Помоги проекту - поделись книгой:
Стал искать мундштук. Где же он? А Дурсун все смотрит.
— Черт возьми, где же он?
— Кто?
— Мундштук!
А мундштук уже давно во рту.
— Во рту мундштук! — хохотала Дурсун. — Во рту!
Тут мог бы Мухот и сгореть со стыда, но на помощь ему пришел Мамед-ага.
— Ай, мой верблюжонок, — сказал старик, — теперь для меня утешение. Знаешь что? Язык! Мой отец говорил… Слушай, верблюжонок. Вот что мой отец говорил. Он говорил, что в детстве вся радость человека заключается в ногах. Бегать, играть, прыгать — вот радость человека, когда он еще маленький. Потом, когда человек подрастет, радость уже сидит в пояснице… Хочется тогда человеку, чтобы все красивые девушки в красных платьях были его. Ну? Вот как ты, молодец… хочется тебе, чтобы все девушки в красных платьях были твоими. Проходит время и уже радость поселяется в сердце… и человек тогда только ту жаждет, которую любит. А вот мы, старики… Наша радость, знаешь в чем? Болтать языком — вот наша радость. Так говорит мой отец.
Когда Мухот собрался уходить, Дурсун встала.
— Я провожу тебя.
И проводила его до порога. И, прощаясь, сказала:
— Приходи в свободное время.
Обменялись крепким рукопожатием, и радостный пошел Мухот своей дорогой. Цеплялись за него ветки тутовника и даже ударяли в лицо, но это было Мухоту нипочем, до того Мухот очумел от радости. И только одна мысль была у него на уме, одна мысль о том, что Дурсун его любит. Любит? Кажется, любит.
Тем временем Карягды страдал. От приятеля приходили письма, но все какие-то неясные. А в одном письме даже было сказано, что старый Мамед-ага просто-таки без ума от Мухота. И еще один удар пришлось вытерпеть Карягды. Вдруг появился в газете портрет Мухота!
Карягды уже совсем потерял надежду. Грустно разговаривал он сам с собой:
— Не может этого быть! Ведь в ту ночь, после окончания школы… Ах, в ту ночь как было замечательно! Ах, какая была ночь! Я подошел к Дурсун, я решился…
И Карягды вспомнил, как он подошел к ней, и как она посмотрела на него, прищурившись.
— Да, она прищурилась… Дурсун! Дурсун! Я не нашел слов, я смотрел, как зачарованный. Сердце мое поднялось высоко. Мне казалось, что оно бьется в горле… Я взял руку Дурсун в обе свои руки. И, опустив глаза, она стояла передо мной и дрожала. Я положил ее ручку к себе на сердце, я сжимал эту ручку, и она отвечала мне. «Дурсунджан, — шептал я, — Дурсунджан»… Дурсун прижалась ко мне, тихонько прижалась. Тогда я обнял ее, и так случилось, что мы поцеловались… Нет, Мухот! К черту! К черту, Мухот! Она любит только меня!
Кого же любит Дурсун?
Есть человек, который может на это ответить. Кто этот человек? Сама Дурсун.
Мухот был уверен, что Дурсун любит его. Но ему было мало этой уверенности. Все же нужно было услышать от Дурсун какие-нибудь слова.
— Иногда хотят одной рукой удержать два арбуза, — сказал как-то Мухот. — Мне кажется, что я один из этих арбузов.
Дурсун и не собиралась одной рукой удержать два арбуза. Она протянула Мухоту записку. Летя по воздуху, вернулся Мухот домой. Что там, в записке? Что? Мухот еще и не прочел записку, но уже горели перед ним слова: «Я выйду за тебя замуж!»
Но вот он с дрожью развернул записку, пробежал глазами.
— Бе-е-е! — сказал он и спрятал записку в паспорт.
Кого же любит Дурсун?
Об этом теперь знали двое: Дурсун и Мухот. А Карягды об этом не знал. И потому Карягды написал Дурсун письмо. Длинное, длинное. Он просил ее: скажи всю правду, ответь!
Но не ответила Дурсун. Не успела.
Произошло великое и грозное событие. Нарушилась счастливая, молодая жизнь с ее трудом и учебой, с ее миром и любовью, с ее цветами и снами. Фашисты напали на страну Советов. Началась Отечественная война, война не на жизнь, а на смерть. Советский народ грудью встал на защиту Родины.
Разведчики
— Вы только посмотрите на него! Куда ни наклонится, — везде удача! О, он более ловок, чем я! Куда более ловок! Мне приходится всю ночь рыскать от окопа к окопу. Хорошо, если схватишь полузамерзшего немца, а то и ни с чем возвращаться! А этот сидит себе в окопе и постреливает… Но того и гляди, станут скоро все повторять: Карягды Сарыев! Карягды Сарыев!
Так думал Мухот, возвращаясь из разведки. Принялся он чистить свой автомат. «Нет, так нельзя, — подумал он. — Так нельзя. Буду учиться на танкиста».
Приведя в порядок автомат, Мухот полез в карман гимнастерки. Горела печка, и жаром из нее осветило тоненький листок в руках солдата. Только три строчки написала Дурсун на этом листке. Мухот с улыбкой смотрел на эти девичьи строки. Потом спрятал листок, вздохнул и тут же крепко заснул.
Ничего не случилось нового в жизни соперников. Правда, в день Октябрьского праздника Мухот получил за поимку «языка» медаль «За отвагу».
По-прежнему Карягды стоял на посту по ночам, а днем таскал бревна. По-прежнему Мухот ходил с разведчиками по минным полям резать немецкую проволоку.
Когда Карягды узнал о награждении Мухота, он сказал себе:
— Ну вот! Ведь я предсказал это! Подождем еще — и вся грудь его будет в украшениях, как у туркменской девушки. А мне что же? Сторожить пулемет? Нет, перейду в разведку!
Вскоре так и случилось. Майор помог Карягды, и он стал батальонным разведчиком. Вот как это произошло.
Наступил 1943 год. И вот денек в середине января. Они стоят перед командиром разведки. Стоит Мухот. И Карягды стоит рядом с ним.
Командир говорит:
— Слабо действуем, товарищи!
Разведчики молчат.
Командир повторяет:
— Товарищи, слабо действуем! Командование так находит. Новые поставлены требования. Слышите? Поднять работу разведчиков.
Слушает Карягды.
Мухот слушает.
Командир говорит, что нужно добиться языка, да такого…
— Офицера! Слышите, разведчики?
Этот план созрел у Карягды. Стоя на посту, он увидел вялый дымок над немецким окопом. И летели с того места звуки гармошки.
Пришла Карягды в голову мысль, что в этом месте, наверное, командный пункт. Он сказал об этом майору и попросил майора послать в разведку его, Карягды.
Пошли по направлению, указанному Карягды. А перед тем, напутствуя их, командир еще раз повторил:
— Офицера! Слышите?
Холод резал глаза и руки. Сверкали звезды и, казалось, вели с неба наблюдение. Снег, замерзая на лету, бил в лицо дробью. Когда подымалась в небо ракета, становилось светло, как днем. И все время плыл в разные стороны разноцветный пунктир трассирующих пуль.
«Они, как кони, фыркают, — подумал Карягды. — Как кони, завидевшие торбу с ячменем».
Так фыркали пулеметы.
А шестиствольные! С каким отвратительным, с каким дурным звуком они стреляют.
Ночь войны!
Кажется, не только человек воюет с человеком, но и небо воюет с землей! Небо с землей, ночь со светом, пушка с пушкой, мысль с мыслью, душа с душой. Все воюет! И если сказал бы кто солдату, что где-то есть на свете местечко, уголок, где не знают об этой ночи, не поверил бы солдат. Сказка! Да и в сказке, пожалуй, не может быть, этого!
Разведчики ползли, врезаясь в снег подбородками. Ракета… Нужно слиться со снегом. Автомат завернут в белое. Ничего не видно. Вот, уже достигли разведчики проволочных заграждений. Прорезали для себя ходы. Метрах в пяти от немецкой траншеи все поднялись разом, без крика, без шума и прыгнули в нее. С одного фланга стал автоматчик и с другого.
Мухот увидел перед собой трех немцев над котелком супа. Все произошло мгновенно, скорей, чем открывается веко.
— Хальт! — крикнул Мухот — Хенде хох!
«Что это?» Мухот не понял сразу. Супом в лицо… Глаза ему залило, он захлебнулся. Но успел выстрелить. Он не видел, но слышал, как упал стоявший перед ним немец. Тут же прыгнул кто-то ему на шею. Мухот хотел стряхнуть тяжелое тело, размахивался, но фриц, у которого душа, как видно, от страха влезла в самое горло, крепко вцепился в Мухота. Обоим было понятно, что это не простая драка, в которой, обменявшись тумаками, противники расходятся, почесываясь. Нет! Это смертельный бой, в котором надо было убить, обязательно убить! Или ты убьешь, или тебя убьют. Вдруг третий немец, только теперь пришедший в себя от испуга, оглушил Мухота ударом в голову. «Автомат! — пронеслось в сознании Мухота, — отнимут автомат…»
Когда Мухот выстрелил, звук услышал Карягды. Он поспешил туда и едва выбежал из-за поворота, как увидел, что два немца одолевают разведчика. В таких ночных нападениях на вражеские окопы следует по мере возможности воздерживаться от стрельбы и, зная это правило, Карягды не стал стрелять, а прикладом автомата ударил одного из немцев по затылку. Немец разжал объятия, в которых держал Мухота, и тут же получил удар в лоб. Карягды не узнал спасенного им разведчика. Да и как было узнать, когда все лицо его было облеплено лапшой!
— Кто это? — спросил Карягды.
— Спасибо, брат…
— Мухот?
— Он самый.
— Идти можешь? А то понесу.
— Зачем? Ничего со мной не случилось. Суп-то был остывшим. Пошли! Только, куда теперь, а?
Карягды указал в темноту.
— Видишь?
— Вижу.
Мухот увидел телефонный провод.
— Если видишь, то понимай… Провод доведет нас до командного пункта.
— Понял, брат!
Они прошли метров тридцать. Разветвление. Землянка. Чей-то окрик:
— Хальт!
Углубление в стене траншеи, и там часовой, один. Бесшумная схватка, в результате которой душа часового, как говорится, ушла на базар.
Потом ступеньки…
Они тихонько спускаются, а там — дверь, и с автоматами наготове они ее открывают.
— Поднимите руки, а не то смерть!
Они сказали это по-туркменски. Не по-русски, не по-немецки, а по-туркменски. Он поймет, немец, поймет, а не поймет…
Четыре руки взлетели кверху. Тотчас же они были связаны, эти дрожащие лапы двух носатых и тощих фрицев, сидевших за водочкой.
Мухот пальцем указал на дверь.
— Марш!
Вскоре зеленая ракета взлетела в небо. Это был условный сигнал, давший знать командиру разведки, что захвачены именно офицеры. И раньше, чем разведчики вернулись домой, уже было известно, что они возвращаются с победой.
Десять гитлеровцев было убито, четыре взято в плен, среди них два офицера, — таков был результат операции. И это был замечательный результат, о котором узнал весь полк.
Разведчики спали до полудня следующего дня. Во время обеда они вдруг услышали хорошо знакомый голос. Майор Краснов, они услышали, хвалит разведчиков… Все выскочили из землянок.
— Молодцы! — говорил майор Краснов. — Молодцы! И знайте: ваша честь — это честь батальона, дивизии!
Он пожал руки всем разведчикам. Мухота и Карягды он вывел за руки перед остальными и сказал:
— Я их знаю, туркмены. Это львы!
Он обнял обоих. И когда он их обнимал, то носки его сапог почти не касались земли.
— Ну и рост, а? — сказал майор. — Здоровенные парни!
Все засмеялись. И еще раз все засмеялись, когда майор подтянулся к Мухоту, чтобы его поцеловать. Мухот нагнулся, иначе майор и не достал бы до его щеки.
Майор расцеловал Мухота, расцеловал Карягды. Мухот застенчиво улыбнулся, а на душе Карягды стало так хорошо, что он даже почувствовал влагу на глазах.
— Обнимитесь! — сказал майор.
И соперники обнялись.
— Поцелуйтесь! — сказал майор.
Мухот крепко обнял Карягды и поцеловал его в лицо, мокрое от слез. Карягды еще крепче ответил ему. И когда они стояли, обняв друг друга, майор обнял их обоих сразу. В это мгновение они, враждовавшие столько лет, стали одной душой, их сердца слились в одном пламени дружбы. Только на фронте рождается это пламя, только на фронте знают, что такое истинная и нерушимая дружба.
Поделиться книгой: