Нить времен

– Как видишь, между Бордигой и «ревизионистами» лежит непреодолимая пропасть, он никогда не отрицал холокост, он лишь приводил свою трактовку его причин. Но для наших либералов из «Ле Монд», «Либерасьон» или «Шарли Эбдо» все едино, им нужен лишь повод. Мы перепечатывали эту статью в НКД дважды в семидесятых годах, и нам это припомнили после нелепых выходок Пьера. Каждый из нас, бывших участников «Призрака Европы», несогласных с ревизионистскими идеями, написал Пьеру по отдельному личному письму с собственным обоснованием принципиального несогласия каждого из нас с ревизионизмом, но он остался неумолим, продолжая использовать коллективную подпись майских времен. Во многом из-за этого скандала нам в итоге пришлось принять решение о прекращении коллективной издательской деятельности. Оно было достаточно болезненным, но, пожалуй, верным.

– Когда это произошло?

– Примерно в восемьдесят шестом. Ты знаешь, если в начале семидесятых между ультралевыми интеллектуалами и стачечным движением пролетариата здесь еще сохранялась непосредственная связь, корреспонденция и обмен мнениями, то где-то после семьдесят второго революционеры были вынуждены ограничиваться исключительно издательской деятельностью, поле которой постепенно сужалось вместе с читательской аудиторией. Мы издавали журналы и проводили собрания до середины восьмидесятых годов, но медиаскандалы Пьера положили конец и этому. Леволиберальная пресса до сих пор причисляет «вдохновленное Бордигой ультралевое течение Франции» к нечистоплотному лагерю отрицателей холокоста и ревизионистов. Это стало общим местом. Неприятный душок сохранился.

– Но ты же пишешь.

– Да, я пишу эссе, которые чаще всего издают мои молодые единомышленники в Лондоне, иногда в соавторстве, но я сознательно отказываюсь от участия в каких-либо политических объединениях.

– А как ты относишься к организационным усилиям ультралевых активистов в наше время, Жюль? – поинтересовался Альберт.

– Отрицательно, – мгновенно ответил Жюль, как отрезал. – На данном этапе такие попытки в лучшем случае бессмысленны.

Чуть помедлив, он спросил Альберта в свою очередь:

– Тебе знакома Международная коммунистическая фракция?

Он кивнул. Конечно, она была ему знакома. Довольно курьезная группа людей из Антверпена с обширной полиграфической базой. Они издавали свой журнал «Коммунизм» приличными тиражами на дюжине языков различных народов мира. Альберту они теперь даже импонировали частыми цитатами, прямыми и скрытыми, из работ Бордиги и Ламарка, хотя они, вслед за Жюлем, безбожно микшировали их с коммунизмом рабочих советов, выдавая в итоге невнятно артикулированный и бесформенный сплав из принципиально противоположных элементов. Поэтому практически все материалы из их единственного номера на русском языке перевел для них Альберт. Надо сказать, что журнал в России остался достоянием одних лишь коллекционеров раритетной печати. Помимо всего прочего, они были известны своей активной пропагандистской, едва ли не миссионерской деятельностью на Ближнем Востоке.

Во время «Бури в пустыне» Буша-старшего участники МКФ открыли для себя в объятом войной Ираке ростки пролетарского восстания и даже тенденции к «централизации мировой классовой борьбы». По их словам, такими симптомами служили, в частности, сотни рабочих советов («шура»), произраставших подобно шампиньонам в иракском Курдистане. Первые рабочие советы региона появились во время революции 1978-го в Иране, где их были сотни, пока их не раздавил «демократизм исламистской буржуазии». Однако их опыт переняли после начала ирано-иракской войны сознательные дезертиры по ту сторону границы, во вражеском государстве. Этот сознательный пролетариат, по словам МКФ, десятками тысяч стекался в Сулейманию, видимо следуя какому-то глубокому внутреннему зову. Сконцентрировавшись на месте, он закономерно разродился различными «авангардными меньшинствами», чтобы придать должное направление своей политической и социальной борьбе. Отличительным признаком этих групп, само собой, было знакомство с передовыми «Программными тезисами» МКФ, которые они не только приняли единодушно, но и начали распространять по всему Ближнему Востоку на арабском и курдском языках. Фактически, члены МКФ утверждали, что стали настолько знаменитыми в том регионе, что главным организациям курдских националистов во время мартовского восстания даже пришлось выдавать себя за их представителей, вести радиопередачи и телевизионные трансляции от имени МКФ ради привлечения масс. Восстание в Сулеймании было подготовлено теми самыми авангардными меньшинствами в пятидесяти трех нервных узлах города, где, после свержения партии Саддама, было сформировано пятьдесят шесть рабочих советов. Единственной их ошибкой стала добровольная передача власти над городом в руки представителей Патриотического союза Курдистана, как только те прибыли на место. В МКФ никак не могли понять причин и до сих пор продолжали призывать иракских курдов к формированию «шур» для выполнения революционной коммунистической программы своей фракции.

Самих себя члены МКФ позиционировали, конечно же, в качестве беспартийных комментаторов исторического процесса, как это принято в ультралевой среде, очередных «депозитариев знания», по определению Пьера Труайена, но, как выяснилось, с весьма конкретным прицелом на формирование ядра Самой Главной Партии Будущего. Жюль рассказал, что не так давно активисты МКФ выходили на него, Шарля, и других участников майских советов с предложением возглавить то ли генеральный секретариат, то ли политбюро некоего будущего Интернационала. Он, разумеется, отказался. Типичным французским жестом он слегка повел головой в сторону, одновременно приподнимая брови, выражая этим как бы одновременно скептицизм, иронию и терпеливое приятие фактов жизни.

– Ты считаешь своим призванием чистую эссеистику, Жюль? – спросил его Альберт.

Критики из активистской среды прозвали его мыслителем в башне из слоновой кости, но эссе Жюля Девьена до сих пор высоко котировались в левокоммунистической и анархистской среде. При более или менее осмысленном обсуждении текущей ситуации в мире между ультралевой молодежью в лондонском пабе, берлинском сквоте или афинском социальном центре кто-нибудь всегда рано или поздно интересуется у собеседника: «А ты не знаешь, что думает Жюль по этому поводу?» или «Ты читал последний текст Жюля на эту тему?»

– Призвание – это, пожалуй, слишком громко сказано, – смутился Жюль. – Но я не могу просто молча наблюдать, как постепенно исчезает и забывается само представление о подлинном коммунизме. Ты завтра идешь на манифестацию альтерглобалистов, но если ты попробуешь поговорить с этими людьми о коммунизме, ты убедишься, что они и понятия не имеют, каким должно быть справедливое общество, которого они добиваются. Они уже в большинстве своем все чаще называют себя антикапиталистами, но, даже если они и знают, против чего протестуют, они совсем не представляют, за что именно они должны бороться. Мы с тобой знаем, например, что кроме коммунизма иной альтернативы капитализму нет и быть не может, а они нет, и их это не заботит, вот в чем вся штука. Лично мне все еще хочется верить в мечты своей молодости о революции пролетариата и о власти рабочих советов в главных городах мира, хотя сейчас мне и кажется, что этот процесс затянется на века, займет сроки жизни многих поколений и логически завершится лишь в очень далеком будущем. Я всегда буду верить в рабочий класс, несмотря на всевозможные изменения в его географическом ареале или процентном соотношении к остальному населению. Вопреки колоссальному спаду социальной борьбы, который мы вынуждены были констатировать на протяжении последних десятилетий, рабочий класс всегда будет хранить в себе революционный потенциал, а классовая борьба во веки вечные пребудет двигателем истории.

– Жюль, а сам ты когда-нибудь работал на промышленном предприятии?

– О, нет, – признался он. – Я всегда был школьным учителем.

Теперь Альберт понял, с какими бумагами он возился за столом бистро. Это были домашние задания учеников пригородной школы, возможно даже Ханифа с Муссом и Жаном-Ба.

– А я вот работал, – зачем-то сообщил ему он. – На конвейере. Рабочим. Не один год.

Жюль снова слегка повел головой в сторону, одновременно приподнимая брови, и вдруг широко улыбнулся вежливой лошадиной улыбкой, сделавшей его похожим на обаятельного комика Фернанделя.

Бордига против Грамши

Антонио Грамши, главный редактор туринской газеты «Новый порядок», жадно впитывал любую доступную информацию о рабочих советах – коллективных органах принятия решений, восходивших, согласно гениальному предвидению Маркса из его так и не отосланного письма Вере Засулич, еще к старорусскому общинному «миру» и вече. И такие сведения, разносимые по миру грозными веяниями времени, доходили до него ежедневно, словно по зову, отражаясь от городских стен эхом из далеких, холодных стран, опадая листками почтовой бумаги на редакторский стол. Он жадно и дотошно расспрашивал то Марио Монтаньяну, побывавшего в Советской России, то Мурзина, слегка растерянного эмигранта из какой-то провинции Российской империи – то ли из Польши, то ли из Литвы. В редакцию регулярно приходили всевозможные письма и отклики на эту тему. Пожалуй, самым обстоятельным был пухлый отчет американского журналиста Джона Рида, который жил в России в годы великой революции и был очевидцем многих ее ключевых событий.

Впервые советы появились в России во время первой из трех революций, в 1905 году, на петроградских фабриках, в ходе всеобщей стачки. Коллективы промышленных предприятий направляли своих депутатов в центральный общегородской комитет, где всесторонне обсуждались и формулировались экономические требования трудящихся. Именно этот стачком получил название Совета рабочих депутатов столицы. Уже к концу того же года петроградский Совет разослал своих делегатов по ближним городам и дальним весям России, и те сумели организовать общенациональную забастовку, уже вторую за год. В скором времени имперские силовики официально признали за столичным Советом центральную роль уполномоченного органа революционного пролетариата всей России. Вот почему после поражения первой революции именно участникам Совета рабочих депутатов пришлось или спешно скрываться за рубежом, или идти по этапу на каторгу в Сибирь. Разумеется, с тех пор все революционные организации России стали включать формирование советов в свои политические программы.

После Февральской революции, в условиях мировой войны, советы рабочих и солдатских депутатов начали прорастать по всей России словно красные грибы после огненного дождя. Именно через эти советы выдвигал и отстаивал практически все свои главные чаяния восставший народ, в большей своей части подпавший под общеимперский армейский призыв. Законно избранные депутаты Государственной думы были буквально вынуждены вести постоянные переговоры с петроградским Советом, не обладая в реальной жизни и тысячной долей его влияния. Так в Российской империи сложилось патовое двоевластие, с бессильной Госдумой депутатов, получивших требуемое законом количество голосов избирателей, и с мощной централизованной сетью советов, обладавшей на деле всей полнотой власти при принятии стратегических решений, координации их претворения в жизнь, поддержании порядка во всей стране. Спустя какое-то время к советам рабочих и солдатских депутатов начали присоединяться многочисленные советы тружеников села, крестьян и батраков.

