поняла меня. Нет, не сердце мое остыло, нет! Я люблю тебя, как и любил, и даже еще сильней. О, когда я писал тебе эту записку, каждая буква горела огнем, прожгла мне грудь. Как я плакал, Дурсун, как плакал! Но ведь я должен был написать это! Совесть мне так приказала! Ведь я теперь, ведь я… я полчеловека теперь!
— Не понимаю, — сказала Дурсун, посмотрев на него.
— Если ты не понимаешь… Если ты не понимаешь этого…
Он не договорил. «Не омрачился ли ее рассудок?» — с тревогой подумал он.
— Не понимаешь? — переспросил он. — А это? — Он ступил своей деревянной ногой. — Теперь понимаешь?
— Нет!
— Я без ноги!
— Вижу.
— Чего же ты не понимаешь?
— Тебя!
Карягды с удивлением смотрел на нее.
— Зачем ты приехала?
— За тобой!
— За мной? Я — калека.
— Потому и приехала. Я искала тебя и нашла. Ради меня, ради чести моей, ради чести очага своего стал ты таким… И вдвое сильнее я люблю тебя! Эта нога — это свидетельство тому, что ты защищал Родину.
Не помнил Карягды, как обнял ее. Полные любви глаза увидел он перед собой, как тогда, в ту счастливую ночь. Со всей силой любви он прижал ее к своему сердцу и сказал:
— Так будет, как хочешь ты!
ОКУЗ ГОДЕК
Рассказ
Пустое место
На том берегу за мелким кустарником вздымается кряж, вдоль него тянется бурая полоска, издали напоминающая кушак. Там окопы. Утром пока солнце еще не слепит глаза у подножья кряжа разглядишь проволочные заграждения, дзоты… И у нас от самой прибрежной топи дыбится бугор, а по нему рощица, и в ее зарослях траншеи, которые спускаются к лощине.
Ежедневно по ее затененному дну сержант Атаев водит свое отделение на занятия. И так уже повелось: всякий раз ему приходится скандалить с новичком.
— А ну — плотней. Еще плотней!.. Да приклейся ж ты к земле! Вот-вот… Эх, неужели нельзя по-человечески! Нет, немыслимо!.. И кто так держит винтовку?.. — надрывается сержант, строго глядя в глаза ползущему к нему солдату с лицом мученика.
Солдат с мольбой взирает на сержанта, мотает головой, но, не приметив и тени сострадания на его лице, стирает со лба пот и ползет дальше. Вот он переваливает справа налево винтовку, вяло прихватывает ее рукой и в изнеможении ползет и ползет.
— Живей! Ну, поживей — не переломишься! Опять, опять за свое! Плотнее к земле! — говорит сержант. Он ложится и показывает, как надо переползать.
Солдат был невелик ростом, толст и черняв. Живот заметно провисал над ремнем, рубаха топорщилась, бритва по его щекам, видно, уже с неделю не ходила. Ему не до своего вида, плевать бы на все, не случись такого, чего солдат выносит с трудом. Он сумел бы хорошо заплатить любому, кто согласится ползать за него по грязи, но беда в том, что плата тут никому не нужна. Каждый за себя и обязан быть выносливым, умелым, и наш солдат, парень тертый и вовсе не такой уж разиня, отлично все это понимал. Он даже предвидел в точности, что скажет сержант Атаев, какие затем последуют слова и какой зададут вопрос.
— Ого, земляк, вот ты каков!.. — сказал Атаев. — А как ты полагаешь, к примеру, на что мы будем похожи, если целая рота вдруг уподобится тебе?
Так спрашивал сержант и ответить ему не составляло труда, не будь ответ столь позорным для солдата.
Цепляясь растопыренными пальцами за влажную землю, порываясь ползти, он не смог продвинуться вперед. Прикусил губу, замотал головой, шепча посиневшими губами. «Вах, теперь мне совсем подыхать!..»
Почудилось, что над душой у него стоит не деловитый Атаев, командир, а придирчивый, немножко наивный и непонятный Айдогды, и будто бы он, бывший друг, с кем-то посторонним холодно объясняется. Говорит тихо, но пугающе: «Вот мы сразу и убедимся, кто чего стоит!» Солдат вздрогнул, точно его пнули сапогом, вместо Айдогды перед ним маячил все тот же строгий сержант. «Не все ли равно теперь, — подумал солдат. — Айдогды добрый человек: никто из родных не пошел на вокзал, он один провожал меня на фронт. И как смотрел он тогда мне в лицо: брови прихмурены, губы крепко сжаты, а глаза горели, как угли. Неужто и перед ним я грешен?.. О, еще бы! Вах, бедная мама, тебя невинную обидел. Бедняжка просит помочь, а я и ухом не веду. «Сыночек милый… Ашир, родной Аширджан — отвернулся от меня…» А Гулялек, красавица Гулялек! Лучше не вспоминать! О, позор, горе мое… Так мне и надо».
Громкий голос Атаева прервал его мысли. Склонив голову на бок, солдат раскрыл рот и стал смотреть на сержанта снизу вверх. Тог спросил отчетливо:
— Фамилия?
— Окуз Годек! — вздохнул солдат еле слышно.
— Окуз Годек?
— Так точно.
— Окуз Годек? Ну, ради бога, кем же ты был до сих пор, и как только на свете жил? — Окуз раскрыл еще шире рот, а сержант сам ответил себе. — Ты — ничтожество! Пустое место!
При этих словах солдат как-то умиротворенно закрыл рот. На сегодня занятия окончены.
По гостям
Соединив с ним свою судьбу, жена стала по паспорту Алтынджемал Окузовой. Ничего не поделаешь, такое необычное имя и носил он, Окуз, что значит — бык. Так жена и окликала его:
— Аю Окуз! Окуз-у-у!
И на службе сотрудники звали «товарищ Окуз Годек». Нарекли его так при рождении или то была кличка данная в детстве и приставшая к человеку, о том в точности знали лишь он сам да его мать.
Иной раз сухощавого длинного как жердь человека обзовут кувшином, так ведь кувшин округл и пузат и тут явное несходство. Или красавца, на которого любо поглядеть и которого кличут Италмазом (собака не возьмет), а то еще хуже — Ишак-кули (раб осла) — опять несправедливость. На нашего героя незнакомый поглядит и скажет: «Бычок!» Затылок у него непомерно утолщен, над бровями шишки по кулаку, в общем бычьи черты имеются, но все же о лице ничего дурного не скажешь. Если Окуз бывал в духе, сидел на кошме после еды, усердно пил чай, его черно-багровые щеки в крупных каплях пота напоминали поджаренную лепешку, когда с нее стекает масло.
Поделиться книгой: