Наше неушедшее время

А Папанин?

Потом я лучше узнал его биографию. В 1920-м, когда в Крыму расстреляли тысячи «белых» офицеров, он был одним из руководителей Крымской ЧК.

А в Южной Африке кейптаунский публицист Джон Кенч подарил мне свою книгу «Предатель на льдине» – пьесу о той самой экспедиции, которую мы называем папанинской. В предисловии автор говорит, что Папанин от НКВД следил за тремя учеными. И что якобы в первом издании записок Папанина, которое сразу же изъяли и заменили новым текстом, была фраза, ставшая расхожей и злободневной шуткой: «Я один на льдине, но ведь должен же и тут быть где-то предатель!»[88].

Я удивился. Но удивился и Джон Кенч:

– Конечно, у себя в СССР Вы могли и не знать, но весь мир-то знал!

О Папанине я этого не слышал. Но вообще-то полярников в 1937–1938 годах арестовывали. Это было известно.

Ну, не буду о Папанине. А мне-то тогда, в первые месяцы 1953-го, что было делать? Могут вообще не дать никакого направления на работу. Ведь в те времена, если у тебя в анкете – высшее образование, дворником тебя побоятся брать. Будешь безработным. А как известно, в Советском Союзе безработных нет. Значит, ты – тунеядец. А раз тунеядец – обвинят и сошлют, куда Макар телят не гонял.

Вот и принялся я писать письма. Писал во все концы: в Ташкент, во Владикавказ, в Новгород… Предлагал себя учителем истории в любой деревне. Отовсюду получил ответы на официальных бланках: «Школы нашей республики (области) преподавателями по Вашей специальности укомплектованы». Вполне вежливо. Единственное место, откуда не получил ответа, – Новгород.

Пятого марта Сталина не стало. Через месяц дело «врачей-отравителей» признали клеветническим.

В мае на защите дипломных работ я получил пятерку и рекомендацию в аспирантуру. На истфаке была вакансия аспиранта для нашей кафедры. Был и кандидат, это ни для кого не было секретом – парторг курса. Но его дипломная работа оказалась не очень удачной, и рекомендацию в аспирантуру ему не дали. Вакансия тут же исчезла. А мне, дав рекомендацию, в сущности, в пространство, дали еще и направление на работу в распоряжение Новгородского облоно – на случай, если с аспирантурой не получится.

* * *

Как быть? На весь Ленинград только одна вакансия в аспирантуру по новой и новейшей истории – в пединституте имени М.Н. Покровского. Я пришел к заведующему кафедрой профессору Е.В. Бунакову. Бунаков говорил со мной почти час.

Я сказал, что хочу заниматься Англо-бурской войной. Рассказал, какие и где есть об этом документы. Он меня внимательно слушал, а потом:

– Знаете, на нашей кафедре аспирантами могу руководить только я. А я могу руководить по истории Европы, Америки, на худой конец – Азии. По Африке – не могу.

Я объяснил, что у меня нет выхода. Вакансия есть только тут. Рекомендация у меня есть. Так что я подам документы, и приду на первый экзамен по специальности.

– Прийти, конечно, можете. Но, боюсь, больше тройки поставить Вам не смогу.

Я пришел, получил свою тройку. А тому, кого взяли на это место, дали тему: «Англо-бурская война». Правда, через год Бунаков тему заменил. Узнал, что Англо-бурской войной хочет заняться крупнейший германист – А.С. Ерусалимский. И почел за лучшее отойти в сторону.

Итак, в Ленинграде шансов нет. Но узнал, что в Москве объявлен конкурс в аспирантуру Института истории.

Как всегда, посоветовался с Мавродиным: он к тому времени уже вернулся в Ленинград. Отнесся тепло, но:

– Боюсь, результат будет один. Вы потратите двести рублей (тогда дешевый билет в одну сторону стоил сто рублей) и вернетесь ни с чем.

Но я все-таки решил участвовать в конкурсе в Институте истории. Заявление подал на специальность «История Англии». В 1953 году, как и во все предыдущие, ни одно научное и учебное заведение Советского Союза ни разу не объявляло прием в аспирантуру по специальности «История Африки».

Экзамены прошли хорошо. Моя дипломная работа попала к А.С. Ерусалимскому. Он написал отзыв: я, пожалуй, никогда потом такого хвалебного не получал.

И, о чудо! Приняли!

Принять-то приняли. Но… вскоре кого-то там осенило. Потребовали справку из Новгородского облоно, что там от меня отказываются. Поехал. Пришел к заведующему облоно. В кабинете – полно народу. Когда я обратился со своей просьбой, оказалось, что Новгородской области я нужен позарез. Я сказал, что в феврале, т. е. всего полгода назад, я писал сюда, но мне даже не ответили. Заведующий был уверен, что я вру, и решил показать собравшимся у него в кабинете, с какими лгунами ему приходится иметь дело. Приказал секретарше принести папку переписки за февраль и стал ее картинно листать. Письмо мое нашлось… с его резолюцией: «Отказать».

Конечно, он мог 6ы сказать:

– Да, тогда было так, а сейчас Вы нужны.

Но, видно, совесть все-таки у него была. Не поднимая на меня глаз, он написал на моей просьбе: «Не возражаю».

V

Надежды оттепели

Начало оттепели, которая наступила после последних ужасных лет сталинизма, разные историки относят к разным годам. Для меня она началась 4 апреля 1953 года, когда в газетах появилось сенсационное сообщение МВД, что все объявленные «врачами-убийцами» – невиновны. Тем, кто тогда не жил, не представить, какой это был перелом: до этого долгое время «сверху» шло для нас нагнетание ужаса, а тут – уход от него.

После кончины Сталина сразу же возникли совершенно неожиданные события. О каких-то из них сообщали официально, а о других мы узнавали из слухов: тайное ведь становится явным. Мне те события врезались в память на всю жизнь. Уверен: надо знать, что и такое бывает. Не хочу их комментировать, они сами говорят о себе очень определенно.

5 марта 1953-го, прямо в день смерти Сталина, его преемники сократили число министерств, а Министерство госбезопасности включили в состав МВД. Очевидно, боялись тех, кого теперь называют «силовиками» (тогда этого слова еще не придумали).

27 марта вышел указ об амнистии тех осужденных за уголовные преступления, кому присудили не больше пяти лет. Освободили больше миллиона человек.

3 апреля – постановление о реабилитации и освобождении лиц, арестованных по «делу о врачах-вредителях». В тот же день было принято постановление о результатах проверки обстоятельств убийства С.М. Михоэлса, о привлечении к уголовной ответственности уже уволенных: заместителя министра госбезопасности и министра госбезопасности Белоруссии. Отменен приказ о награждении орденами и медалями участников убийства Михоэлса.

4 апреля МВД официально сообщило о реабилитации всех привлекавшихся по «делу врачей».

9 мая признали «порочной» практику доверия к анонимным доносам.

23 декабря Верховный суд СССР вынес смертельный приговор не только Л.П. Берии, но и шести руководителям органов госбезопасности. Приговор приведен в исполнение.

В 1953 году освобождена из заключения почти половина всех заключенных.

И все это – за несколько месяцев!

В 1954-м аппарат Совета министров сократили в два раза.

18 июля реабилитированы арестованные по «ленинградскому делу».

В 1955-м Советская армия сокращена на 640 тысяч человек.

22 ноября 1955-го отменен приговор членам Еврейского антифашистского комитета.

14 января 1956 года советские вооруженные силы сокращены на 1,2 млн человек.

30 января – начало массовой реабилитации репрессированных.

25 февраля – доклад Хрущёва на закрытом заседании ХХ съезда партии: «O культе личности и его последствиях».

28 апреля – Указ о снятии «режима спецпоселения с депортированных народов». Иными словами, пять кавказских народов, крымские татары и немцы Поволжья, сосланные во время войны, могли уезжать из мест ссылки. Но это еще не означало восстановления ликвидированных республик.

Были и решения, теперь уже позабытые, но для тогдашней молодежи важные: в 1955-м возвращено совместное обучение девочек и мальчиков в школах, отмененное во время войны. А в 1956-м отменена введенная еще до войны плата за обучение в старших классах школы, в средних специальных и высших учебных заведениях.

К сожалению, были во времена оттепели и иные события. Например, операция «Вихрь» – введение советских войск в Будапешт в ноябре 1956 года для подавления венгерского восстания против коммунистического режима. Или расправа с Пастернаком за его роман «Доктор Живаго».

И все же в целом тогдашние события в СССР стали началом оттепели. Началом надежд на уход от ужаса последних лет сталинизма.

* * *

С конца 1953-го я – в Москве. Аспирант сектора новой истории Института истории.

Хочу сказать о жизни в этом институте. Но, забегая вперед, – о другом важном.

В Москве в 1955-м сенсацией был выход повести Эренбурга «Оттепель». Эта повесть дала название тем переменам в нашей стране, которые стали тогда происходить. Повесть вызвала большой интерес и оживление, но и резкую критику. Ее заклеймил в печати Фрол Козлов, глава Ленинградской парторганизации, да и не только он. Но это лишь придало ей популярности.

Я совершенно случайно побывал на первом ее обсуждении в Союзе писателей. Обсуждение узкое, келейное – в секции прозы.

Все литераторы пришли вовремя, но собрание не открывали. Прошло два часа. Пошел шепот, что организаторы никак не могут добраться до высокого начальства в ЦК партии, необходимо получить инструкции: как же отнестись к этой повести, что делать. Дело считалось серьезным.

Но добраться куда надо, видимо, не смогли.

Наконец, собравшиеся потребовали все-таки начать. И тогда председатель секции Юрий Либединский сказал, что правление Союза писателей поручило секции прозы разобраться: отчего это «всеми уважаемого Илью Григорьевича постигла такая творческая неудача». Сразу же встал Сергей Антонов, член правления, и заявил, что правление такого задания не давало. Либединский, смутившись, ответил, что сам он был на даче и судит с чужих слов.

Что тут началось! Чего только ни было наговорено – с каких только сторон и позиций! Кончилось тем, что заставили говорить самого Эренбурга. Он произнес буквально две фразы:

– Вы все видели, что тут происходило. Каждый делает свои выводы.

Собрание показало, какой разброд царил в обществе. В перерыве я подошел к Эренбургу, выразил ему свою поддержку.

* * *

А в Институте истории на первом заседании, где я был, обсуждалась статья Альберта Захаровича Манфреда. Спокойно. Оживление наступило после того, как кто-то назвал ее публицистичной. Альберта Захаровича это задело за живое. Реагировал он бурно: защищал право историка на свой собственный, не какой-то безликий, широко утвердившийся сейчас стиль.

– Я, – сказал он, – учусь стилю у Анатоля Франса.

Существо статьи Манфреда, наверно, интересовало не всех. Но манера и стиль исторических работ – это близко каждому. И разгорелась дискуссия. Историки Франции – Борис Фёдорович Поршнев, Фёдор Васильевич Потёмкин, Александр Иванович Молок, Энна Адольфовна Желубовская, приехавший из Одессы Вадим Сергеевич Алексеев-Попов – все высказались не только о проблемах стиля вообще, но и о языке Анатоля Франса.

И почти у каждого, что меня поразило, нашлось, что сказать.

Это было одно из первых таких искренних и оживленных обсуждений в Институте истории. Можно ли было всего лишь несколькими месяцами раньше публично сказать: «Я учусь стилю у Анатоля Франса»?

Учиться можно было только у «классиков марксизма-ленинизма».

Сталина уже нет, и языки чуть-чуть развязались после многих лет молчания или казенных слов.

Институтская жизнь стала очень интересной. На Волхонке, 14, в бывшем голицынском особняке, где когда-то останавливалась Екатерина II, находились гуманитарные институты: истории, экономики, философии. Крупнейшие гуманитарные диспуты проходили в этих стенах в огромном конференц-зале. Дискуссии были самые разнообразные. Выступали и те, кто возвращался, отсидев долгие годы.

Объявления обо всех наиболее важных заседаниях вывешивались у входа в здание. Там поначалу висела и мемориальная доска о том, что тут выступал Сталин. Потом доску оттуда убрали, перенесли в конференц-зал.

Интересных людей в Институте и вокруг Института – много. Лучшие историки страны.

Конечно, и тут не без смеха. Ученый секретарь института, собрав нас, аспирантов, вещала:

– Ведь вам же даны такие возможности! Изучайте языки, какие хотите. А ведь никто не подал заявок ни на канадский язык, ни на австрийский.

А научная руководительница одного аспиранта-американиста спросила его:

– На каком языке говорят эти ваши американские негры?

На обсуждении рукописи книги Льва Слёзкина новый сотрудник, только что переведенный в институт из ЦК партии, возмутился:

– Вот тут у автора полно цитат разных авторов, с разных языков. Надо все это проверить.

– Ну, что ж, проверяйте.

– Но я же этих языков не знаю!

Были и присланные в институт выпускники Академии общественных наук. Один из них взял тему о бактериологической войне, которую американцы якобы вели в Корее.

Но таких людей в институте было меньшинство.

Из тогдашней аспирантской молодежи выросли известные ученые и организаторы науки. В институте работали и отпрыски партийной элиты. Сестра Суслова, дочь члена Политбюро Кира Первухина. В секторе новейшей истории – две Светланы: дочь Молотова и отсидевшая в тюрьмах и лагерях дочь Бухарина. С пропагандистскими идеями они не выступали.

ХХ съезд партии, февраль 1956-го. Казалось, обстановка прояснилась. Поток освобожденных из лагерей резко возрос. Тех, кого в 53-м и 54-м выпустили лишь как амнистированных, объявили реабилитированными. На работу стали зачислять тех, кого прежде даже к окошку отдела кадров не подпускали.

Перемены отзывались и во внутренней жизни института.

Главное – исчезал страх, ежеминутный, постоянный, гнетущий. Постепенно развязывались языки, разговоры стали свободней.

В общественной жизни института возникли радостные вечера. Менее казенные, меньше лозунгов, дежурных речей, больше простоты, шуток. Какая-то всамделишная праздничность. Народ настолько изголодался по всему этому, что Анатолий Филиппович Миллер, известный востоковед (он тогда был председателем месткома института), даже приехал на новогодний вечер из санатория, с юга.

Появились капустники. Сначала – у артистов, в домах актера, в театрах. Но очень скоро распространились повсеместно – в научных институтах, конструкторских бюро, даже министерствах.

Политики не касались. Еще – опасно. Но бытовых тем – все больше.

Борис Фёдорович Поршнев очень любил «Мурку», одесскую песенку двадцатых годов. Со сцены петь ее он не решался. Но во время вечеров в институте в какой-то момент друг другу шептали: «Поршнев поет “Мурку” в такой-то комнате». И народ кидался туда. Очень уж сочно, с любовью он пел.

И в общежитии – жизнь

В Москве мне все-таки жилось нелегко. Магазины – пустые. На прилавках лишь «продельная крупа» (почти что с мусором). Получить в столовой мясную котлету – удача.

Я здесь – чужой. Знакомых нет, да и заводить не очень хотелось: душой был в Ленинграде. Денег не было. Со стипендии еще откладывал какие-то крохи, чтобы съездить в Ленинград – почтовым, самым дешевым поездом.

Единственным развлечением была байдарка. Гребной клуб на стрелке Москвы-реки, возле кондитерской фабрики. Как-то перевернулся на байдарке на том месте, где теперь стоит Петр I.

Почти все время проводил в библиотеках. Собственно, возможностей других и не было. Благо Ленинка тогда работала почти что до ночи. Приходил к девяти утра.

Места в общежитии мне не досталось. Через знакомых снял «угол» у пожилой женщины и предложил разделить его со мной Вале Дякину, моему ленинградскому другу, тоже поступившему в аспирантуру. Так что нас в 16-метровой комнате было трое. Хозяйка спала на диване, а мы с Валей по очереди: один день – на кровати, другой – на столе. И так полтора года. В мае 1955-го мне дали, наконец, место в общежитии.

Об общежитии стоит рассказать. Гостиница «Якорь», на углу Тверской и Большой Грузинской. Но не нынешнее здание, а старое. Когда-то там были «номера»: что-то среднее между гостиницей и домом свиданий. На третьем этаже с дореволюционных времен осталась медная табличка: «доктор при номерах». На первом этаже – магазины, на втором – уже не помню, а выше – общежитие аспирантов и номера для командировочных из других городов. Комнаты – убогие, но зато в каждой телефон. Большинство аспирантов почему-то из Средней Азии и с Кавказа. Продавщицы, парикмахерши, молодые женщины ближайших домов – их контингент.

В те времена слово «аспирант» произносилось с уважением. С аспирантами лестно было познакомиться. Поэтому телефон звонил непрестанно…

Летом 1955-го я остался в шестиместной комнате один: все разъехались на каникулы. И не успевал я еще открыть дверь, как звонил телефон. Женский голос:

– Позовите Амина (или Агалара).