Постепенно в мысли Антонио выкристаллизовался идеальный образ диктатуры пролетариата в виде полноценной структуры рабочих советов, сначала в «промышленном треугольнике» Турин – Генуя – Милан, а затем и по всей Италии. Именно на рабочих местах, в первую очередь в фабричном цеху, потом в городских районах и на сельских полях следовало вести агитацию за формирование советов трудовых коллективов, свободных от ограничений, наложенных как владельцами фабрик, так и самой механической организацией капиталистического производства. Сейчас, как никогда, исторический момент властно требовал мощной агитации за формирование первичных ячеек таких советов в виде фабрично-заводских комитетов, которые смогут ограничить власть капиталиста над конкретными коллективами, над их рабочим временем. В такие фабзавкомы, само собой, войдут самые сознательные элементы, приверженные социалистическим идеям, и участие в фабзавкомах станет для них колоссальной школой политической практики само по себе. Партийные коммунисты, избранные в фабзавкомы, получат идеальную площадку для революционной агитации и пропаганды среди незрелых масс, широко и всесторонне представленных в фабзавкомах своими делегатами. На фабриках и заводах выбирать можно, например, по одному делегату от каждых пятнадцати рабочих, согласно профессиональной категории. Таким образом будет обеспечено абсолютное представительство всех работников каждого предприятия – рабочих физического труда, служащих, ИТР. Коллективно фабзавкомы смогут взаимодействовать в регулярных собраниях советов городских районов, в которых, помимо промышленного пролетариата с разных предприятий, будут представлены все без исключения категории трудящегося населения из сектора услуг, от дворников и прачек до извозчиков и трамвайных кондукторов. Районные советы, представляя рабочий класс во всем его многообразии, будут обладать непосредственной властью над общим рабочим временем местного населения, и в первую очередь, конечно же, полномочиями объявлять повсеместную приостановку труда в случае всеобщей забастовки. Из районных советов далее будут сформированы общегородские комиссариаты, желательно под мудрым моральным руководством активистов социалистической партии и профсоюзных федераций. Партия, со своей стороны, обязана бороться за преобладание социалистических идей во всех советах без исключения. Всю эту структуру Антонио решил обобщенно именовать «рабочей демократией».

В прокуренной редакторской конуре Грамши, заваленной бумагами в сиреневых кляксах, при ежедневном стечении товарищей, рабочих, коммунистов, эти идеи обретали дальнейшее развитие, обтачивались мощными волнами психической энергии в говорливых буднях трудового Турина, обильно заправляемых дешевым кофеином. В процессе поступательного роста от фабзавкомов к квартальным советам и городским комиссариатам должен был на глазах у этих зачарованных революционеров свершиться творческий акт создания социалистического государства как временного органа переходного периода для подавления старорежимных производственных механизмов. На данный момент диктатура пролетариата по факту была уже установлена в двух странах – в России и Венгрии.

В случае успеха коммунистического движения в других государствах она неминуемо будет становиться международной. Здесь особое значение обретало присоединение итальянских социалистов к Третьему Интернационалу, основанному этой весной в Москве, где был проведен учредительный конгресс. Это и был прообраз будущего мирового правительства для общечеловеческого транзита к конечной благой цели. Ведь после успешного выполнения всех задач переходного периода, когда будет преодолено отчуждение, порожденное условиями безудержной конкуренции рынка, потребность в государстве отпадет сама собой и тогда будет достигнут подлинный коммунизм, вольный, антигосударственный и антиавторитарный по своей природе.

Что же касается промежуточного периода, то становление пролетарского государства должно было стать невиданным доселе, бурным динамическим процессом – коммунисты не могли всего лишь унаследовать структуру буржуазного государства, просто заменяя старых чиновников новыми. Ведь в таком случае кто бы смог гарантировать, что не произойдет вырождения новой социалистической бюрократии, ее трансформации в новый репрессивный аппарат? Именно поэтому Антонио вдохновенно отстаивал свои идеи о том, что партии необходимо сфокусировать максимум внимания на фабрично-заводских советах, как на несущих элементах, свайном ростверке того фундамента, на котором стихийно разрастется небывалое и не поддающееся в настоящий момент описанию чудесное здание пролетарской утопии. Оппонентом Грамши, среди прочих, выступал Филиппо Турати, изредка писавший им из Милана, сравнивая работу существующего парламента и фабзавкомов с деятельностью античного города и варварской орды соответственно. Он считал, что партия должна ограничиться просвещением масс путем выдвижения собственных кандидатов в существующие учреждения представительной демократии. Ничего более далекого от идей Грамши нельзя было даже представить! Ведь новое государство, говорил он, основанное на экономических принципах организации труда, будут населять уже не граждане, как сейчас, а производители, и власть будет не чем-то внешним по отношению к ним, наподобие дубинки карабинера, а их общей повседневной функцией и обязанностью.

Из редакции молодые энтузиасты переходили в кафе на улице Архиепископов, сдвигали столики, растаскивали все стулья. Бьялетти еще не изобрел тогда свою знаменитую кофеварку «мока», что теперь каждое утро заваривается в каждом итальянском доме, но Турин уже подарил миру машинки для эспрессо, которые на деле в ту пору были все еще громоздкими махинами, шипящими дыханием сил прирученного пара. Споры продолжались за бесконечными, оплачиваемыми вкруговую чашечками кофе, на повышенных тонах – кого им было бояться? В этой промышленной зоне кругом были все свои. Первостепенной задачей считалась поддержка молодых советских республик, России и Венгрии, против военной интервенции стран Антанты. Поэтому столько было ожиданий в отношении международной забастовки, объявленной на 20 и 21 июля 1919 года. Итальянское королевство постыдно присоединилось к британскому экспедиционному корпусу на Дальнем Востоке и в Сибири, пока Деникин и Колчак наступали на Москву с юга и востока. Французские матросы с должной ответственностью настояли на демобилизации и покинули Одессу и Севастополь, но их коллеги оставались в портах Мурманска и Архангельска. В Венгрии румынские войска, при поддержке все той же Антанты, уже окружили Будапешт со всех сторон и стремительно продвигались к столице…

Результаты международной забастовки в итоге отчасти разочаровали. Во Франции в последнюю минуту отказались присоединиться лидеры Всеобщей конфедерации труда; точно так же, словно по сговору, поступили британские тред-юнионы. В Италии, по указке своего профсоюзного руководства, вышли на работу железнодорожники. Правительства Великобритании, Франции и Италии не были впечатлены размахом выступлений своих рабочих и возобновить торговлю с Советской Россией отказались. А еще через две недели пала Венгерская советская республика – рабочие советы вынужденно согласились уступить власть демократическому парламенту после проведения выборов. Антонио догадался, что международная буржуазия просто использовала венгерских коммунистов из-за их боеспособности. Только они, отстаивая свою революцию, оказались способны защищать и отбивать национальную территорию, оккупированную Чехословакией, Югославией, Галицией и Румынией. Это было до поры до времени выгодно месье Клемансо и сателлитам Франции. Италия негласно поддерживала венгерских красногвардейцев, чтобы иметь рычаг против сербов, хорватов и словенцев – капитаны металлургических предприятий и ВПК из Милана и Генуи вновь, как некогда, стремились к полному контролю над портами всей Адриатики. Все эти интриги подточили вторую пролетарскую республику. Отныне все надежды прогрессивного человечества были связаны только с Москвой.

Со всем должным вниманием изучал Антонио и поступавшую в почтовый ящик редакции периодику классового врага, и корреспонденцию внутрипартийных коллег и оппонентов. На удивление, необыкновенно объективной и беспристрастной оказалась аналитическая статья о советских механизмах национализации промышленности в «Экономисте», официальном органе либерального крыла лондонского Сити. По словам автора, в течение первого года после Октябрьской революции, с ноября 1917-го по июнь 1918-го, в экономике России негласно действовал анархо-синдикалистский режим, введенный с молчаливого согласия большевиков, возможно в качестве эксперимента. Как только к власти пришли Ленин и Троцкий, рабочие по всей стране начали самостоятельный захват предприятий, складов, инфраструктуры коммуникаций. Техническое руководство и инженеры изгонялись с фабрик и заводов, повсюду устанавливался рабочий контроль, за основной функциональный принцип было принято рабочее самоуправление. Связанные с этим процессом перебои в производстве, материально-техническом обеспечении, поставках сырья и готовой продукции вызвали рост вынужденной безработицы в цехах. Обратный процесс начался, когда рабочие Сормовской фабрики в Нижнем Новгороде призвали инженерно-технический состав вернуться на свои рабочие места. Этот прецедент послужил сигналом к началу этапа централизованной большевистской национализации. Уже к началу июня 1918 года было национализировано пятьсот крупнейших предприятий из тех, что находились под угрозой закрытия из-за недееспособности в действовавшем режиме рабочего самоуправления. К концу месяца число национализированных предприятий возросло вдвое, их совокупный капиталеоборот составил около трех миллиардов рублей. Когда была подтверждена неспособность рабочих управлять предприятиями самостоятельно, большевики решили передать эти функции от рабочих коллективов профсоюзным организациям, которые создали районные советы народного хозяйства. В мае эти советы собрались на съезд в Москве, где был основан Верховный совет народного хозяйства, приравненный к народному комиссариату, или министерству. Подводя итоги, английский автор неожиданно признавал, что с учетом экономической отсталости России, голода, банкротств и, особенно, давления внешних врагов, Верховному совету удалось добиться впечатляющей эффективности в деле национализации и управления народным хозяйством.

Не без внутреннего волнения вспарывал Антонио конверты, поступавшие из Неаполя, с газетой «Совет» и письмами от ее редактора Амадео Бордиги. Они познакомились пару лет назад на конспиративном съезде ИСП во Флоренции, сразу после Октябрьской революции в России. Неторопливый, тягучий говорок Грамши с каталонскими нотками в интонационном тембре резко контрастировал с быстрой, шепелявой, насмешливой речью Бордиги, но их сердца бились в унисон, с левого края. Оба горячо выступали за пролетарскую революцию в Италии, которую считали не только возможной, но предопределенной и необходимой. Пламенная речь Бордиги, пересыпанная образным неаполитанским острословием, впечатлила Антонио. Инженер Бордига прочитал в голубых глазах Грамши кристальную честность и пытливый ум. При этом оба чувствовали свой грядущий антагонизм как еле ощутимое поскребывание в душе, в котором они с удивлением отдавали себе отчет лишь годы спустя. Впрочем, сейчас Антонио вполне сознавал, почему он побаивается вскрывать конверты с неаполитанским штемпелем. В последней передовице «Нового порядка» он недвусмысленно дал понять, что туринская секция принимает программу реформистов под началом Турати, которого Бордига именовал не иначе, как «нашей версией Бернштейна». Нет, для Антонио это не было отступлением, предательством их общего с Бордигой крайне левого радикализма. Грамши десятки раз писал и переписывал черновик этой передовицы и в конце концов направил его в печать после безжалостного суда совести в бессонную ночь. Этот компромисс был необходим для достижения требуемой массовости социалистического движения, позже с ним согласится Ленин. Теперь, с опаской вскрывая конверты, он невольно вспоминал, какой издевательской публичной порке был подвергнут Бордигой еще в 1912-м его старший товарищ по «Новому порядку», сооснователь газеты Анджело Таска, призывавший тогда сосредоточить все усилия ИСП на культурно-просветительской деятельности в среде рабочего класса. Однако от нынешней отповеди Грамши просто оторопел. Вся стройная система «рабочей демократии», разрабатываемая Антонио в редакторских колонках «Нового порядка» со дня основания газеты, в личном письме была бесцеремонно объявлена антимарксистской! Надежду на начало построения нового общества изнутри старой буржуазной демократии через захват цехов и рабочее самоуправление Бордига считал опасной фантазией, сбивающей рабочий класс с торной дороги пролетарской революции и уводящей его в дебри капиталистической самоэксплуатации. Еще глупее, по его мнению, были пропагандируемые Антонио попытки строить коммунизм уже сейчас, в границах, очерченных периметром отдельной фабрики.

Вообще, злополучную полемику между туринской и неаполитанской группами, которым все еще предстояло стать главными основательницами ИКП, еще до Антонио начал Андреа Вильонго из «Нового порядка». Суть в том, что в одиннадцатом номере своей газеты, вышедшем в тираж сразу после всеобщей забастовки в поддержку России и Венгрии, Грамши опубликовал «Программу коммунистической фракции» ИСП, составленную Бордигой, причем единственный редакторский комментарий Грамши, сопровождавший эту программу, гласил, что она должна заменить собой действующую программу ИСП, принятую в Генуе в 1892-м, и что поэтому «ее необходимо обсуждать». В следующих нескольких номерах разгорелась уже внутренняя дискуссия между туринскими товарищами, казалось бы поначалу не имевшая прямого отношения к программе Бордиги. Речь шла о заводских «внутренних комиссиях», органах контроля рабочих за соблюдением контрактных обязательств работодателя, которые туринские товарищи по умолчанию считали ядром будущих советов пролетарской диктатуры.

Один из товарищей, например, считал, что внутренние комиссии нельзя противопоставлять действующим отраслевым профсоюзам, напротив, он предлагал придать им статус базовых ячеек профсоюзных организаций. Без этого вся деятельность внутренних комиссий, вращающаяся вокруг рабочего контроля и частных проблем отдельных предприятий, была способна послужить лишь расколу рабочего движения, ограничить его борьбой против отдельных предпринимателей. В то же время профсоюзы были созданы рабочим классом как раз в общей классовой борьбе за улучшение условий труда в ситуации буржуазной парламентской демократии. При этом, ясное дело, профсоюзы объединяют рабочих по специальностям вне фабрик, на которых они работают, в то время как внутренние комиссии создаются непосредственно на рабочих местах. Включая внутренние комиссии в свою структуру, профсоюзы обзаводились бы, таким образом, готовыми и хорошо организованными группами влияния на предприятиях. Далее он предлагал особый механизм формирования комиссий – на крупных предприятиях вроде ФИАТа каждые триста-четыреста рабочих могли бы выбирать тайным голосованием цеховых старост, ограниченных в своей деятельности императивными мандатами. Общее собрание старост должно было назначать внутренние комиссии. По аналогии с внутренними комиссиями рабочих следовало также инициировать зеркальное создание аналогичных комиссий ИТР, что помогло бы избежать трений между различными категориями и естественного крена технических специалистов и служащих в сторону собственников предприятий, капиталистов. Более того, он считал, что создание общезаводских комитетов внутренних комиссий призвано было способствовать развитию классового сознания среди этих, более привилегированных, категорий наемного труда. По отдельности внутренние комиссии должны были нести ответственность за вопросы цеха или производственного отдела, в то время как фабзавком должен был отвечать за решение общих вопросов коллектива предприятия.

Другой товарищ возражал ему, что в предложении развивать классовое сознание среди служащих через участие в общезаводских комитетах внутренних комиссий средство подменяло собой цель. Только те служащие, которые безоговорочно принимают принципы классовой борьбы и, соответственно, состоят в профсоюзах, могут быть допущены к участию во внутренних комиссиях или, раз на то пошло, в рабочих советах будущего. Более того, рабочие и такие сознательные служащие должны четко понимать поставленную перед ними задачу – взять в свои руки полноценное управление технологическими линиями, сложным процессом промышленного производства. И даже если директора и администраторы будут до конца цепляться за привилегии, которые им дает капиталист, то после установления диктатуры пролетариата их суть не изменится – они производители, и они незаменимы для производственного процесса. Поэтому, пусть у них будет меньше привилегий, они все же так и останутся директорами и администраторами, иного решения нет. После революции нынешние внутренние комиссии и фабзавкомы, состоящие из рабочих и сознательных профессионалов, создадут исполнительные комитеты каждой фабрики, т. е. станут теми самыми фабричными советами из утопического видения Грамши, первичным звеном пролетарской диктатуры, но это произойдет уже по факту свершившейся революции.

Редакторский комментарий Антонио Грамши к обеим статьям был выдержан в примирительных тонах. Он напоминал, что, согласно канонам исторического материализма, ни один тип организации не может считаться окончательным, ведь история – это бесконечный процесс становления. В этом смысле рабочие советы не могут быть ни средством, ни целью, потому что все зависит от конкретных потребностей каждого определенного периода. То, что второй товарищ назвал «целью» – коммунизм, – должно стать самым интенсивным моментом в исторической жизни человечества, сложной реальностью, достигнутой через многообразие индивидуального опыта каждого и коллективного опыта всех. Антонио вновь предлагал считать как внутренние комиссии, так и фабзавкомы, вне зависимости от механизма их формирования, первыми звеньями в цепи, ведущей к венцу революционной борьбы, которым, после переходного периода пролетарской диктатуры, станет коммунизм, упразднение государства и исчезновение всех форм принуждения и эксплуатации.

Наконец, Андреа Вильонго в следующем номере газеты сообщал, что в металлургических цехах автомобилестроительного гиганта ФИАТ произошло беспрецедентное событие: вместо обычных «внутренних комиссий» руководство предприятия позволило сформировать фабричный комитет из представителей разных подразделений, в точности так, как предлагал первый товарищ в позапрошлом номере газеты. Он соглашался с теоретической необходимостью слияния фабзавкомов с профсоюзами, но возражал, что при подлинной диктатуре пролетариата, в советской республике, власть должна принадлежать всем наемным работникам без исключения, а не только сознательным рабочим, членам советов и профсоюзов. Андреа полагал, что для реализации предложений обоих туринских товарищей потребуется радикальная реформа самих профсоюзов – им следует перестать группировать рабочие массы по профессиям и категориям и, приняв в себя внутренние комиссии и фабрично-заводские комитеты, соответственно, трансформироваться в капиллярную федеративную сеть, основанную на фабзавкомах, в целях обеспечения максимального непосредственного представительства интересов всей массы наемных работников. И поскольку такая реформа представлялась маловероятной, он предлагал разграничить функции, с одной стороны, внутренних комиссий и фабзавкомов, как органов подготовки и реализации пролетарской диктатуры, и, с другой стороны, профсоюзов, которые от защитных функций при капитализме перейдут к координационной деятельности после революции, как в Советской России, где советы и профсоюзы дополняют и поддерживают друг друга. Вот здесь Андреа и обрушивался всем своим полемическим весом на спорные, по его мнению, пункты программы коммунистической фракции.

Амадео Бордига, как составитель текста этой программы, тезисно излагал в ней всю суть будущей идеологической борьбы внутри ИКП: представительная демократия, даже несмотря на подавляющее большинство пролетарских избирателей в обществе, всегда была и вечно будет органом защиты интересов правящего класса, т. е. ограниченной прослойки людей, в чьих руках сконцентрирована основная масса материальных и финансовых активов. После вступления пролетариата на путь революционной борьбы против капитализма в ноябре 1917-го всякое участие коммунистов в избирательных процессах представительной демократии должно быть абсолютно исключено. Такое участие не может быть не чем иным, как инструментом интеграции пролетариата в существующий порядок, сдачи и завершения классовой борьбы. По этому важнейшему пункту возражений на крайне левом фланге итальянского коммунистического движения пока не было, они последуют чуть позже, и не на словах, а на деле. Андреа Вильонго больше интересовал другой пункт программы: неаполитанская фракция включила в нее формирование рабочих советов «вне зависимости от профессиональных категорий», по территориальному принципу, т. е. с разделением только на городские районы и сельские округа. Вильонго недоумевал, почему рабочие советы нельзя формировать непосредственно на рабочих местах, и ссылался на свидетельство Бухарина, говорившего о том, что в России советы формировались непосредственно на заводах, фабриках, шахтах и в селах. Он требовал от Бордиги объяснений в интересах общего дела и во избежание углубления серьезных разногласий в будущем.

В новом номере «Совета», пришедшем по почте, содержались затребованные Андреа ответы. По мнению Бордиги, советы следовало понимать как органы исключительно политической власти. Он признавал, что в начальный период в советских республиках действительно происходило спонтанное отправление политических и экономических функций в одних и тех же органах пролетарской власти, в рабочих советах, нередко действительно сформированных на основе фабзавкомов на рабочих местах. Но постепенно, по мере развития революции и становления диктатуры пролетариата, все экономические функции делегировались по назначению, профсоюзным организациям. В ответ на цитату Бухарина были приведены ссылки на конституцию Советской России, статьи XI–XIV, согласно которым выборы в советы в настоящее время происходят только по территориальному признаку с выдвижением одного делегата на каждую тысячу городских и сотню сельских жителей. Более того, в ответ на утверждение Вильонго, что правом голоса должны обладать все без исключения наемные работники, Бордига сообщал, что, напротив, какие-то рабочие, включая членов фабзавкомов или профсоюзов, должны быть лишены права голоса в случае, если они имеют доходы с денежного или земельного капитала. Выполнение этого простейшего условия позволит гарантировать сохранение власти исключительно за представителями класса, заинтересованными в скорейшей реализации коммунистической программы. Кроме того, правом голоса должны быть наделены лица, не имеющие работы по объективным причинам, и инвалиды.

Такой была полемика на страницах газет двух групп. В личном письме Бордига с непритворным сожалением корил Антонио за поспешное, на его взгляд, решение поддержать реформистов и камня на камне не оставлял от его концепции «рабочей демократии». Захват рабочими предприятий в целях самостоятельного управления ими, о котором мечтал Грамши, вовсе не был шагом к коммунистическому обществу, скорее он привел бы к углублению экономической конкуренции и сметных противоречий в новой чудовищной системе меркантильного полицентризма. Амадео был отнюдь не против идеи создания рабочих советов, о чем говорило название возглавляемой им газеты, но его видение их роли существенно отличалось. Прежде всего, необходимо было соблюдение трех обязательных условий: во-первых, наличия революционного пробуждения широких масс; во-вторых, наступления острого кризиса капиталистической экономики; в-третьих, принятия коммунистической партией твердого решения о захвате политической власти. Насколько понимал Антонио, когда Бордига говорил о коммунистической партии, которой в Италии тогда еще не существовало, он имел в виду некий пока абстрактный авангард итальянского пролетариата, состоящий из людей, наделенных классовой сознательностью, беззаветной преданностью делу и дисциплиной. Таким образом, рабочие советы для Амадео были лишь временными организационными инструментами пролетарской диктатуры, предназначенными для выполнения исключительно экономических, а не политических задач и полностью подчиненными партии. На большее они просто не годились по определению. В доказательство своих тезисов Бордига приводил примеры Баварии и Австрии, где рабочие советы получили в свои руки всю полноту фактической власти после падения Гогенцоллернов и Габсбургов, но лишь затем, чтобы безропотно передать ее парламентской социал-демократии, как только в обществе истекал критический момент и происходила относительная стабилизация. Приходилось констатировать, что то же самое, к сожалению, произошло и в Венгрии, после ста славных дней диктатуры пролетариата.

Антонио знал, что Амадео – стопроцентный, чистой пробы фанатичный марксист, и признавал за самим собой изрядную долю идеализма в мировоззрении. Он даже отвечал на подтрунивание Бордиги, что лучше медленно, как он, идти к диалектическому материализму, чем быстро принять его, а потом забыть.

Расхождения между ними по вопросу рабочих советов косвенно лишь способствовали расхождениям по поводу отношений с реформистами и участия в выборах. И если в прошлом номере колонка о рабочей программе туринской фракции на ближайшее время вышла под авторством Анджело Таски, давнего неприятеля Бордиги, то в новом номере Антонио Грамши опубликовал свое собственное пространное дополнение, в котором подтверждал тактическое присоединение туринцев к реформистам в вопросе о выборах. В свою очередь он заручился обещанием реформистов включить в новую партийную программу всемерную поддержку формирования цеховых внутренних комиссий и фабрично-заводских комитетов на предприятиях и их включения в профсоюзные организации. Перед профсоюзами теперь должна была быть поставлена цель обучения процессам самостоятельного управления промышленным производством.

* * *

Бордига упоминал в своем письме события в Германии, и случай распорядился так, что в тот же день в почтовый ящик редакции поступила бандероль из Гамбурга. Итальянский рабочий эмигрант прислал переводы свежих статей Генриха Лауфенберга и Фрица Вольфхайма, будущих основателей национал-большевизма, которые около года назад возглавляли самый первый Совет рабочих и солдатских депутатов, возникший на территории Второго рейха. Теперь они анализировали свой, увы, неудачный опыт. Тогда, в ноябре восемнадцатого, немецкие матросы подняли бунт на кораблях и захватили несколько судов императорского флота, отказавшись подчиняться приказу о самоубийственной атаке на британскую эскадру, заранее обреченной на поражение и гибель матросов. Приказ о бессмысленной гекатомбе во имя чести германского оружия поступил за несколько дней до капитуляции. Когда захваченные матросами суда прибыли в балтийский порт Киль, к ним присоединились рабочие местного арсенала, был избран совет матросских депутатов. Желание долгожданного мира и социальных перемен словно бы подгоняло привычное распространение вестей. Уже через два дня в соседнем порту Гамбурга восставшие массы избрали совет рабочих и солдат. Совет незамедлительно попытался монополизировать городскую печать (безуспешно) и выпустил прокламацию, в которой говорилось о том, что он принимает на себя большую часть политической власти. Первыми решениями стали отмена воинской повинности и аннулирование юридической силы всех последующих решений генерального штаба Германии. При этом в Гамбурге сохранялось двоевластие – Совет рабочих и солдатских депутатов решил не вмешиваться в рутинную деятельность административного аппарата с тем, чтобы гарантировать бесперебойное поступление из госбюджета семейных пособий, зарплат служащих и неприкосновенность фонда оплаты труда рабочих. Совет решил не распускать муниципальную администрацию, но превратить ее аппарат из бюрократического в народный. Городской сенат, в свою очередь, безоговорочно признал власть Совета и согласился сотрудничать. Самым ярким, наглядным подтверждением иерархического порядка гамбургского двоевластия стало право Совета налагать вето на любые без исключения решения городского сената. Был введен восьмичасовой рабочий день, повышены ставки за сдельную работу, запрещена спекуляция товарами первой необходимости. В течение недели по всему Гамбургу возникло множество советов работников самых разных категорий: советы учителей, пожарников, железнодорожников, полицейских, даже безработных. Все они хотели быть представленными в общегородском Совете, что было практически неосуществимо. Тем не менее Лауфенберг и Вольфхайм приняли все меры для назначения ответственных городского совета по всем этим направлениям и обеспечения каналов бесперебойной связи между всеми этими советами и ответственными. Безработным были предоставлены дешевые обеды и ужины в столовых воинских гарнизонов, увеличение пособий, а также возможность участвовать в работе этих столовых.

Постоянный представитель совета безработных получил возможность контроля над деятельностью бюро по трудоустройству в координации с городским Советом. За повседневной работой участники рабочего совета не заметили, как стали мишенью обходного маневра Социал-демократической партии Германии. Когда Совет солдатских депутатов предложил увеличить свою численность с пятнадцати до тридцати человек, пропорционально Совету рабочих депутатов, согласие было дано без раздумий. Именно тогда, на выборах, СДПГ провела в этот совет своих кандидатов, офицеров и солдат из богатых семей, членов старой партии и профсоюзов. Поэтому, когда в декабре был организован съезд Советов рабочих и солдатских депутатов всей Германии, Гамбург не смог направить туда единую делегацию – члены СДПГ пожелали представлять город-государство отдельно. Пришлось сформировать коммунистическую фракцию, которая внесла предложение о безотлагательных мерах по сохранению диктатуры пролетариата, но ее голос услышан не был. Большинство участников съезда приняло постановление о передаче властных полномочий Совету народных комиссаров. Под этим названием скрывалось новое правительство социал-демократов. По возвращении делегатов в Гамбург, Советом рабочих депутатов была принята резолюция с требованием отставки социал-демократического правительства и призывом к формированию рабочих советов на всех предприятиях для укрепления юной диктатуры пролетариата. В тот же вечер Лауфенберг был арестован представителями совета полицейских «за контрреволюционную деятельность». Все силовые органы находились в прямом подчинении у Совета солдатских депутатов. Позже выяснилось, что этот Совет планировал арест всей коммунистической фракции и ее содержание под стражей в качестве заложников на случай «контрреволюционных волнений» рабочих, с возможностью расстрела, «если потребуют обстоятельства». План был реализован не полностью – под давлением собравшейся на улицах толпы рабочих Лауфенберг был освобожден из-под ареста, но только после того, как пообещал, что Совет рабочих депутатов будет переизбран. После новых выборов на посту председателя этого Совета Лауфенберга сменил правый социал-демократ, лояльный правительству. За этим событием последовала новая волна арестов, например, были задержаны и высланы в Берлин все граждане Советской России. Под новым руководством Совет восстановил все старые прерогативы городского сената. Примерно в это время правительство направило войска в Бремен, где власть также сохранялась в руках Совета рабочих и солдат. Однако вскоре власть Советов была подавлена силой оружия – она продержалась зиму в Гамбурге и месяц в Бремене. Первая Баварская советская республика просуществовала десять дней, вторая – двадцать. Самые большие надежды Ленина неспроста были связаны именно с возможностью победы коммунистов в Германии. Без этой развитой страны прорыв мировой капиталистической системы в слабом звене, в России, во многом терял смысл. Международному проекту пролетарской революции суждено было остановиться на стадии пролога.

Антонио пробежал обе статьи вскользь, по диагонали, отметив про себя лишь некоторые полезные технические детали. Между тем из опыта немецких единомышленников он мог бы извлечь драгоценный урок – интриги и маневры «рабочей демократии» не уступают в своей изощренности многоходовкам в кулуарах буржуазного парламента.

* * *

В сырое осеннее утро по бесконечным анфиладам Болоньи, где вместо тротуаров – средневековые своды и арки, спешили группы бодрых и веселых социалистов в драповых пальто и фетровых шляпах, в кожаных тужурках и плоских кепках. Они стекались к муниципальному театру, где проходил эпохальный шестнадцатый съезд Итальянской соцпартии. Все эти люди, молодые и постарше, активно боролись за толику власти, для того чтобы добиться возможности реально изменить общество в соответствии с собственными представлениями о справедливости и разумном устройстве жизни. Двадцатый век и особенно события в России уже вызвали на всем континенте долгожданный ветер свободы, который, казалось, вот-вот перерастет в очистительную бурю. Делегаты были полны радужных предчувствий и многого ждали от сегодняшнего съезда. Антонио пришел заранее и занял место в одном из первых рядов, вместе с Анджело и Андреа. К ним постоянно подходили какие-то незнакомые люди, чтобы выразить уважение знаменитой редакции «Нового порядка». В то утро реформисты находили много причин для хорошего настроения. Вышедший накануне очередной номер газеты с тезисами Грамши придавал им уверенности, что крайне левый фланг принимает новую программу реформистов, а это обеспечивало партийное единство, необходимое для борьбы с другими партиями за власть над страной, в рамках традиционных парламентских выборов.

Антонио поймал себя на мысли, что все-таки с волнением ожидает выступления своего старшего товарища Амадео Бордиги, и, как оказалось, не зря. Речь Бордиги, в которую тот с холодным умом вложил всю свою мятежную душу, чтобы дать однопартийцам максимально точное и подробное представление о своем видении коммунистической стратегии и тактики, то прерывалась живейшими овациями, то вызывала недовольный ропот и даже улюлюканье. Его густой неаполитанский акцент многим казался забавным, иногда его трудно было понять, но к концу выступления равнодушным не остался никто из присутствующих, проняло всех. Что это за человек – он требовал не только отказаться от участия в любых выборах существующего государства, он требовал исключить всех реформистов и сторонников выборов из партии!

– Вам известно, – начал Бордига, – что уже какое-то время в лоне партии существует течение, пусть пока в меньшинстве, которое в моем лице предлагает партии самоустраниться от предстоящих парламентских выборов, как от всех политических выборов в системе представительной демократии в принципе.

Аудитория пока молчала. Антонио видел, что Таска и Вильонго внимательно слушают. Турати, расположившийся несколькими рядами ближе, прямо перед сценой, поглаживая аккуратную бородку правой рукой, демонстративно подавил зевок, прикрыв рот.

– Мы не претендуем на то, что наш подход сразу получит поддержку партии, и знаем, что делегаты получили от своих секций императивные мандаты на поддержку участия в выборах, – Бордига резко поправил пенсне на носу. – Но мы обязаны изложить нашу точку зрения и привести все доводы в ее пользу уже сейчас, потому что будущее несомненно докажет правоту нашего метода. Нас, крайне левый фланг, очень часто и несправедливо, о товарищи, да, несправедливо и неверно истолковывают. Нас обвиняют в анархизме и синдикализме. Мы же, со своей стороны, готовы неустанно и подробно демонстрировать, что верны классическому «Манифесту Коммунистической партии» сорок восьмого года. Социализм как доктрина отвергает идеалистические концепции буржуазии, главной из которых является концепция политического равенства всех индивидов в режиме демократии. Марксизм неоднократно демонстрировал ложный и двусмысленный характер этой концепции, облекающей, подобно покрывалу майи, неприглядную и убогую действительность. Никогда в истории демократическое государство не выражало воли и интересов большинства своих граждан, не говоря уже об интересах всех и каждого. При капитализме господствующее меньшинство, владеющее средствами производства и контролирующее финансовые потоки, бросило большинству смехотворную подачку в виде права раз в несколько лет принять участие в абсурдном ритуале опускания бюллетеней в урны. Вера в то, что это право позволяет большинству действительно участвовать в управлении государством, в наше время не более логична или разумна, чем вера наших предков из каменного века в то, что жертвоприношения идолам приносят дождь.

В зале послышались смешки, с неаполитанской галерки раздались первые нестройные хлопки.

