Помоги проекту - поделись книгой:
Тут бы в самый раз издать африканские стихи и «Африканский дневник» Николая Гумилёва. Но его имя было под запретом тогда, да и много лет потом.
Не снят был запрет и с Бориса Корнилова: его поэма «Моя Африка» в те годы тоже не увидела света.
Не в чести был и Киплинг – его не издавали с 1939-го.
Все, от мала до велика, знают доктора Айболита, Лимпопо, «Не ходите, дети, в Африку гулять» и другие памятные с детства строчки Корнея Чуковского. Те, кто постарше, – фильм «Цирк».
Текущая периодика: газеты, журналы… Много ли из них можно узнать об Африке? В те годы почти ничего.
Летом 1956 года в журнале «Новое время» решили дать статью об английской колонии Золотой Берег: среди всех колоний Черной Африки ей первой предстояло стать независимым государством. Написать статью предложили мне. В моем тексте редактор, Юрий Андреевич Бочкарёв, сделал две поправки. Я писал, что «страна находится в Западной Африке». Он исправил: «в Центральной». Когда я возмутился, он спокойно ответил:
– Ну, так считают четверо-пятеро таких, как Вы, а для рядового читателя – посмотрите вон на карту – она в самом центре.
Я-таки настоял на своем. Но с другой поправкой совладать не смог. В тексте у меня было, что после провозглашения независимости страна будет называться Ганой. Бочкарёв наставительно произнес:
– Так это ведь Англия обещала. И Вы что же, хотите, чтоб наш читатель верил всему, что обещают британские колонизаторы?
Аргумент по тем временам убийственный. Статья вышла без упоминания слова «Гана».
А ведь «Новое время» считалось тогда самым информированным и авторитетным журналом во всем, что касается международных проблем.
После окончания фестиваля мне стали регулярно приходить из Южной Африки три журнала и один еженедельник: очевидно, эти посылки организовали гости фестиваля, вернувшись на родину, хотя никто из них мне об этом не написал. Да и какая переписка с Южно-Африканским Союзом в те времена! Приходили эти издания регулярно, в течение многих лет, пока южноафриканские власти не запретили их, одно за другим. Некоторым моим фестивальным знакомым пришлось эмигрировать из Южной Африки, а Джордж Найкер оказался на несколько лет в тюрьме.
Все началось с телефонного звонка. Примерно через месяц после фестиваля. «Не могли бы мы с Вами встретиться? Нужно поговорить по одному важному делу». Предлагалось место – на улице. И время. Тон был не просительный, скорее приказной, хоть и вежливый. Встретились. Человек не очень запоминающейся внешности. Представился:
– Буча. (Сказал, что из «органов».)
– У нас к Вам просьба.
Оказывается там, в «органах», не уверены, что двое белых южноафриканцев покинули территорию нашей страны.
– Не помните, с какого вокзала или аэропорта они уезжали?
Эти двое вызывали подозрение: были как-то замечены в том, что ходили самостоятельно по Москве. Не с группой.
Что я мог ответить? Этих двоих я хорошо помнил. Оба приехали в Москву из Лондона. Были самыми образованными в группе, держались чуть обособленно и действительно иногда уходили вдвоем пройтись по городу.
Один из них подарил мне книгу, написанную его тестем, Эдуардом Ру: «Время длиннее, чем веревка. История борьбы черного человека за свободу в Южной Африке». Об этой книге я к тому времени уже слышал. Ее выход вызвал в Южной Африке, да и в Англии, громкий резонанс. Но в московских библиотеках ее не было. Разумеется, я бесконечно обрадовался подарку.
На фестивале мне никто не поручал слежку за иностранцами. Да я бы и не согласился. Говорилось лишь, что иностранцам, ради их же безопасности, лучше не отрываться от группы. Но когда те двое уходили, я их не удерживал.
Как они уезжали из Москвы, я не помнил. Все разъезжались порознь, разными маршрутами. Столько было неразберихи! Путаница с билетами: не на тот рейс, не на тот поезд. Кого-то приходилось провожать дважды, если не трижды. Мы все, кто работал на фестивале, устали до изнеможения. Каждый день приезжали туда, в гостиницу «Ярославская», рано утром и уезжали домой уже ночью, когда все торжества, а за ними и посиделки в гостинице, закончатся, когда все угомонятся. А жил я в общежитии «Якорь» у Белорусского вокзала. Час туда, час обратно. На сон часа четыре, от силы пять. И так три недели, от первого заезда гостей. Упомнишь ли тут всё и всех?
Я сказал, что не помню. Но он настаивал и настаивал. Наконец, я не выдержал, сказал наобум:
– Кажется, с Киевского.
Через несколько дней – новый звонок, новая встреча.
– А вот мы тут поговорили с переводчицами, они дали другую информацию.
Хотелось ответить:
– Это ж Ваша работа, что же Вы не проследили.
Понимал, правда, что им было трудно. Опыта нет: ведь такого наплыва иностранцев у нас не бывало. И все-таки – это их проблемы.
Уверен, что у «органов» какие-то сведения о них были. И наверняка знали то, чего не знал я.
Я после фестиваля никогда больше не слышал о тех двоих, но убежден – и тогда и теперь, – что ничем «таким» они здесь не занимались и сразу же уехали, как и собирались. Интерес у них к московской жизни, безусловно, был. «Органы», возможно, заподозрили, что я сознательно покрывал их.
А через несколько месяцев начались закрытые процессы над двумя группами молодых ученых: в Москве и в Ленинграде. Они хотели прочитать Ленина «по-новому», а кто-то даже выступал против ввода советских войск в Венгрию. Я к этому отношения не имел, но в обеих группах у меня были друзья и близкие знакомые.
Тут уж меня стали вызывать для «переговоров» не на улицы, а в гостиницы. Первый раз – в «Балчуг». И сразу: «Вам привет от Бучи». Так что получилось: на фестивале я подозрительных иностранцев покрывал, а тут – не те связи. И началось второе действие. Придешь в общежитие – комендантша шепотом:
– О Вас опять справки наводили.
В библиотеку:
– Опять Ваш формуляр проверяли: что читаете.
В это время уже лежала в типографии первая моя книга. Думал: хоть бы успела выйти, а то загребут, и никаких следов от меня не останется.
Знакомство – издали
Но для меня задания «сверху» не только не прекратились, а, наоборот, число их резко возросло. Дело в том, что сведения об Африке в конце 1950-х и начале 1960-х нужны были всё больше.
События в странах Африки возникали с неслыханной быстротой. Одна колония за другой становилась суверенным государством. Происходило то, что еще во времена античности сказал Плиний-старший: «Из Африки всегда приходит что-то новое».
И высокому начальству – руководству партии, правительству – нужны были сведения об этих переменах. А кроме меня, в Москве поручить было некому. И вот меня допустили до той информации, которая давалась в «Белом» (зарубежная срочная информация) и «Красном» (зарубежные статьи) ТАССе, чтобы я писал «аналитические записки» о текущих, самых последних событиях в африканских странах.
Было и другое задание. Поскольку прежде о событиях в Африке у нас писали мало, а с середины 1950-х информация стала очень востребованной, надо было делать доклады для партийных конференций в крупных городах. И прежде всего – для лекторов-международников.
Это отнимало, в сущности, все время. На научную работу его уже не оставалось.
С 1958 по 1962 год побывал в шестидесяти городах: от Таллина, Вильнюса, Риги до Свердловска и Кемерово. Областные и республиканские конференции. Меня, беспартийного, привлекали потому, что больше было некого.
Запомнился один из первых докладов. Смоленск, зима 1958–1959-го. Прихожу заранее в конференц-зал обкома партии. Мне говорят:
– А в этом зале недавно Хрущёв выступал. Говорил и об Африке.
Легко представить мое положение. Что тут Хрущёв говорил?
Я стал расспрашивать, обиняками. Якобы Насер, египетский лидер, просил у Хрущёва секреты создания атомных бомб, а тот – не дал. Я попытался расспросить подробней: что Хрущёв говорил здесь об Африке. Но толком никто не помнил, а стенограмму мне не дали: показывать ее не положено. Так я и не узнал, в унисон ли я говорил с вождем, или не вполне.
В августе 1959-го меня срочно отправили в Новосибирск. Послали троих: лектора-международника – читать «О международном положении», какого-то полковника, наверное, из Комитета госбезопасности – лекцию о бдительности и меня – об Африке.
Почему отправили нас срочно, я узнал лишь после прилета. Отцы города, встретив нас, открыли секрет. Оказалось, визит Ричарда Никсона (он тогда был вице-президентом США) вызвал замешательство не только в Москве. В Москве Хрущёв сообщил ему: «Мы вам еще покажем кузькину мать!». Это озадачило переводчиков. Американцы решили, что это новый вид оружия. Но Никсон не растерялся. Пошел на рынок, побеседовал там с мясником…
А в Новосибирске к нему бросился рабочий со свертком, крича: «Отсюда Вы узнаете, как живут рабочие в СССР». Я спросил о судьбе рабочего, но отцы города лишь руками развели:
– Ну сейчас-то, сразу после визита, что с ним можно сделать?!
На следующий день прочитал я в горкоме партии доклад об Африке. Никаких репримандов не было.
ЧП произошло на следующий день. С утра зашел ко мне директор гостиницы, в которой я остановился, и попросил выступить перед сотрудниками – горничными, поварами, официантками – во время их обеденного перерыва. Сказал, что приезжие лекторы обычно не отказываются. Не отказался и я, постарался в полчаса уложить то, что мне казалось главным.
На следующее утро – звонок из горкома. Голос – официальный:
– Зайдите в горком. Тут у товарищей претензии к Вам.
Зайти несложно: только перейти площадь. Сидят два незнакомых человека, на лекции я их не видел. Представились:
– Из Москвы ведь прислали не только вашу группу – для чтения лекций, но и нас – для проверки состояния идеологической работы в Новосибирске. В наши задачи не входило проверять Вас. Но в гостинице, по дороге в столовую, мы услышали – дверь в зал была открыта, что Вы читаете лекцию обслуживающему персоналу. Мы остановились и послушали. У нас к Вам серьезные претензии. Вы ни разу не процитировали выступления Никиты Сергеевича Хрущёва, ни разу не сослались на газету «Правда», центральный орган нашей партии. Какой же пример Вы подаете идеологическим работникам Новосибирска, если такое позволяет себе московский лектор. Так что мы вынуждены были еще вчера сообщить об этом в Москву, в идеологический отдел ЦК.
Серьезность ситуации я понял позднее. А в то утро настроение было отличное… Как раз накануне был мой день рождения: тридцать лет. Утро. Солнце светит. Хвалебный отзыв за лекцию в горкоме уже был. Так что угрюмые физиономии этих проработчиков не очень на меня подействовали. Я уже было открыл рот: сказать им, что я обо всем этом думаю. Но сидевший рядом со мной член нашей делегации выразительно посмотрел на меня и даже дотянулся до моей ноги под столом: помолчи, мол.
И я спросил только:
– Это всё?
– Всё.
Я ушел.
Если бы это произошло в сталинское время, я бы, вероятно, и до гостиницы не дошел. А тут – никаких видимых последствий. По-прежнему гоняли с лекциями на семинары: в Таллин, Киев, Одессу, Ярославль… Почему? Заменить было некем?
И вот, вместо того, чтобы заниматься своим делом, я должен был читать эти лекции до конца 1962-го, пока не подросли другие африканисты – партийные.
В конце пятидесятых и начале шестидесятых во властных структурах не было никого со знанием Черной Африки. В Министерстве иностранных дел отдел Африки создали в конце пятидесятых. В ЦК КПСС сектор Африки был создан, помнится, только в 1962 году, а до того в конце пятидесятых, африканскими проблемами поручалось заниматься сектору Ближнего Востока и Африки. Заведовал этим сектором И.В. Милованов, а всем, что касалось Южной Африки – Ю.С. Иванов. У обоих знания Африки не было. Да и об Африканском секторе, который был создан позднее, заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС К.Н. Брутенц писал потом в своих мемуарах: «Африканский сектор ЦК тоже формировался в основном из неафриканистов. Во главе был поставлен человек, который до того “курировал” Грецию и Албанию, не знавший ни французского, ни английского языков, не говоря уже об африканских»[94].
А в Академии наук в 1959-м был создан Институт Африки и туда направили из Института востоковедения всех африканистов, в том числе и меня. Но директор Института Африки И.И. Потехин с 1962 года тяжело болел. При слабеющем руководителе власть в институте решили взять секретарь и замсекретаря партбюро. Начали с того, что захотели получить звания старших научных сотрудников, а в те времена для этого требовалось голосование на Ученом совете. Ученый совет обоих провалил.
Вот тут и началось! Секретарь партбюро пожаловался секретарю Фрунзенского райкома партии, что обстановка в институте неблагополучная. Аргументация самая простая, самая доходчивая: «загрязненность кадров». Провели реорганизацию совета. Вывели из него даже Ольдерогге и академика Губера.
Секретарь партбюро П.Н. Третьяков стал обвинять дирекцию даже на заседании бюро отделения экономики Академии наук. И пошло… Все это страшно расстраивало Потехина и, я уверен, сократило его дни.
Кончилось тем, что боясь дальнейших конфликтов и склок внутри института и дальнейшего вмешательства райкома, академик-секретарь отделения экономики А.А. Арзуманян счел за лучшее, нарушив академические традиции, назначить институту нового директора. Хотя Потехин был еще жив… Этот директор никакого отношения к изучению Африки не имел.
Видя все это, Р.А. Ульяновский настойчиво хотел, чтобы моя деятельность была связана с властными структурами. Но для этого первым шагом обязательно должно было стать мое вступление в партию. В 1959 году Ульяновский – он тогда был заместителем директора Института востоковедения – требовал от парторга нашего отдела Африки, чтобы тот убедил меня вступить в партию. А в 1960-х, когда Ульяновский стал заместителем главы Международного отдела ЦК КПСС, он дважды вызывал меня и спрашивал:
– Я Вам даю свою рекомендацию. Почему Вы отказываетесь?
Ну, первый раз я ответил, что в Институте востоковедения я не успел еще выполнить одну из плановых работ. Он засмеялся:
– Моей рекомендации это не помешает.
Во второй раз я уже позволил себе ответить резче:
– А если я беспартийный, то не могу ездить ни в Африку, ни на Запад?
Так я отказался делать карьеру, хотя он это настойчиво предлагал.
Через много лет Е.М. Примаков, назначенный министром иностранных дел, хотел, чтобы я стал послом в Южно-Африканской Республике. Я отказался. Не для меня это.
И все же изменившаяся ситуация немного давала возможность работать над тем, чем хотелось заниматься давно.
У нас принято было абсолютно все беды Африки валить на колониализм. Я же хотел, ни в коем случае не обеляя колониализм, показать, что обстановка сложнее: написать о давней борьбе между народами шона и ндебеле (сейчас их страна именуется Зимбабве). Добивался я издания романа южноафриканского писателя Питера Абрахамса «Венок Майклу Удомо». Автор еще в первой половине 1950-х хотел показать, какой сложной будет обстановка в тех странах Африки, которым удастся уйти из-под прямого господства колониализма. Московские издательства не приветствовали моих усилий, но все-таки шаг за шагом мне удалось убедить их.
Иными словами, я хотел показать, что ситуация в Африке сложнее, чем только противостояние колониализма и антиколониализма. Роман Питера Абрахамса был наконец издан и на русском языке – в 1965 году.
Все это ни в коем случае не ослабляло главного противоречия: между европейским колониализмом и антиколониальными силами. Но, как я считал, внутриафриканские сложности тоже должны учитываться.
Несколько лет работы с документами и дали мне возможность подготовить книгу «Облик далекой страны»: о том, какова была Южная Африка в конце XIX и в первой четверти ХХ века. Я попытался разглядеть различные антиколониальные движения. А в книге «Зов дальних морей» (изданной тиражом 50 тыс. экземпляров) – причины интереса европейцев к Южной Африке.
Для лучшего понимания английского колониализма я работал над книгой «Сесиль Родс и его время». На мое предложение опубликовать ее в издательстве «Прогресс» прозвучало возмущение: «Что же, сегодня будем выпускать книгу о Родсе, тогда завтра придется издавать книгу о Гитлере!» Но затем она вышла пятью изданиями: в России дважды на русском и один раз на английском (первое русское издание – тиражом 50 тыс. экземпляров). Затем выходила дважды в Южно-Африканской Республике.
Четверть века – с конца 1950-х до середины 1980-х – в СССР издавалось много переводов африканской литературы. В 1983 году вышли тиражом в 50 тыс. экземпляров «Избранные произведения писателей Тропической Африки» и «Избранные произведения писателей Южной Африки». Выходила и европейская романтическая литература об Африке. Роман Хаггарда «Копи царя Соломона» вышел в 1982 году даже в Иркутске в Восточно-Сибирском книжном издательстве, причем тиражом в 100 тыс. экземпляров.
Я считал, что русский читатель должен знать художественную литературу Черной Африки. Поэтому рекомендовал книги для перевода, редактировал их и писал к ним предисловия, заключения, комментарии.
Читал лекции – и не только студентам МГУ и Университета Дружбы народов, но и дипломатам – созданному в конце 1950-х отделу Африки Министерства иностранных дел. Он был составлен из дипломатов опытных, но никогда не занимавшихся проблемами Африки.
С конца 1950-х стали приезжать из Африки известные писатели, журналисты. Сенегалец Алиун Диоп, редактор журнала «Презанс Африкен». Афроамериканский историк Уильям Дюбуа. Певец Поль Робсон.
Робсону и Дюбуа Институт востоковедения устроил торжественные встречи. Поскольку в апреле 1958-го вышла моя книга (это была первая книга нашего отдела), то меня им представили, и я с ними поговорил.
На Ташкентскую конференцию писателей стран Азии и Африки в октябре 1958-го приехали гости с Мадагаскара, из Ганы, Камеруна, Дагомеи, Сенегала, Сомали, Уганды, Нигерии, Анголы. Почти все они бывали и у нас в Институте востоковедения, а затем в Институте Африки.
Мое первое знакомство с деятелем Африканского национального конгресса, крупнейшей партии африканцев ЮАР, произошло летом 1957 года в Москве, на Всемирном фестивале молодежи и студентов. Среди приехавших южноафриканцев был и Джордж Найкер, член Африканского национального конгресса. Несколько вечеров он рассказывал мне о конгрессе. От него я узнал много такого, чего в южноафриканской печати не нашел бы. Потом, в 1990-х, я снова его встретил, уже в ЮАР. Он успел за это время посидеть в тюрьме.
На рубеже 1950-х и 1960-х в Москву стали приезжать деятели АНК и тесно сотрудничавшей с ним южноафриканской компартии. Эта партия была под запретом правительства ЮАР с 1950 года, АНК – с 1960-го.
Тогда я познакомился со многими лидерами и активистами АНК и компартии. Особенно интересны мне были подробные беседы с Мозесом Котане и Джоном Марксом. Их судьбы помогли понять не только многое в Южной Африке, но и некоторые страницы истории нашей страны. В 1930-х их компартия, как и другие компартии, вынуждена была проводить сталинскую политику «большевизации» коммунистического движения. И я узнал, как Мозесу Котане пришлось участвовать в изгнании его коллеги Джона Маркса из их компартии. А затем – участвовать в восстановлении его прав, и снова сотрудничать с ним.
Важным для меня было общение с коммунистами из семей, приехавших в Южную Африку из Латвии и Литвы.
Поделиться книгой: