Помоги проекту - поделись книгой:
Еще не пройден путь войны, еще много трудов и лишений впереди… Коричневая чума, сорвавшийся с цепи бешеный бык еще топчет земли миролюбивых народов, разрушает здания, насилует женщин. Если не сломить ему хребет, он не устанет свирепствовать. Дотла нужно уничтожить коричневую чуму. Не щадя своей жизни, каждый, в ком бьется человеческое сердце, должен бороться против чудовищного зла, терзающего человечество.
Так думал Карягды, когда стоял рядом с Мухотом перед строем разведчиков. То, что он сегодня ночью спас от смерти человека, который ему был соперником, и то, что теперь ему этот человек стал другом на всю жизнь, так сильно потрясло его, что рыданья готовы были вырваться из его груди.
И вспомнил он также письмо Дурсун. Только недавно пришло это письмо. Дурсун! Дурсун! Она называла его милым в этом письме. Она называла его «Джан». «Не беспокойтесь, писала она, об ауле. Он стал как цветник, наш аул. Только вас не хватает, друзья! Возвращайтесь с победой. О, как вы удивитесь! Сколько винограда уродилось, сколько дынь и арбузов! Вдвое больше рождает теперь нам земля. И это все для тебя, для товарища. Все для вас, для фронта делаем мы, все! Трудимся день и ночь, наши украшения отдали мы фронту. И никто ни о чем не жалеет… Все для вас, для победы! Мы всем колхозом собрали деньги на танк. Если этот танк окажется вблизи тебя, стань его водителем, милый… Бей, уничтожай фашистов, чтобы им не захотелось еще раз попробовать… Желаю им быть разрубленными на части, этим гадам! Делай это ты, мое счастье! Твои старики живы и здоровы, и семья Мухота тоже. Передай мой привет Мухотджану! До свиданья, будьте оба здоровы, возвращайтесь с победой… Мы смотрим, смотрим на дорогу, по которой вы придете…»
Еще раз майор поцеловал двух храбрых туркмен и сказал также майор, что он представит их к награждению орденами.
Расстояние в 10 метров
Все говорило о том, что готовится наше наступление. Весть об окружении у волжской твердыни целой германской группировки еще выше подняла боевой дух войск.
В ночь на двадцать пятое января началась артподготовка. От пушечных выстрелов, от разрывов мин и авиабомб тряслась земля. Казалось, все лицо мира окутано дымом, пылью, туманом. Когда оборона противника была взломана огнем с земли и с воздуха, пришла очередь пехоты.
Батальону, в котором состояли наши герои, было приказано захватить большой укрепленный пункт на берегу Дона.
Батальон стал наступать с трех сторон. Несколько часов длился яростный бой, и оборона немцев была прорвана. Наши бойцы вошли в село. Это было первое село, освобожденное в этом наступлении.
Навстречу бойцам вышло все население: старики, женщины, ребятишки. Люди плакали от радости. Молоко, мясо, яйца вынесли хозяйки из домов.
— Милые! Голубчики! Сыны мои! — все повторяла одна женщина. И первый, кого встретила она, был Мухот. Она заливалась слезами у него на груди.
— Сынок мой! Сынок мой, ты спас меня, спас, — говорила она и приглашала Мухота войти в дом.
— Зайди, мой голубчик, зайди. Согреешься, выпьешь стаканчик!
Подошел к бойцам высокий старик. Он вытащил из кармана бутылку.
— С самым любезным мне человеком хотел я распить ее, — сказал старик. — Исполнилась моя мечта. Вот, возьмите… В холодный денек — это хорошо.
А вот идет мальчик, в объятиях у него автомат.
— Папанька, — говорит мальчик, — в партизанах погиб. Автомат, глядите, немецкий, папанькин трофей. Папанька сказал: как придут наши, отдашь… Нате.
Получив сильный удар под Воронежем, немцы откатились и до самой Касторной не могли остановиться. В бегстве своем они жгли и грабили, уводили скот. Под Касторной сосредоточились крупные силы немцев.
Наши разведчики, не встречая сопротивления, сигнализировали наступающим частям.
— Путь открыт!
Входя в село днем, узнавали, что немцы ушли утром.
А под Касторной разыгралось следующее.
Вечером батальон без боя занял районный центр.
Здесь решено отдохнуть. Ни души населения, пусто, все двери открыты. Видны с улицы столы в домах и стулья, и картины на стенах.
Бойцы, разделившись на группы, расположились в опустелых жилищах.
И вдруг — тревога. Оказалось, немцы, силой до полка пехоты, начали контратаку… В темноте ночи разгорелся бой. Немцам удалось овладеть половиной села. Наступило затишье. Обе стороны готовились к решительной схватке. По одну сторону широкой улицы засели немцы, по другую — наши. Немцы, открыв стрельбу, стали перебегать через улицу.
Разведчики разместились в нескольких домах на краю села.
Против разведчиков сражалась по крайней мере рота немцев. Как только немцы подступили к домам, в которых засели разведчики, Мухот открыл с чердака огонь. Пять-шесть человек упало. Это послужило сигналом для остальных разведчиков. Немцы были встречены автоматными очередями. Им не удалось перейти улицу.
Отступая, они стали стрелять по домам зажигательными пулями. Легко воспламенялись деревянные русские избы… Горящие стены рушились.
Тогда командование приказало решительно атаковать немцев.
Первыми пошли в бой разведчики, за ними с криком «Ура!» — весь батальон. Завязались рукопашные схватки.
Разведчики находились на той стороне улицы, во дворе. Немцы обстреливали этот двор. Особенно старался один их пулеметчик, стрелявший из соседнего дома. Нужно было снять его, и за это взялись двое храбрых. Один из них был Мухот. Они поползли к дому. Там были свалены дрова под стеною дома. Нужно было только достичь этой груды дров и укрыться за ней. Это решило бы задачу. Занять лишь позицию там, за дровами. Если удастся это двум храбрым, то может быть, решится и вся судьба батальона…
Десять метров до дров, всего лишь десять метров. Эти десять метров решают все. Может быть, в них исход боя.
Это понимали не только Мухот с товарищем, но понимали также и немцы.
Товарищ Мухота лег грудью на землю и пополз. И тут же остался неподвижен. Теперь ползти Мухоту. Может быть, перебежать? Нет, это невозможно. Мухот был уже ранен в бедро. Но все же нужно, нужно одолеть эти десять метров!
А вокруг — бой, рвутся гранаты…
— Хох! — кричали фрицы. — Хох!
А «ура» раздавалось все реже, потому что фрицев было гораздо больше. Вот именно в этот момент боя и решили бы дело пятнадцать свежих бойцов! Тем более, это были опытные, прошедшие огонь и воду бойцы… Но они были скованы засевшим в доме пулеметчиком. И поэтому нужно было убрать этого пулеметчика, убрать поскорее.
Это можно было сделать одной гранатой. Лишь бы добраться до сваленных дров. И хоть умри, а надо добраться!
Эта та цель, высокая, святая цель, которая раз в жизни встает перед человеком… Мысль о том, что он может умереть, так и не дождавшись исполнения мечты, на мгновение овладела Мухотом. Но это продолжалось только мгновение, и он даже прикусил губу, так ему стало стыдно своей слабости. И, отбрасывая снег автоматом в разные стороны, Мухот пополз. Дождем сыпались пули. Не успел он и на длину руки отползти от неподвижного товарища, как тело его обожгло…
Карягды все это видел.
— Ах, брат мой, дорогой! — вскрикнул он и в два прыжка очутился возле Мухота. Одну за другой он швырнул две гранаты в ту сторону, откуда бил пулемет. Еще сыпалась пыль, и гремел воздух, а Карягды уже был в укрытии за дровами.
— Ура! — закричали разведчики.
Карягды метнул еще две гранаты. Они попали в окно, и проклятый пулемет умолк.
— Ура! — кричали разведчики, поднимаясь с мест.
Еще теплилась жизнь Мухота. Он слышал голос Карягды и понимал, что происходит. Только и слышались крики «ура». А «хох», вражеское «хох» уже не было слышно…
Улыбнулся Мухот.
Подошел Карягды, спросил:
— Ну, как ты себя чувствуешь, милый Мухот?
Мухот открыл глаза.
— Положи меня на спину.
Карягды исполнил его просьбу.
— Я умираю, друг, — сказал Мухот, держа руку Карягды.
— Ты стал мне милым, и я хочу быть милым тебе… Вот за это… ты полюбишь меня.
Движением руки Мухот указал на грудь.
— Там… возьми…
Карягды расстегнул на Мухоте шинель.
— В кармане записочка, — прошептал Мухот.
Карягды достал листок и отдал Мухоту.
— Вот за это полюбишь меня крепко. Я стал между вами. Прости. В аул напиши… напиши, что только трус думает о своей жизни, когда решается судьба Родины. Тысяча Мухотов придут мне на смену. Напиши отцу моему, что сын не опозорил его чести, его старости.
Еле слышны были последние слова Мухота. Карягды держал его в объятьях и видел, как закрылись глаза друга, теперь уже в последний раз.
Бой затихал.
Немцев выгнали из села, они бежали. Карягды ничего не слышал, он даже не чувствовал, как слезы текли по его лицу. А они текли градом, орошая мертвое лицо Мухота. Он и заветного листка не видел, хоть и держал его в руке.
Уже вернулись разведчики. Только теперь Карягды пришел в себя.
— Ты будешь отомщен! — сказал он, поцеловав в лоб Мухота. Потом он опустил голову мертвого на землю. Такая боль была у него на душе, как будто ее жгло пламя!
— Ты будешь отомщен, милый брат! — повторил он шепотом. Павших героев похоронили на краю села. Карягды вспомнил о записке. Он вздрогнул, развернул ее.
«Мухот! — было написано на листке, — я не ветер, который дует с разных сторон. И только один арбуз хочу удержать моими руками. Я люблю Карягды. Дурсун».
Опять заплакал разведчик. О, если бы мог он еще раз обнять Мухота. Еще раз попрощаться с другом! Но друга больше не было на свете… Карягды посмотрел вдаль, в ту сторону, где похоронили героев. И ему казалось, что он видит поднявшегося из могилы окровавленного друга.
— Мухот! — крикнул Карягды.
И Мухот, казалось, помахал ему рукой из могилы.
Еще вспомнил разведчик. Как были соперниками в детстве и потом, когда выросли. Закусил губу Карягды и покачал головой.
Он долго молча стоял. В руке трепетал листок с его судьбой, с его счастьем… Но он не посмотрел на него, не видел! Все сияла перед ним голова его друга, в крови…
Прощайте, друзья!
По плану командования батальон должен был достичь подступов Касторной в последний день января. Но, задерживаемый боями, батальон опоздал на день и поспел к Касторной уже тогда, когда общая операция была закончена.
Подступы к Касторной.
Горят подожженные врагом деревни. Вот стоит дым в небе, и вот дым, и еще дымы.
Проходил батальон сквозь пожары. Видели людей, боровшихся с огнем, спасавших скарб. А в одном месте не деревня горела, как это сначала показалось бойцам, а сотни немецких автомашин. Между искореженными машинами валялись трупы немцев. То и дело встречались батальону такие картины, и было понятно, какие огромные потери в людях и технике несли немцы в последних боях.
Враг под Курском не мог удержаться. На запад, на запад гнали его наши войска, позорно отступала под нашим натиском «непобедоносная» гитлеровская грабьармия…
А кто не успел бежать — на коленях просил пощады.
Теперь Карягды был уже закаленным солдатом, хитрым, бывалым. Понял он также, что за враги перед нами: когда чувствует гитлеровец, что перевес на его стороне, так все человеческие чувства покидают его. Ни совести, ни справедливости, ни милосердия! Это зверь, в ноздри которого попал ветер, зверь, задравший морду, ничего не видящий, остервенелый, топчущий все живое. А если почуял он гибель, тогда прет из него малодушие, трусость, предательство. Фриц в плену — что может быть гаже! Сколько раз видел Карягды пленных, падающих в ноги. «Гитлер капут! — кричат они, моля о пощаде, — Гитлер капут!»
От своего народа отказывается бандит, когда ему грозит смерть!
«Мы французы! — кричат пленные, — мадьяры!»
Однажды Карягды вывел из землянки целую группу пленных. Вдруг они один за другим упали на землю и, хватаясь за сапоги Карягды, стали молить о пощаде. Они целовали ему ноги и ползали перед ним по земле.
— Трусы! — кричал Карягды с омерзением. — Трусы! Семь проклятий семи вашим поколениям!
Село за селом освобождал батальон на своем пути. Уже была очищена от захватчиков Курская область. И уже вступили наши войска на землю Украины.
За Карягды установилась слава храброго солдата. На его груди красовался орден Красной звезды и поблескивала медаль «За отвагу». Командир разведки взял его к себе в помощники и доверял ему самые ответственные задания.
— Мне вот что, Карягды, нравится в тебе, — говорил ему командир. — Возвращаешься ты с дела с результатами, а не с оправданиями. У тебя всегда результат есть!
Разведчики жили дружно. Карягды особенно все любили, потому что он, несмотря на свои заслуги и славу, никогда не кичился. Это был, кстати сказать, прирожденный разведчик: зоркий глаз, предприимчивость, самообладание.
Как-то раз Карягды вышел в разведку во главе отряда примерно в двадцать человек. Дело было на рассвете.
Разведчики подошли к деревне, в которой нужно было добыть необходимые сведения. Крестьяне сообщили им, что гарнизон состоит из роты немцев, которые далеки даже от мысли о том, что вблизи могут появиться русские.
Карягды разделил свой отряд на две группы и повел наступление с двух сторон.
Неожиданное нападение в первую минуту вызвало среди немцев переполох, но, оправившись, они стали оказывать довольно сильное сопротивление. На правом фланге у них работал станковый пулемет, с левого действовал автоматчик.
Карягды разглядел спрятавшегося в кустах немецкого офицера. Расстояние до этих кустов было метров сорок. Офицер был, очевидно, командиром роты. Возле него и находился автоматчик.
Карягды решил про себя:
— Обязательно надо отвлечь пулемет.
Он дал распоряжение обойти деревню и подойти к пулеметчику сзади. Сам же приблизился к кустам, где расположились офицер и автоматчик. Завязался поединок. То с одной стороны следовали выстрелы, то с другой, то одна сторона отступала, то другая. Постепенно Карягды оттеснил офицера. Тот, как видно, понял, что преследующий смуглый солдат, до тех пор не отстанет, пока не убьет его.
Офицер отполз за бугор и стал автомат перезаряжать. Карягды, умело применившись к обстановке, в два прыжка занял позицию, наиболее выгодную для него в данном случае.
— За кровь Мухота! — закричал он и дал очередь.
Еще прыжок и Карягды очутился возле офицера. Пули сделали свое дело и, даже не успев закрыть глаза, немец умер. Он так и лежал с открытыми глазами.
Разведчики, нападавшие с левой стороны, почувствовали, что оборона противника дрогнула. Они просочились в деревню и начали обход. Пулеметчик, чуя неладное, растерялся.
Поделиться книгой: