Наше неушедшее время

Я отвечал, что они приедут еще нескоро.

– А Вас как зовут?

Я отвечал обычно: «Акакий». Не поняв, переспрашивали, но сразу переходили к делу:

– Давайте встретимся.

Я отшучивался:

– Вы же ведь думаете, что я молодой, а у меня поясница болит, скипидаром мажу.

Смеялись, но это только раззадоривало.

В комнате мы жили вшестером, потом четверо из нас объединились. Мы так сдружились, что стали жить коммуной. Борис Береснев, металлург, родом из Кургана. Феликс Сабиров, химик, из Татарии. Габиб Магомедов, биолог, из Махачкалы. Габиб был на десять лет старше нас, прошел войну. Потом прожил в Москве семь лет. Его любимыми выражениями были: «Старый Габиб службу знает», «Что, плохо живем? Мало воруем?». Он прожил с нами недолго, закончил аспирантуру раньше, уехал.

Феликс Сабиров до пяти лет не знал ни слова по-русски. Зато потом я не видел человека, который бы так сыпал словечками и выражениями, которых нахватался от мастеровых: он с ними работал. Лексика ненормативная, но сочная.

Жили коммуной. Дело не только в том, что секретов у нас друг от друга не было. Прямых обязанностей ни у кого не было. Каждый покупал к вечеру, когда мы сходились, то, что хотел. Конечно, как-то считался и с другими. В конце месяца складывали все расходы и делили поровну.

Комнатешка – плохонькая. У каждого кровать, тумбочка и на всех – один стол. Между кроватями – только-только протиснуться. Окна – на Тверскую. Конечно, шума и гари от машин меньше, чем сейчас, но все-таки спать не давали.

На столе в коридоре общежития – подшивка газеты «Правда». Вокруг нее шли обсуждения новостей. Весной 56-го, когда пошли слухи про доклад Хрущёва о Сталине, не все этому поверили:

– Вот, оболгали великого человека, гения человечества. Всякие кагановичи и микояны.

Когда выяснилось, что доклад Хрущёва действительно был, тот же человек у газетной подшивки гневался снова:

– Вот, создавали культ личности. Всякие кагановичи и микояны.

Мне казалось, что в Институте истории я прижился. Обстановка была вокруг рабочая, неизмеримо более спокойная, чем та, к которой я привык в Ленинграде в сталинские годы. Доброжелательная, во всяком случае в секторе новой истории.

Диссертацию представил в срок. Обсуждение прошло удачно.

От отбойного молотка до работы монтажника-высотника

В общежитии жил до 1959 года.

В 1958-м объявили, что Академия наук получила возможность построить дом для молодых ученых их собственными силами.

Дом запланировали девятиэтажный. Первый этаж – для архива Академии наук. Остальные – тем, кто будет строить. Делать мы должны были все сами. Академия давала стройматериалы и оборудование. Считалось, что каждый из нас должен отработать 1200 часов. Потом эту цифру увеличивали. При этом плановую нагрузку научной работы в институте не уменьшали. Справляйся, как хочешь.

Начальник Академстроя собрал нас. Меня удивила его фраза:

– Вы наверняка будете работать лучше, чем строительные рабочие.

Мы сперва подумали, что будем работать лучше потому, что заинтересованы.

А потом дошло: дело не только в этом. Большинство строительных рабочих – только что приехавшие из деревни парни. Навыков у них было не больше, чем у нас. К тому же, если подвоз строительных материалов задерживался, а это бывало часто, они активности не проявляли – зарплата-то все равно идет. С нами – другое дело. Мы заинтересованы. Для нас ведь жилье строится.

Сколько бывало всяких случаев. Например, шоферу поручено подвозить кирпич шесть раз в день. Он привозит только пять раз. Шестую часть продает или отдает на сторону. Поднимешь шум – тебе же будет хуже. За шофером ведь кто-то стоит.

Или… Возведен очередной этаж. Он еще не перекрыт. Башенный кран должен подавать на него все необходимое: ванны, гипсолитовые плиты… Но перекрытия почему-то привозят раньше. Этаж сверху перекрывается, и все эти плиты, ванны и прочее носи по лестнице на руках. Плиты – каждая по 30 килограммов. О ваннах и говорить нечего.

Работали мы на совесть. Но, конечно, неумело. Надо ведь было осваивать кучу специальностей. И как класть кирпичи, и как соединять гипсолитовые плиты. И даже вроде бы простенькое – рыть котлованы (это называлось «работы нулевого цикла»). А поработай отбойным молотком восемь часов – всю ночь потом трясет.

От неумелости не обходилось без травм. Почти у каждого. У меня – так. Башенный кран подает тяжелый контейнер с плитами на платформу, которая выставлена из окна. Выходим через окно на платформу, открываем контейнер и вносим содержимое в дом. Только я положил руку на контейнер: раскрыть его, а крановщик, не заметив меня, решил поднять контейнер, чтобы поудобней переставить. Мою руку зажало между тяжеленным контейнером и стеной дома. Еще бы секунда – и меня зажало бы всего. Я закричал. Крановщик сразу же опустил груз. Я отделался легко: ободрало пальцы, но кости не затронуло. Только полторы недели потом работать не мог.

Но бывало и похуже. Кому-то крановщик большую бадью с раствором на ногу опустил.

Довелось мне и с перекрытиями для верхних этажей дело иметь. Стоишь на верхнем срезе стены дома. Башенный кран подает на тебя перекрытие, шесть метров в длину, две тонны весом. Когда это уже опускается до тебя, тебе надо его чуть подправить руками, чтоб точно легло, до сантиметра. А ветерок, даже легкий, раскачивает плиту. Не дай Бог, столкнет она тебя, и полетишь вниз…

Начали в начале сентября 1958-го, кончили в декабре 1959-го.

В декабре 59-го получил маленькую однокомнатную квартиру. И – главное – постоянную прописку. Так – на четвертом десятке – я стал москвичом.

На том доме на улице Вавилова и сейчас надпись над воротами: «Дом построен молодежью Академии наук».

С концом оттепели

В середине 60-х годов проявилось стремление власти к «реабилитации» Сталина. Это прозвучало в большой статье газеты «Правда», написанной, конечно, по приказу «сверху». Нам, историкам, было грустно, что авторы ее – три историка. И тот, кто тогда официально возглавлял историческую науку, – Е.М. Жуков.

Стремление оправдать Сталина привело к тому, что 25 советских ученых и деятелей культуры выступили с протестом: послали открытое письмо Брежневу. К.Г. Паустовский, М.М. Плисецкая, М.Д. Ромм, Г.А. Товстоногов, А.Д. Сахаров, П.Л. Капица, В.А. Арцимович и другие – с мировыми именами. Письмо не было опубликовано в газетах, появилось только в Самиздате. Но все же сыграло роль в том, что реабилитацию Сталина отложили.

Я знал о подготовке этого письма. Знал от Эрнста Генри (1904–1990). 30 мая 1965 г. он написал письмо Эренбургу, предварявшее этот коллективный протест. А затем стал одним из инициаторов подготовки коллективного письма Брежневу. Он даже считал, что идея подготовки письма возникла именно у него.

Я познакомился с ним, когда он приходил в журнал «Современный Восток», предлагал напечатать свою статью. Потом я бывал у него, он жил возле метро «Университет». Наслушался рассказов о его жизни. Жизнь поразительно интересная. В 1934 году он издал в Англии книгу «Гитлер над Европой?», а в 1936-м – «Гитлер против СССР». Предсказал нападение гитлеровской Германии на Советский Союз.

Эти его книги, изданные на английском языке, привлекли такое внимание, что вышли затем на немецком, французском и других языках. В Советском Союзе вышли соответственно в 1935 и 1937-м как перевод книги «английского журналиста», хотя в издательстве, скорее всего знали, что их автор – наш соотечественник.

Тот, кого я знал как Эрнста Генри (на самом деле Леонид Хентов), родился в 1904 году в Витебске, в еврейской семье. В 1917-м переехал в Москву, затем оказался в Германии. С 1933 по 1946 год – в Англии. Работал там журналистом-международником. Называл себя Семеном Ростовским и лишь потом – Эрнстом Генри. Сотрудничал с организациями Коминтерна, был представителем Совинформбюро в Англии.

Вернулся в Москву только в конце 1946 года. Сотрудничал с журналами «Международная жизнь», «Новое время».

Второго марта 1953 года арестован «за шпионскую деятельность». Через год освобожден. Какая жизнь! Как интересно было бы прочесть его воспоминания! Но не знаю, писал ли он.

* * *

Письмо протеста знаменитых деятелей науки и культуры не остановило «завинчивания гаек», которое началось в середине 60-х. Процесс Синявского и Даниэля – таких судилищ давно уже не было.

Очень громкое осуждение Некрича за его книгу «22 июня 1941 года». Осуждать, конечно, не за что. Наверно, «наверху» сочли, что настало время снова припугнуть интеллигенцию. Некрич, я его хорошо знал, старался держаться спокойно. Но все-таки кончилось тем, что ему пришлось эмигрировать: уехать в Америку.

Атмосфера, созданная широко разрекламированными расправами над Некричем, Синявским, Даниэлем и другими, вызывала тревожность, опасливость в Академии наук.

Не это ли вызвало перемены в Институте Африки, где я тогда работал?

Ведь В.Г. Солодовников, став директором Института летом 1964 года, создал в Институте сектор культуры. Он советовался со мной, кого пригласить в этот сектор. Старался помочь Л.Е. Куббелю переехать из Ленинграда в Москву, чтобы возглавить этот сектор. И сектор получился неплохой. Пригласили работать в нем и В. Мириманова, знатока искусства Тропической Африки. Но сектор прожил лишь два-три года. Его ликвидировали, сотрудникам пришлось уйти из Института.

Объяснить это трудно. Но, может быть… Институт Африки был создан в отделении истории Академии наук. В 1962 году его перевели в отделение экономики. Тогдашний директор, И.И. Потехин, считал, что Институт должен оставаться «комплексным», изучать основные проблемы африканистики. В.Г. Солодовников, сменив Потехина, готов был следовать этому подходу. В Институте продолжилось изучение африканских языков. Но вскоре все это закончилось. Сектор истории сохранился, но его роль в Институте стала менее значительной.

Не произошло ли все это из опасения дирекции, что ей скажут: ваш институт – экономический, зачем же вам другие сферы?

Так или иначе, но изучение культуры и языков в Институте закончилось, а изучению истории уже не уделялось прежнего внимания.

Это привело к тому, что я ушел из Института, остался на полставки в секторе Южной Африки, поскольку Ирина Павловна Ястребова, заведующая этим сектором и давний мой друг, очень этого хотела. Я пошел в Институт стран Азии и Африки при МГУ, где работал по совместительству с 1962 года.

Как же все мы зависим и от геополитики!

Все мы знаем, как внутренняя политика отзывается на судьбе каждого из нас. Могу привести множество конкретных примеров – зачастую о том, как пагубно она влияла. Но перемена в советской геополитике повлияла на мою судьбу поразительно.

Октябрь 1956-го. Срок моей учебы в аспирантуре Института истории кончается. Но стать сотрудником Института не предложили. Всем, у кого тогда закончились аспирантские годы, сказали, что ставок в Институте нет. Что, может быть, будут месяца через два-три. Мои коллеги-аспиранты были москвичами и могли ждать. А я – питерский, живу в общежитии. Моя московская прописка кончается с завершением аспирантуры.

В общежитии мне напоминали, что я должен освободить койко-место. Приходил милиционер объявить, что московская прописка кончается. Но мои соседи по комнате сказали ему, что меня сейчас нет – и он ушел, до другого раза.

Каково мне было! Работы в Москве нет, и искать ее не могу: из Москвы приходится уезжать. А в Ленинграде никакой работы не предлагают.

И вдруг – чудо! Предложили работу в Москве, в Институте востоковедения. Там создается отдел Африки. И набирают сотрудников.

Как? Почему? Причина – изменение советской геополитики. Об этой перемене я что-то знал, но не представлял, что она может сказаться на моей судьбе.

А перемена была крутая.

* * *

До 1956 года в советской политике страны Востока (кроме Китая) и Африки не занимали существенного места. Продолжалось проведенное Сталиным «освоение» Восточной и Центральной Европы.

Конец 1955-го и начало 1956-го – поворот в советской внешней политике в отношении к событиям на Востоке. Теперь уже не все помнят, насколько резким и крутым он был.

Ведь Сталин когда-то в статье «Марксизм и национальный вопрос» сформулировал свою позицию так: «…вообще пролетариат не поддержит так называемые “национально-освободительные” движения, поскольку до сих пор все такие движения действовали в интересах буржуазии»[89]. Статью эту Сталин включил и в свое собрание сочинений, изданное уже после Отечественной войны. Так что это положение оставалось основой советской политики в отношении стран Африки и Азии.

Действовало оно и после того, как провозгласили свой суверенитет ведущие страны Азии: Индия, Пакистан, Индонезия, Бирма… Венцом этой политики стало закрытие, уже после смерти Сталина, в 1954-м, Московского института востоковедения, высшего учебного заведения, готовившего востоковедов. (Среди них был и Е.М. Примаков.)

Лидеров афро-азиатских стран нередко называли в советской пропаганде лакеями империализма, прислужниками колониальных метрополий. Эту линию вынуждены были поддерживать и востоковеды. К сожалению, даже лучшие. Крупнейший индолог Игорь Михайлович Рейснер в статье «Ганди», опубликованной в «Малой советской энциклопедии» еще до Второй мировой войны, писал: «Теперь Г. не имеет прежн. влияния, т. к. он больше не нужен ни национ. буржуазии, пошедшей на открытую сделку с Англией, ни массам, потерявшим веру в Ганди». И даже в 1948-м, когда Индия отмечала первую годовщину независимости, в статье о Ганди в «Дипломатическом словаре» провозглашение независимости Индии даже не упомянуто, а упор сделан на «постоянном стремлении руководителей индийского национального движения избегать революционных методов действия».

В 1950-м Е.М. Жуков, тогда директор Тихоокеанского института, издал работу «Сталин и национально-освободительная борьба народов в странах Востока». В ней очень высоко оценивалась победа коммунистов в Китае, а о других странах Востока говорилось так: «Господство идеологии буржуазного национализма влечет за собой в конечном счете капитуляцию перед империализмом. Об этом свидетельствует предательская политика буржуазных националистов в Индии, Индонезии, Палестине».

Если не помнить всего этого, невозможно понять, в каком же сложном положении было востоковедение.

* * *

Перелом в отношении к событиям на Востоке начался в советской геополитике с запозданием. Должно быть, руководство СССР осознало важность первой конференции афро-азиатских стран (Бандунг, 18–24 апреля 1955 года). Первая зарубежная поездка советских лидеров послесталинского времени – Хрущёва и Булганина – состоялась именно в страны Востока: в Индию, Бирму и Афганистан. Это был официальный «визит доброй воли», и продолжался он необычно долго для зарубежных визитов. Целый месяц, с 18 ноября по 19 декабря 1955 года. И это было начало.

Изменение геополитики было проведено XX съездом КПСС в феврале 1956-го. И хотя задержка с переменой отношения к новым режимам стран Востока определялась, конечно, партийной политикой сталинского времени, вину свалили на востоковедов. А.И. Микоян с трибуны съезда заявил: «…есть в системе Академии наук институт, занимающийся вопросами Востока, но про него можно сказать, что если весь Восток в наше время пробудился, то этот институт дремлет и по сей день». Судя по стенограмме, за этими словами последовали еще более резкие (но они не вошли в опубликованный текст): «Говорят, что там изучение истории еле дошло до рождения Христа (оживление в зале. Смех). Не пора ли ему подняться до требований нашего времени?»[90].

И началась резкая переориентация. Президиум Академии наук 7 сентября 1956-го принял решение «О задачах и структуре Института востоковедения». Институту – неслыханное дело! – давали собственное издательство: издательство восточной литературы. И второй журнал (один уже был) – специально для изучения современных проблем Востока.

Решено было создать в Институте и отдел Африки. Сотрудников для этого отдела найти оказалось трудно. Ни один из московских вузов африканистов не готовил. Так что оказалось: я нужен. И с ноября 1956-го я – сотрудник этого отдела.

Как было строить работу в коллективах, составленных из людей, которые никогда Африку не изучали? На базе этого отдела в 1959–1960-м возник Институт Африки. В 1960–1962-м в МГУ появилась кафедра африканистики. В 1959–1960-м – отдел Африки в Министерстве иностранных дел. Африка заняла важное место в деятельности ряда советских общественных организаций.

В июне 1957 года в Ташкенте прошла Первая Всесоюзная конференция востоковедов. Член Политбюро КПСС Н.А. Мухитдинов обвинил, конечно, не позицию Сталина, которой и следовали востоковеды, а самих востоковедов. Но уже по-новому. «В работах некоторых историков-востоковедов допускались серьезные ошибки при оценке роли национальной буржуазии в антиимпериалистической борьбе народов Востока. Эта роль нередко расценивалась только как реакционная, антинародная. Между тем в ряде колониальных и зависимых стран национальная буржуазия принимала активное участие в национально-освободительной борьбе»[91].

Несмотря на такую критику, настроение у сотрудников было приподнятое. Ведь какое время! – Надежды всколыхнули все общество после ХХ съезда.

Так что хотя власть и взвалила на востоковедов многолетнюю недооценку роли Востока и Африки, перед востоковедами и африканистами открылись возможности, которых прежде не было.

* * *

Так и закрепилась моя московская жизнь. С общепринятых взглядов она вряд ли считалась бы хорошей. Годами жил в общежитии. Хотел свое жилье, но для этого надо было отработать на стройке полторы тысячи часов: от работы с отбойным молотком до работы монтажником-высотником. Пришлось так и жить. Растянулось это на два года.

Но все же – оттепель! Появились поэты и певцы – их сразу полюбила вся Россия: Высоцкий, Окуджава, Галич, Рождественский, Ахмадулина. Их знали и любили всюду: от Калининграда до Владивостока.

Возник театр «Современник» с немыслимым дотоле репертуаром. В одном лишь 1956-м создали журналы «Москва», «Юность», «Молодая гвардия», «Дон». Вышли фильмы «Сорок первый», «Весна на Заречной улице», «Дело Румянцева». Г. Товстоногов возглавил БДТ. Олег Ефремов уже вел репетиции «Матросской тишины» А. Галича и «Вечно живых» В. Розова. В журнале «Иностранная литература», возобновленном в качестве наследника «Интернациональной литературы», появлялись одна за другой зарубежные новинки. В Армянском переулке, поблизости от Института востоковедения, изо дня в день, снова и снова снимали кадры массовых сцен фильма «Летят журавли».

Москва встречает африканцев

В Москве в 1957 году состоялся Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Проходил он с 28 июля по 11 августа. Впервые за годы советской власти в Москву одновременно приехали тысячи иностранцев. Только официальных делегатов – 34 тысячи человек, из 131 страны. И больше двух тысяч журналистов из 63 стран. Москва впервые увидела так много иностранцев.

Среди всего невиданного самым невиданным были африканцы. Москвичи их еще не встречали. Студентов из Африки в московских вузах не было. Посольство африканское было только одно – эфиопское. Человек черного цвета кожи – редкость, диковинка. А тут… и из Западной Африки, и Восточной, и Южной. Не говоря уже о Северной, арабской.

Четвертый корпус гостиницы «Ярославская» – там жили многие африканские делегации – самое оживленное место фестиваля. Москвичи, особенно молодежь, прежде всего девушки, собирались там поглядеть, послушать, познакомиться. Помню, как веснушчатая девчушка, глядя на статных эфиопов, шептала как завороженная:

– Хочу ребенка от негра…

А по вечерам в соседних чахлых кустах комсомольский патруль разгонял парочки. Два суданца, отряхиваясь, оправдывались единственными известными им русскими словами: «Мир, дружба!».

По Европе уже шагала сексуальная революция. До нас фестиваль донес ее отголоски. Во МХАТе в Камергерском (в то время – проезд Художественного театра) концерт давали африканцы. Ажиотаж – не пробиться даже к дверям. Конная милиция сдерживала толпу. Концерт передавали по телевизору. Но во время одного из номеров трансляцию прервали: знаменитая пара танцоров из Западной Африки исполняла танец, явно имитировавший половой акт.

Кое-кто из энтузиастов фестиваля уже стал отличать нигерийцев от эфиопов и ганцев от малагасийцев. Тем, кто был на открытии фестиваля, на стадионе в Лужниках 28 июля, это оказалось не сложно. По кругу стадиона «Лужники» делегации в торжественном шествии проходили одна за другой, неся названия и символы своих стран. И по концертам можно было отличить, а их давала почти каждая делегация. Да и помимо концертов. Ганцев узнавали по одежде и по тому, как горделиво они держались: их страна только что, за четыре месяца до фестиваля, провозгласила свою независимость – первой из колоний Тропической Африки. Малагасийцы запоминались своими красивыми, мелодичными песнями, да и внешним обликом: похожи скорее на индонезийцев, чем на африканцев.

Попросили Академию наук выделить несколько сотрудников в качестве консультантов. Одним из них оказался я. Мне поручили две делегации: Южно-Африканского Союза (теперь – Южно-Африканская Республика) и острова Маврикия. Делегация Маврикия – небольшая, всего пять человек, коммунисты или сочувствующие.

Южноафриканская – сложнее. С этой страной у СССР отношений вообще не было. В начале 1956-го южноафриканские власти закрыли советское генконсульство в Претории. Так что прямо из Южной Африки отправляться в Москву было рискованно: сразу попадешь под подозрение тамошних спецслужб. Поэтому ехали через Европу, не докладывая властям на родине.

Если из многих стран в Москву приезжали делегации от политических партий, то южноафриканцы прибывали поодиночке, на свои деньги, их никто не организовывал. Было их семнадцать человек. Почти все – белые, а также три индийца и один чернокожий. Объединял их всех протест против режима апартхейда (как у нас писали – апартеида).

Среди белых были потомки выходцев из России: их деды когда-то бежали от еврейских погромов. Внуков тянуло посмотреть на страну, связанную с историей семьи. Приехала из Лондона и южноафриканская писательница Филис Альтман, тоже российского происхождения. Жила она вместе с другими зарубежными писателями, приглашенными на фестиваль, но приезжала и в «Ярославскую»: встретиться с соотечественниками.

Историей Южной Африки я занимался к тому времени уже почти десять лет, но никогда еще не встречал никого из этой страны. И ни один из советских ученых еще не бывал в странах Юга Африки. Легко представить, как мне были интересны эти люди! Конечно, расспрашивать их было не так просто: свободного времени у них почти не оставалось. Встречи, приемы, концерты… И все же что-то удавалось, хоть и урывками.

Что тогда знали об Африке москвичи?

Кто-то еще помнил песню «Трансвааль, Трансвааль, страна моя», родившуюся в самом начале Двадцатого века и сразу же ставшую народной. Плюс газетные сообщения. А вообще знали мало. Спросить не у кого. Очевидцев нет. Аэрофлот в Африку не летает. Корабли? Разве что китобойная флотилия «Слава»: она иногда заходит на мыс Доброй Надежды. Дипломаты? Посольство в Аддис-Абебе – единственное советское дипломатическое представительство во всей Черной Африке. Правда, совсем недавно открылось посольство в Гане.

Журналисты? Кажется, только один из советских журналистов всерьез интересовался Африкой – Сергей Васильевич Датлин.

В связи с фестивалем возрос и без того не угасавший интерес к переводной приключенческой литературе об Африке. В 1956-м издали «Капитана Сорви-голова» Луи Буссенара, а вскоре и его «Охотников за бриллиантами». В 1957-м – сразу несколько: «Питер Мариц – юный бур из Трансвааля» немецкого писателя Альфреда Нимана, «Копи царя Соломона» Райдера Хаггарда, «В дебрях Южной Африки, или Приключения бура и его семьи» и еще два романа Майн Рида. Подготовили к изданию и выпустили в 1958-м «Берег Черного Дерева и Слоновой Кости» Луи Жаколио.

Все это когда-то, еще до революции, уже выходило на русском языке. Кое-что переиздавалось в 20-х годах. Но с тех пор, кажется, ни разу. Так что для молодежи эти книги были увлекательным познанием Африки.