– С тех пор как мы называем себя социалистами, – невозмутимо продолжал Бордига, – мы ставим себя выше парламентской демократии со всеми ее мистификациями. Никогда коллективный интерес в освобождении пролетариата не будет реализован через механизмы представительной демократии. Россия, а за ней и Венгрия, уже указали человечеству путь, и пусть ренегаты из Второго интернационала обвиняют большевиков в необакунианстве и анархо-синдикализме – мы отметаем эти обвинения! Большевизм – это именно та доктрина, которой мы, убежденные марксисты, следовали всегда, еще до событий в России, и именно поэтому мы со всей ответственностью отвергаем навешиваемый на нас ярлык подражателей российскому феномену. И даже если наши славные товарищи из России опередили нас, если их триумф гораздо прекраснее и выше нашей повседневной работы, это нисколько не изменяет наших политических ориентиров. Это значит, что если бы пролетариат Италии смог взять власть в свои руки до них и вне зависимости от событий в России, то наша партия действовала бы абсолютно идентичными методами, использовала бы те же формы действия, которые большевикам посчастливилось реализовать в Советской России!

Антонио, размышлявший над пламенными словами, доносившимися со сцены, вздрогнул от внезапно раздавшегося шума. Зал взорвался аплодисментами, от которых сотрясалось старое здание театра.

– В Италии неизбежно повторится та же ситуация, что и в России, где большевики были вынуждены разогнать Учредительное собрание. Кто-то из выступавших говорил, что социализм – это доктрина свободы. Нет ничего более далекого от истины, чем эта идеалистическая сентенция, отдающая душком буржуазного либерализма. Социализм – это доктрина классовой борьбы, стремящейся к справедливости и свободе для трудящегося класса, а значит, он всегда должен осознавать, что у правящего класса должны быть отняты права и свободы, позволяющие эксплуатировать других людей! Таков наш основной аргумент против демократии. Сегодня мы призываем наших товарищей реформистов не уклоняться от дискуссии, после того как результаты участия партии в парламентских выборах окажутся очевидными. Выдвижение наших кандидатов в парламент ставит партию в крайне двусмысленное положение. Вся наша пропаганда оказывается напрасной, когда мы призываем массы принять участие в процессе демократических выборов. Вы говорите, что большевики участвовали в выборах в Государственную думу, но когда это было? С тех пор произошли грандиозные события, коренным образом изменившие ситуацию. С тех пор наши товарищи, большевики, разогнали демократический парламент штыками Красной гвардии. И они совершенно правы, потому что сегодня участвовать в выборах означает открыто сотрудничать с правящим классом!

Антонио опять вздрогнул, потому что здание театра снова сотрясалось, но на этот раз от свиста, топота и негодующих возгласов. Он видел, что с этого момента Амадео было трудно говорить, потому что некоторые из присутствующих продолжали возмущаться и разговаривать между собой, намеренно мешая оратору закончить, но тот был явно намерен мужественно завершить свою речь.

– Кричите, кричите, создавайте весь гвалт, какой сможете, но я уже могу вам сообщить, что правительство поддержит некоторых из кандидатов ИСП на выборах, и мы знаем каких.

– Уезжай к себе в Неаполь! – крикнул чей-то голос с отчетливым бергамским акцентом, и крик был подхвачен.

– Вали домой, деревенщина, землекоп! Бу-у-у-у!!!

– После выборов, когда вы пошлете своих кандидатов шушукаться в коридорах парламента, когда они поймут, что их голос нужен кому-то из министров, и они решат, отдать его ему или нет, на них ляжет вся тяжесть ответственности за действия правительства в любом случае, а это и есть классовый коллаборационизм, нравится вам это или нет. Правящий класс, стремящийся к сохранению своего господства, заинтересован в функционировании парламента, чтобы избежать таких сюрпризов, как в России. Вот почему текущая имитация борьбы между премьер-министром Нитти и фашистами вовсе не подразумевает выбора между войной и миром. Когда миланским и генуэзским промышленникам это понадобится, войну объявит сам синьор Нитти. Фашисты уже проходили в прежнюю Палату по индивидуальным спискам в качестве независимых кандидатов. Там они сформировали националистическую фракцию с некоторыми из социалистов, радикалов и прочими. Теперь, благодаря избирательной реформе Нитти, они будут исключены, потому что за их плечами нет организованной партии, но, поверьте, такая партия в скором времени появится. Это лишь маневры, типичные для представительной демократии. Вместо них Нитти включит в Палату нескольких депутатов от ИСП, ему это абсолютно ничем не грозит. Самым хитроумным навыком управления парламентской демократией является не столько способность выигрывать большинство голосов, сколько умение искусственно выбирать или фабриковать себе оппозицию. Только на руинах хрупкого здания парламентской демократии пролетариат сможет построить новый социальный порядок, и это станет наивысшим завоеванием коммунистической революции!

Сначала неаполитанская галерка, затем вся аудитория взорвалась настоящим шквалом одобрительных оваций. Через пару дней Бордига уезжал к себе в Неаполь истинным триумфатором, провожаемый на перроне восторженной толпой. Он не смог повлиять на основные стратегические решения партии, но одержал важную моральную победу.

За сорок минут до него на туринском поезде отбыла делегация «Нового порядка». В вагоне они разговорились с пьемонтским земляком, проголосовавшим за фракцию Бордиги. Тот признался, что отдал им свой голос под воздействием раздражения, которое у него вызывали кандидаты от ИСП в парламент.

– Вот видите! Видите! – воскликнул Анджел о Таска. – Бордига сеет разногласия и жнет поддержку для своей фракции, основанную на неизбежных противоречиях избирательного процесса. Это поверхностная, сентиментальная, эфемерная поддержка, которой суждено в лучшем случае помочь ему возглавить сектантское течение, но он никогда не сможет завоевать массы!

– И все же, я бы не стал отказывать Амадео в последовательности, – задумчиво ответил Антонио. – Возможно, это самый последовательный товарищ из всех, кого я когда-либо встречал в жизни.

– А проку-то с этого, – пожал плечами Анджело, недовольный, что Грамши не разделяет его чувств. – Вместо того, чтобы хоть раз оказаться правым вместе с товарищами, этот упрямец всегда предпочитает оказываться неправым в одиночку.

– В этом я согласен с тобой, Анджело, ты абсолютно прав, – кивнул Антонио. – Единство нашей партии для меня важнее любых разногласий, какими бы принципиальными они ни были.

В этот момент он уже обдумывал строчки из завтрашней редакторской передовицы: «Когда Бордига и реформисты смогут сотрудничать хотя бы в одном из ста пятидесяти тысяч отделений нашей партии, тогда единство партии станет реальностью и силой, а не простой видимостью». За окном к этому времени уже проплывали величественные горные пейзажи его родного Пьемонта.

Дома друзья занялись привычным делом агитации и пропаганды фабзавкомов и рабочих советов, к тому же теперь они ощущали за своей спиной поддержку многочисленной избирательной базы своей партии, пережившей гигантский рост в годы мировой войны. Грамши был настроен оптимистично – ИСП выиграла большинство, как предсказывал Бордига. Теперь оставалось ждать переноса повседневной борьбы за требования рабочих из профсоюзов в парламент. Партийные депутаты обещали незамедлительно начать работу над принятием новых законодательных инициатив, призванных способствовать росту и укреплению элементов социализма в Италии. У Антонио каждый день появлялись новые интересные идеи – поскольку солдатских советов, как в России и Германии, в послевоенный период быть не могло по определению, он призвал со страниц газеты формировать советы ветеранов, из тех, кто ни за что не хотел бы снова вернуться в траншеи. По инициативе Анджело, в Турине открылась политическая школа для рабочих. Сотрудники редакции выступали там не только с политинформациями о текущих событиях или об учении Маркса и Ленина, но и проводили классы прикладной математики, грамматики, литературы, искусств, философии, истории. Использовались школьные и университетские учебные программы, по которым не так давно занимался сам Антонио. Все это, по замыслу Таски, должно было способствовать подготовке пролетариата к управлению производственным процессом после захвата промышленных предприятий. Эта инициатива пришлась по душе многим. Рабочий Джулиано из Феррары писал им, что испытывал белую зависть к туринцам и горечь от того, что не может заниматься в такой школе. Он просил, по возможности, направлять ему все учебные материалы, чтобы заниматься самостоятельно. Схожие запросы поступали из Модены, Болоньи, Сестри, Генуи, многих других городов всего Апеннинского полуострова, больших и маленьких.

Периодически публиковались письма от рабочих ФИАТа, где успешно продолжал свою деятельность фабричный комитет. Цеховые рабочие вносили собственные коррективы в рутинный распорядок его работы.

Так, например, признавая, что «несознательные» рабочие, не состоящие ни в партии, ни в профсоюзе, не должны быть допущены к назначению на ответственные роли, на ФИАТе все же начали привлекать эту инертную массу к голосованию при выборах доверенных лиц или цеховых старост каждые полгода, с возможностью их отзыва в любой момент. Цеховые старосты, как оговаривалось ранее, несли ответственность за назначение внутренних комиссий в своих цехах. Все решения политического характера, однако, принимались фабричным комитетом, который избирали исключительно партийные рабочие и члены профсоюза. Фабричный комитет также контролировал соблюдение текущих договоренностей по условиям труда, вел все переговоры с работодателем и отчитывался о них перед собраниями сознательных рабочих-социалистов.

Регулярную ложку дегтя, разумеется, пунктуально доставляла газета «Совет» из Неаполя с колкими разоблачениями несбыточных иллюзий. Бордига считал ошибочной саму формулировку программы ИСП, принятой в Болонье, гласившей, что органами освобождения пролетариата должны были стать фабзавкомы и рабочие советы, и ни словом не упоминавшей о главенствующей роли партии. Он повторял, что советы могут быть лишь вспомогательной трибуной для пролетарской партии, этого наивысшего выражения коллективной воли класса. Идею о том, что советы уже сейчас, до революции, могут стать технической и экономической базой будущей социалистической системы, которую с энтузиазмом отстаивал Грамши, он называл типичным «постепенчеством социал-демократического реформизма». Абсолютным приоритетом для него был захват политической власти во всей стране, и только после него следовало принимать меры по новой организации экономики, но, опять же, на основе территориальных советов рабочего класса, а не фабзавкомов автономных предприятий, превратившихся в их коллективных собственников. Что же касается модели фабричных комитетов, уже успешно действующих в Турине, то их функция очевидно ограничивается рабочим контролем над производством. Цеховой староста не может быть автоматически включен в административно-политический совет будущего, вроде тех, что существуют в Советской России. Таких делегатов следует отбирать вне зависимости от их роли в фабзавкомах и совсем по другим критериям. Опять же, в Советской России существуют такие же фабзавкомы, но они играют чисто экономическую роль и подчинены политической сети советов.

Ответить вызвался Анджело Таска. В своей статье «Постепенчество и революционность в фабзавкомах» он призвал «нашего лучшего друга и товарища Бордигу перестать бороться с ветряными мельницами». Такая теоретическая борьба лишь отрывает его от той почвы, на которой он мог бы плодотворно трудиться вместе с искренними коммунистами над разработкой механизмов завтрашнего дня. Он не понимает всей сути выполняемой в Турине работы по пробуждению трудящихся масс, преодолению их пассивного консерватизма, обучению и вовлечению этих масс в революционные процессы. Бордига утверждает, что функции «рабочего контроля в цеху могут получить революционный и экспроприаторский смысл только после перехода централизованной власти в руки пролетариата». В этом есть своя логика, которая является одновременно достоинством и недостатком менталитета Бордиги – достигнув высочайшей теоретической ясности в своей мысли, он нисколько не заботится о ее связи с грубой действительностью. У фабзавкомов, как и у профсоюзов, действительно весьма ограниченное поле применения и в чем-то соглашательская тактика. Еще со времен первого издания «Манифеста» все социалисты понимают, что борьба за повышение зарплат, сокращение рабочего времени, улучшение условий труда сама по себе не ведет и не может вести к освобождению от капитализма. Тем не менее такая борьба необходима как для защиты рабочего класса от ухудшения условий труда, так и для развития классового сознания. В Турине фабзавкомы уже показали, что являются драгоценными инструментами формирования революционной сознательности масс.

В следующем номере «Совета» Бордига язвительно отвечал, что очень ценит упорный труд Грамши и его товарищей по «Новому порядку» над углублением познаний в области теории Маркса, но что результаты пока можно констатировать лишь удовлетворительные, а промахи и принципиальные ошибки в избранной тактике налицо. Вся работа «Нового порядка» над созданием и совершенствованием рабочих советов на фабриках Турина не имела никакого отношения к коммунистической революции. Идеалисты Грамши, Таска, Тольятти до сих пор считали революцию в России «чудом человеческой воли», в то время как Бордига не уставал настаивать на том, что она была предопределена внутренними противоречиями капиталистической системы. Отсюда все дальнейшие расхождения. Туринцы сводили коммунистическую революцию к волевому усилию, а конкретно к созданию новых представительных органов пролетариата, советов, чьей основной задачей был контроль над процессами промышленного производства. Модель, возможно вполне пригодная для эффективной реализации при социалистическом обществе, согласно Бордиге, была лишена какого-либо смысла до революции. Коммунистическая экономика – это единая централизованная, гармоничная система удовлетворения общественных потребностей, которая появится после освобождения производительных сил от навязанных капиталистами процессов повышения стоимости. Она не может состоять из псевдокоммунистических островков, населенных рабочими коллективами отдельных предприятий с узкой специализацией, присвоившими себе частные средства производства и торгующимися друг с другом за сырье или ниши сбыта готовой продукции. Эгоистичные интересы отдельных коллективов автономных предприятий неизбежно вступят в противоречие с коллективными интересами революционного движения пролетариата. Он приводил примеры отдельных российских фабрик, которые в течение первого года после революции создавали препятствия перед реализацией коммунистических мер в экономике. Бордига подчеркивал, что коммунистическая революция может быть осуществлена только партией, этим коллективным мозгом, отвечающим за жизнедеятельность организма человеческого общества в целом и рабочего класса в частности. После революции все полномочия могут быть переданы советам, ответственным перед избирающими их массами за выполнение партийной программы. Ни в коем случае они не могут состоять из цеховых старост, несущих ответственность только перед своими сотрудниками.

Он терпеливо объяснял, что капиталистическая экономика в целом держится на трех столпах: земельной ренте, процентах с банковского капитала и прибылях автономных предприятий. Эксплуатация человека человеком заканчивается только с упразднением этих трех источников экономической власти. Захват предприятий рабочими кооперативами или артелями для самостоятельного управления лишь продлевает и, возможно, в чем-то даже совершенствует капиталистическую систему. При капитализме прибыль от сбыта выпускаемой продукции учитывается в актив предприятия, а затраты переменного капитала на производство, включая рабочую силу, в пассив. Капитализм будет сохраняться до тех пор, пока будет сохраняться двойной бухгалтерский учет отдельного предприятия. При коммунизме отдельное предприятие, как автономная единица, перестает существовать и, следовательно, вся эта двойная бухгалтерия сменяется гораздо более простой системой учета продукции, «известной человечеству еще с тех пор, как первый троглодит вылез из пещеры, чтобы собрать ровно столько кокосов, сколько у него было товарищей в пещере». Даже если предположить достижение социализма в отдельных секторах высшей стадии, о которой мечтали все коммунисты, – когда каждый сможет получать по своим потребностям, – то оно может произойти только там, где исчезнет финансовый баланс предприятия, а учет производимой продукции будет осуществляться в простых физических единицах измерения, таких как масса, мощность, количество лошадиных сил или механической энергии. В такой перспективе кипучая деятельность «Нового порядка» в Турине в самом деле представала в лучшем случае как бессмысленная растрата сил во имя мелкобуржуазной утопии.

Вот так безжалостно Бордига расправлялся с мечтой Грамши.

* * *

Несмотря ни на что, идеи, посеянные упорной пропагандой «Нового порядка», начали давать свои всходы на промышленном Севере. Первый захват фабрики произошел в Сестри, живописном маленьком городке, расположенном в итальянской части Лазурного берега, в Лигурии. Рабочие местного машиностроительного завода, принадлежащего военно-промышленному концерну Ансальдо, изгнали руководство и сами наладили выпуск и поставки готового оборудования. Грамши направил на место событий двух корреспондентов – Андреа Вильонго и Пальмиро Тольятти, самого спокойного человека в редакции, до сих пор занимавшегося только обзором книг в рубрике «Борьба идей». Корреспонденты сообщали, что изначальные условия в Лигурии очень сильно отличались от Турина, где ФИАТ фактически играет роль градообразующего предприятия, вокруг которого вращается жизнедеятельность большинства местных компаний. Именно благодаря массовой концентрации, там сложились уникальные условия для зарождения и расцвета пролетарской социалистической культуры. На Лигурийском побережье концентрация была не меньше, а ритмы промышленности даже выше – вокруг портов и верфей разрастались судостроительные и сталеплавильные заводы и литейные цеха, практически вся эта зона представляла собой многокилометровую урбанизированную агломерацию. В то же время генуэзский пролетариат сильно отставал от туринского в сплоченности: рабочие голосовали за разные политические партии, посещали воскресные католические кружки, поддерживали разные группы влияния из среды предпринимателей, и все это мешало их политической организации. Отсутствию единства способствовало разнообразие в специализации множества местных предприятий, а также большой разрыв между категориями рабочей силы – поскольку промышленность в целом здесь относилась к более тяжелым отраслям, масса неквалифицированных разнорабочих в общей пропорции здесь была гораздо выше. Текучка кадров и смена рабочих мест были привычным делом, что мешало возникновению стабильных коллективов, а квалифицированные кадры тяготели к психологии «рабочей аристократии». Кроме того, благодаря многолетним традициям обслуживания оборонных заказов, лигурийская промышленность была сильно политизированной, фактически она была сконцентрирована в руках нескольких воротил с отлаженной сетью клиентских отношений в Риме, в правительственных кабинетах и парламенте. Андреа и Пальмиро с удивлением констатировали, что рабочие, захватившие завод в Сестри, преследуют лишь собственные, эгоистические интересы, многим из них практически неизвестна программа социалистической партии. Захват предприятия под руководством профсоюзных лидеров произошел из-за спора о вычете из зарплаты рабочих дней вынужденного простоя. Фактически собственники закрыли завод, а профсоюз распорядился, чтобы рабочие вышли на работу как обычно, это была ситуация прямо противоположная забастовке. Все цеха и отделы, словно бы прислушавшись к рекомендациям «Нового порядка», избрали собственных старост и представителей, которые приступили к реализации инициатив профсоюза в координации со старой «внутренней комиссией». Последняя, кстати образованная в годы войны, к этому времени фактически бездействовала и носила чисто церемониальный характер. Ее собрания, на вкус туринских корреспондентов, отличались чрезмерным уровнем шума, из-за склонности делегатов кричать друг на друга, и, опять же к их удивлению, казались уж очень далекими от выполнения задач духовного пробуждения генуэзского пролетариата к революционной борьбе. При этом некоторые результаты в организации труда и дисциплине, достигнутые комиссией в течение четырех дней самостоятельного управления фабрикой, можно было назвать многообещающими: например, были очень тщательно отлажены рабочие смены и регулярные консультации с техническими специалистами и инженерами. Подытоживая свой обзор, Вильонго и Тольятти констатировали, что, приехав почерпнуть и засвидетельствовать полезные практические моменты захвата предприятия товарищами из Сестри, они столкнулись с привычными проблемами отсутствия пролетарского единства и незрелости классового сознания.

Неаполитанский «Совет» не командировал своих корреспондентов в Лигурию, но тоже отреагировал на события в Сестри аналитическим материалом. Рабочие переходят от забастовок к новой форме экономической борьбы, к захвату фабрик, утверждал анонимный автор, за плотной марксистской риторикой которого легко угадывалась неутомимая рука Бордиги. При помощи забастовок рабочий, как правило, защищает свои интересы благодаря тому урону, который собственнику предприятия наносит снижение производства продукции в обычных условиях капиталистической конкуренции, когда относительное падение цен требует увеличения производительности. Первая мировая война принесла итальянским промышленникам невиданное до тех пор стремительное обогащение, особенно в тяжелой индустрии. Милитаризация металлургических предприятий и их перепрофилирование под армейские нужды подразумевали работу в условиях постоянного госзаказа, когда бюджет покрывал все затраты на сырье, в первую очередь на уголь. Сегодня рабочие, дисциплинированные оборонкой, захватывая цеха и изгоняя руководство, стремятся показать, что не просто отлынивают от работы, бастуя, но хотят работать по своим правилам, с учетом интересов цехового коллектива. В данном конкретном случае их борьба направлена против вынужденного, неоплачиваемого простоя. Автор призывал рабочих Сестри не поддаваться вредным иллюзиям: изменения в лучшую сторону начнутся только тогда, когда все фабрики без исключения перейдут в руки всего рабочего класса, при политической диктатуре пролетариата над обществом. Фрагментарные захваты отдельных фабрик обречены на восстановление обычного производственного режима в итоге, как это неминуемо произойдет в Сестри. «Совет» словно в воду глядел – захват фабрики Ансальдо рабочими вынудил акционеров, уже давно находившихся под давлением банковского треста «Коммерчиале-Кредито Итальяно», продать наконец этому тресту контрольный пакет за триста миллионов лир. Впрочем, «Совет» в те дни читали мало и в основном в среде убежденных коммунистов, чего нельзя было сказать о «Новом порядке». Туринский печатный орган пользовался неизменным вниманием широкой и разнообразной аудитории. В частности, среди его постоянных читателей числился сам Джиованни Аньелли, владелец Итальянской автомобилестроительной фабрики Турина, уже хорошо известной всему миру как ФИАТ. Будучи прогрессивным человеком, подлинным носителем духа промышленной революции, Аньелли всегда стремился идти в ногу со временем. В начале века он посетил Детройт и Чикаго, побывал на знаменитых заводах Генри Форда, после чего первым в Италии внедрил конвейерное производство в сборочных цехах ФИАТа. Но современная эпоха, которую он любил всем сердцем, принесла не только рациональную организацию труда в Америке, но и радикальную попытку переустройства общественного порядка в Советской России. Если до Октябрьской революции Аньелли относился к социалистам снисходительно, то теперь их требования попадали в зону просчитываемых рисков крайне опасной категории. Прочитав в одном из прошлогодних номеров «Нового порядка» статью с подробным описанием желательного функционирования фабрично-заводских комитетов, хозяин ФИАТа счел такой механизм вполне приемлемым для интеграции с нуждами производства. На отдельной встрече с кадровиками и цеховым руководством он неофициально одобрил его внедрение на фабрике. Взаимодействие с профсоюзами было составной частью стратегического управления трудовыми ресурсами, и точно так же он надеялся найти общий язык с фабзавкомами, за которые столь пламенно выступал «Новый порядок». Аньелли знал, что игру необходимо вести по правилам. Мировая война вывела его концерн в тройку ведущих компаний страны, и он был признателен своим инженерам и рабочим за их творческий и созидательный труд. Но по мере развития ситуации, особенно после событий в Сестри, ему становилось ясно, что все его попытки наладить взаимовыгодный диалог с элементами, вызвавшими социалистическое брожение, оказались напрасными. «Новый порядок» счел его уступки собственным достижением и теперь открыто постулировал свою цель – отнять ФИАТ со всеми мощностями и прибылями у его основателя и отдать в руки фабричного комитета. Особенно усердствовал молодой радикал Антонио Грамши. Конфликт назрел, как готовая лопнуть водяная мозоль. Бывший офицер королевской кавалерии Аньелли был вполне способен держать удар, когда правила игры, по его мнению, злостно нарушались противной стороной. Забастовка вспыхнула из-за смехотворного, на первый взгляд, повода – рабочие хотели выходить из дома на работу засветло, хотя бы весной и летом. Дело в том, что Аньелли, как и все крупные промышленники страны, поддержал Нитти, премьер-министра Италии, когда его правительство объявило о сохранении «летнего времени» в мирных условиях. В годы войны первыми догадались отводить стрелки часов назад после весеннего равноденствия британцы.

Мера оказалась невероятно эффективной – годовой баланс отразил колоссальную экономию в статьях государственных затрат на поставки угля и выработку электроэнергии. Италия последовала этому примеру и теперь, по вполне очевидным причинам, решила эту практику сохранить и узаконить. Туринским рабочим, расхоложенным ветром перемен из Советской России и агитацией «Нового порядка», это пришлось не по нутру. Они символически перевели стрелки часов в цехах ФИАТа и объявили, что будут работать по старому времени, которое считают правильным. Речь шла даже не о повышении затрат, индексации или подачках на социальные нужды! Аньелли счел это открытым объявлением борьбы за власть над фабрикой. Как раз тогда, с прямо противоположной стороны, ФИАТ оказался под фронтальным наступлением банковского треста «Коммерчиале-Кредито Итальяно», уже переварившего наспех проглоченную компанию Ансальдо из Сестри. Первым делом Аньелли объявил через туринскую газету «Стампа», что подаст в отставку на следующий же день после того, как ФИАТ будет вынужден уступить требованиям банкиров из Милана и Генуи. Этого оказалось достаточно для того, чтобы ослабить лоббистский натиск из мира высоких финансов – у них просто не было подходящего кандидата, способного справиться с текущими задачами компании на молодом автомобилестроительном рынке. Следующим, не менее бескомпромиссным, шагом стало личное распоряжение Аньелли об увольнении самых активных старост фабричного комитета с волчьим билетом – пусть теперь попробуют устроиться по специальности в Пьемонте! Или убираются восвояси, обратно к себе в Неаполь, за океан, в Аргентину, куда угодно, лишь бы с глаз долой да подальше. В этой неравной схватке у Аньелли на руках были все козыри – пятнадцать тысяч рабочих сорока двух цехов ФИАТа кормили до шестидесяти тысяч голов городского населения. Им ли кусать хозяйскую руку по указке духовных вождей из обмороженной санкциями Москвы? Туринские рабочие ответили на увольнение старост всеобщей забастовкой, которая расползалась по северо-западной Италии подобно масляному пятну из-под танкера, зафрахтованного «Шелл», в бирюзовых водах на рейде порта Сестри Поненте. Вновь, как во времена Рисорджименто, национального освобождения Италии, из колыбели савойской династии выплескивались на всю страну революционные волны, пробуждающие дремавшее до сих пор народное сознание, засасывающие в свой стремительный водоворот инертные массы. Тринадцатого апреля на работу не вышли двести тысяч человек. На следующий день бастовали уже пятьсот тысяч. Аньелли телеграфировал в Рим. Это был один из тех редких моментов в его жизни, когда он не был уверен в правильности своих поступков и в том, нужно ли ему идти до конца. Нитти, возглавлявший одновременно кабинет министров и министерство внутренних дел, без обиняков отвечал утвердительно: да, нужно. В разгар красного двухлетия Италия нуждалась в отчаянных мерах сохранения порядка. Чтобы предотвратить повторение событий в Сестри, цеховые территории постепенно занимали наряды королевской гвардии, у фабричных ворот были расставлены посты с пулеметами за укреплениями из мешков с песком. Впрочем, войск, направленных главой правительства в мятежный Турин, не хватало – железнодорожники Тосканы, Лигурии, Эмилии-Романьи блокировали магистральные пути. Скручивая самокрутки в битком набитых вагонах, солдаты громко потешались, глядя, как капралы потеют, отдуваются и богохульствуют, лично срывая растянутые над рельсами красные транспаранты с аршинными белыми буквами лозунгов «Да здравствуют металлурги Турина!», «Вся власть рабочим советам!». Поэтому план Нитти взять мятежные предприятия и рабочие кварталы Турина в плотное кольцо осады с использованием артиллерийских расчетов, вооруженных гаубицами, удался не полностью. Столь нервная реакция премьер-министра вполне объяснима – тревожные сигналы поступали не только от Аньелли. Еще в марте крупнейшие промышленники Италии, входившие во Всеобщую конфедерацию итальянской промышленности, провели специальный семинар-совещание в Милане, посвященный теме фабзавкомов. Собрание открыл президент конфедерации Джиованни Сильвестри, сенатор и владелец миланского завода железнодорожного машиностроения. Он резко осудил бессмысленные, по его мнению, нововведения, такие как восьмичасовой рабочий день и повышение зарплат, вредные для роста производительности и национального валового продукта, принятые из страха перед влиянием Советской России. После этого он подверг критике малодушное правительство Нитти, допустившее социалистов в королевский парламент и недостаточно жестко реагировавшее на провокации, включая, в числе прочего, захваты фабрик в Понт Канавезе, Вьяреджо, Асти, Торре Пелличе, Сестри и, наконец, в туринских цехах ФИАТа. Все эти выступления государство должно было подавлять грубой силой, потому что, если продолжать им попустительствовать, как Нитти, то «не успеем мы опомниться, как уже завтра красные казаки и башкиры с калмыками будут поить своих взмыленных коней в фонтанах Треви и Тритона». Затем слово взял Джино Оливетти, основатель и секретарь Конфиндустрии, доцент трудового права, редактор газеты «Стампа» и депутат нижней палаты королевского парламента. Он подробно остановился на юридических аспектах механизма фабзавкомов – в частности, объяснил, чем фабзавкомы отличаются от профсоюзов: если последние рассматривают своих членов исключительно как наемных работников и выполняют посреднические функции при переговорах с работодателем, то фабзавкомы рассматривают своих участников, в первую очередь, как общественно полезных производителей, соответственно, претендующих на участие в распределении производимого богатства, т. н. прибавочной стоимости, по Марксу. Эта идея автономии и суверенитета труда, его права на производимый продукт, превращает фабзавком в ячейку коммунистического общества. Очевидно, что практика формирования фабзавкомов перенята из Советской России. Кроме того, данный организационный подход был утвержден в качестве основной тактики революционного движения на съезде ИСП в Болонье. Стратегические цели данного движения были заявлены недвусмысленно: экспроприация предприятий с их полной передачей фабзавкомам и установление диктатуры пролетариата в Италии.

Аньелли поделился собственным опытом, рассказав, как в годы войны появились внутренние комиссии, которые он счел полезным инструментом вертикальной координации производства «снизу вверх», и как они постепенно мутировали в фабзавкомы, с которыми он надеялся наладить взаимовыгодный диалог, и как революция в России негативно сказалась на менталитете рабочих, особенно после активизации в городе местных подрывных элементов. В итоге все собравшиеся согласились с двумя основными пунктами плана дальнейших действий: во-первых, все работники предприятий, включая цеховых старост, в рабочие часы обязаны работать, а не слоняться по цехам, обсуждая учение Маркса или новости из России; во-вторых, на предприятии и в цеху может быть только одно руководство, представляющее только одну сторону – собственников предприятия, двоевластие неприемлемо и недопустимо. Это соответствует духу и букве Альбертинского статута, действующей конституции Италии. Следовательно, при первой же возможности, деятельность фабзавкомов должна быть запрещена, а сами советы – распущены, если потребуется, в принудительном порядке. Конечно, члены собрания никак не ожидали, что при попытке осуществить этот план забастует полмиллиона жителей Пьемонта. Через десять дней противостояния Всеобщая конфедерация труда и Конфиндустрия подписали пакт, согласно которому промышленники отказывались от попыток наложить абсолютный запрет на существование цеховых внутренних комиссий и фабзавкомов, в то же время не признавая за ними никаких прав на участие в управлении процессом производства и распределения товарной продукции. Реакция итальянских коммунистов была единодушной – предательство главы ВКТ Д'Арагоны означало очередное поражение итальянского пролетариата в борьбе за власть над страной, учреждение советской республики и установление социализма.

Убежденный сторонник рабочей автономии и федеративного полицентризма в промышленности, Антонио Грамши в этот раз заговорил о необходимости создания «генерального штаба» революции, о централизации коллективных усилий. Он считал, что именно руководство ИСП и ВКТ повинно в поражении туринских рабочих, потому что ровным счетом ничего не было сделано для их поддержки в других регионах и перерастания всеобщей забастовки в общенациональную. Центр ответил, через миланскую газету «Аванти!», обвинениями редакции «Нового порядка» в безответственности и волюнтаризме при самовольном инициировании забастовки без согласования с партийным и профсоюзным руководством. «Совет» из Неаполя был настроен в этот раз более примирительно, стараясь, как всегда, представлять своим читателям объективный и взвешенный обзор, основанный на точке зрения ортодоксального марксизма. Признавая важнейшую роль всеобщей забастовки в Пьемонте, они подчеркивали, что партийное руководство было просто обязано обратить внимание на столь масштабный процесс, пока он еще был на стадии созревания. Поднять народ по всей стране было бы тогда вполне возможно. Поэтому на центральных органах партии лежит гораздо более значительная вина за бездействие, чем на туринских товарищах за их наивную инициативу. В то же время нельзя и в этот раз обойти вниманием серьезные методические ошибки редакции «Нового порядка», при всей симпатии к ее мужественной борьбе. Единственным поводом для забастовки стал вопрос о легитимности фабзавкомов и роли рабочего контроля над производством и распределением продукции. Рабочий контроль, объяснял Бордига, не нужен, если у пролетариата нет политической власти над населением страны, в первую очередь над классом эксплуататоров. Вне этого контекста рабочий контроль сам по себе не играет никакой роли в коммунистическом процессе обобществления производства. Буржуазное государство вполне может в будущем согласиться с предоставлением фабзавкомам права на рабочий контроль, на участие пролетариата в управлении процессами повышения доходности отдельных предприятий. «Новый порядок» в Турине почему-то до сих пор считает рабочий контроль целью борьбы рабочего класса, его главным грядущим завоеванием, которое автоматически станет залогом необратимого поворота общества к коммунизму. Эта глубоко ошибочная позиция, конечно, обусловлена стремительным индустриальным развитием Пьемонта, заставляющим местных коммунистов переоценивать роль местных автомобилестроителей как авангарда рабочего движения, их реальную готовность стать, немедленно и сейчас, катализатором исторических изменений в обществе. Этим вредоносным иллюзиям способствует близорукая пропаганда «Нового порядка». Задача партии, считал «Совет», заключалась в том, чтобы использовать это мощное стачечное движение в верном направлении, для достижения общих целей. Поэтому, если рабочие Пьемонта чувствуют уже сейчас, что готовы к решительной борьбе, то именно на центральных органах итальянского пролетариата лежит обязанность ускорить подготовку успешного восстания во всех остальных регионах Апеннинского полуострова, в то же время избегая напрасной траты передовых сил в Турине и других развитых областях промышленного Севера, обреченных на массовый провал, как в последнем случае.

К этой оживленной полемике по-своему прислушивался крупнейший отраслевой профсоюз – Итальянская федерация рабочих-металлистов, FIOM. Ради достижения более справедливого и прочного согласия между классами в той шаткой обстановке, по их словам, лидеры профсоюза составили текст типового меморандума с требованиями повышения зарплат рабочих на сорок процентов в связи с ростом цен на товары широкого потребления. В отличие от ИСП этот профсоюз действовал централизованно и слаженно, и профгрупорги по всей стране практически одновременно начали подавать такие меморандумы на рассмотрение руководству предприятий металлургической отрасли. Промышленники через Конфиндустрию попросили профсоюз дать им месяц на обдумывание этой инициативы. Профсоюз согласился. Начался затяжной период переговоров. Позиция промышленников заключалась в том, что они не имели возможности рассчитывать уровень заработной платы исходя из прожиточного минимума или зарплат в других отраслях. Они ссылались на текущее состояние металлургической промышленности и финансовый кризис. Профсоюз не верил и требовал убедительных доказательств. Тем временем действительное повышение цен на хлеб и другие товары первой необходимости, а также неспособность Нитти адекватно реагировать на волнения рабочих, повлекли за собой смену правительства. Король Виктор Эммануил III призвал возглавить кабинет Джиованни Джолитти, романтического героя буржуазии и ближайшего друга Аньелли, можно сказать, его ментора. Инженер Бордига считал этого человека самым опасным врагом пролетарской революции из стана итальянской буржуазии, хотя бы в силу того, что тот был гораздо опытнее и проницательнее не только Нитти и короля, но и промышленников из Конфиндустрии, добивавшихся кровавой расправы над участниками движения захватов фабрик. Джолитти, точно так же, как и Бордига, прекрасно сознавал, насколько беззубыми являются идеи о фабричных советах и рабочем контроле, как ничтожно мала их угроза как правящему классу, так и частной собственности. Поэтому, когда Аньелли примчался в Рим уже на третий день после назначения нового премьера, чтобы излить на него поток сетований и жалоб на собственную рабочую силу, Джолитти миролюбиво, но с лукавой улыбкой ответил ему: «Так что же, друг мой, прикажешь и впрямь палить из пушек по твоему заводу?» Аньелли смешался. Джолитти посоветовал ему взять отпуск и переждать знойный июль на каком-нибудь из морских курортов, входивших тогда в моду, пообещав уладить все мирным путем. В самом деле, вскоре стволы гаубиц, нацеленных полицейским режимом Нитти на бастионы рабочего класса, были зачехлены и расчеты вернулись по казармам. Самоуправление, вскоре налаженное советами в захваченных цехах, ничуть не тревожило Джолитти, остававшегося глухим к кровожадным призывам крупных промышленников, когда захват фабрик рабочими советами продолжился.

* * *

Антонио Грамши тогда испытывал чувства, близкие к полной и самозабвенной эйфории. В вышедшем в эти дни очередном номере «Нового порядка» он мечтательно писал о достижениях туринской группы ИСП буквально такими словами: «Рождение фабричных рабочих советов знаменует собой грандиозное историческое событие, подлинное начало новой эры в истории человеческого рода». Далее он увлеченно описывал промышленный рай будущего: «Как сегодня в совете крупного машиностроительного цеха работники одной профессии объединяются с рабочими всех других профессий, так и на мировом уровне английский уголь и русская нефть, зерно из Сибири и сера из Сицилии, рис из Верчелли и древесина из Штирии <…> сольются в единый живой организм под управлением международной администрации, которая будет заведовать всеми богатствами земного шара от имени всего человечества. В этом смысле рабочий совет является первой клеточкой исторической эволюции, чьей кульминацией станет Коммунистический Интернационал, который будет представлять собой уже не политическую организацию революционного пролетариата, но орган полной реорганизации глобальной экономики, а следовательно, и всего бытия человечества». Кстати, в самом Коминтерне довольно внимательно следили за полемикой в рядах итальянских социалистов и уже определились с симпатиями и односторонней поддержкой – ставка большевиков была сделана именно на туринскую фракцию. Тем не менее Ленину в тот раз понравилась не только восторженная статья Грамши. Его немало заинтересовали и опубликованные в ответ на нее отрезвляющие тезисы неаполитанской фракции, где говорилось, в частности, что без установления диктатуры пролетариата рабочие советы представляют собой, ни много ни мало, прямую и серьезную угрозу для революции, служа примирению между классами и интеграции пролетариата в систему капитализма. В этих тезисах содержалась едкая начинка из самого непримиримого антидемократизма, звучавшего с марксистской точки зрения чуть ли не принципиальнее самого Ленина периода «Государства и революции», где тот выдвинул формулу демократического централизма. Кроме того, Ленин считал участие партии революционного пролетариата в дебатах и борьбе на парламентской трибуне обязательным. Он, конечно, сходился с Бордигой в том, что парламент является реакционным учреждением, но в то же время считал большинство рабочего класса слишком темным, неразвитым и забитым для более радикальной политики. От парламентаризма отказываться было нельзя именно из-за демократических иллюзий несознательных масс. С другой стороны, он полностью поддерживал Бордигу во внутрипартийной борьбе с реформистами, возглавляемыми Турати. Узнав, что Бордига не был включен ИСП в список участников второго конгресса Коминтерна, Ленин попросил Хеллера-Кьярини, неофициального представителя большевистской Москвы в Италии, лично заняться организацией визита непримиримого неаполитанца в Россию. Инженер Бордига не попал в спецпоезд, в котором добирались до России лидеры ИСП, Серрати и Бомбаччи, и руководитель профсоюза ВКТ Д'Арагона со своими приближенными. Его путь был долгим и кружным – через Германию, Скандинавию и Эстонию до революционного Петрограда, красивого города, чем-то неуловимо напомнившего делегатам родную Италию. Необыкновенное впечатление производил, конечно, сам Ленин. Несмотря на восторги мировой толпы, лидер большевиков работал не покладая рук, умел уважительно и аргументированно спорить, много шутил. Он прекрасно владел международной ситуацией и в своем докладе приводил убедительные свидетельства в пользу собственной теории империализма. Малочисленная плутократическая элита уже действительно обладала неограниченной властью над большей частью мировых ресурсов, в основном при помощи финансового капитала, и борьба с ней требовала аналитической ясности революционного авангарда и сплоченных усилий всего международного класса трудящихся. Доклад Ленина о положении в мире вызвал единодушную реакцию среди делегатов, все присутствующие ощущали боевой настрой и решимость по возвращении немедленно приступить к делу формирования в своих странах коммунистических партий, призванных расшатать правящий режим мировой буржуазии. После этого доклада состоялся переезд в Москву, где исполком во главе с Зиновьевым поручил Бордиге выступить содокладчиком Бухарина по теме парламентаризма. В позолоченном, византийском Георгиевском зале московского Кремля эти выступавшие друг за другом агитаторы представляли собой словно бы две стороны одного рубля – орел и решку, тезис и антитезис. Бухарин, чье выступление веско поддержали Троцкий, Зиновьев, а в итоге и сам Ленин, в очередной раз призвал передовых коммунистов не отказываться от достижений демократии, использовать свободу слова и печати в своих целях, просвещать инертные массы с трибун парламента, если представится такая возможность, участвовать в избирательных кампаниях, чтобы наглядно раскрывать их обман. Он, как всегда, приводил в пример действия большевиков в Государственной думе и выступления Либкнехта в Рейхстаге. Амадео Бордига в ответной речи, конечно же, возражал и делал это очень красноречиво.

Он начал со своего основополагающего постулата: никакого политического равенства в отсутствие равенства экономического нет и быть не может, это фикция, это целенаправленное одурачивание масс. Демократия – не что иное, как организованное насилие существующей власти, способное на индивидуальные преследования и массовое кровопролитие в любой данный момент. Поэтому главный общественный выбор нашего времени заключается как раз в выборе между аппаратом демократического государства и диктатурой пролетариата. Значит, отказ от парламентаризма и массовый бойкот выборов в развитых странах Западной Европы и Северной Америки обладают первостепенным значением – систему представительной демократии и парламент, как ее олицетворение, необходимо уничтожить сразу, задолго до разрушения административно-правительственной машины государства или даже института частной собственности, в самую что ни на есть первую очередь! Коммунистическое движение в западных странах, искушенных столетиями демократической мистификации, просто обязано принять наиболее прямолинейную из всех возможных тактик. Необходимо сорвать маску демократии с уродливого лица колоссального экономического неравенства, так и только так эксплуатируемые массы смогут сбросить со своей шеи ярмо, навешенное горсткой эксплуататоров. Впрочем, с другой стороны, подчеркнул итальянский оратор в заключение, он полностью согласен с товарищем Бухариным в том, что даже такой принципиальный вопрос не должен становиться помехой для объединения усилий международного коммунистического движения. «Если Коминтерн решит, что коммунисты должны участвовать в парламентской деятельности, – сказал Бордига, и голос его дрогнул, – мы подчинимся этому решению». Зал недоуменно молчал. Президиум совещался вполголоса не более минуты. В наступившей затем гробовой тишине слово взял Ленин. «Товарищ Бордига, – сказал он, – хотел защитить здесь точку зрения итальянских марксистов». Притихший зал оживился под гипнотическим воздействием его спокойного, уверенного голоса. Он говорил недолго, но емко. Да, условия России отличались от условий Западной Европы. Тем не менее и Россия пережила краткий период буржуазной демократии. Большевики в тот самый период осознанно и активно агитировали за выборы в Учредительное собрание, потому что, в отличие от Бордиги и его товарищей, они учитывали мнения отсталых масс и хотели на деле доказать им, что парламент не считается и никогда не будет считаться с ними. Ленин полагал, что большевикам это вполне удалось. Данный вынужденный маневр стал одним из залогов победы пролетарской революции.

Даже перед столь абсолютным выражением неприятия своей линии мировым движением Бордига не смог промолчать и на этот раз и взял ответное слово. Вкратце, он признал, что комментарии товарища Ленина вызывают огромный интерес для общей марксистской тактики и лично он, инженер Бордига, не возьмется сейчас за сколько-нибудь углубленное обсуждение этих вопросов. Как показали события в России, различные негативные эксцессы в работе парламента и связанные с ними правительственные кризисы в самом деле могут напрямую влиять на созревание революционной ситуации. Нет, он не будет возражать, если Коминтерн примет по итогам этого конгресса резолюцию о необходимости участия коммунистов в фарсовых механизмах избирательной системы. Но он повторит сейчас, как будет неизменно повторять годы и десятилетия спустя, что никогда ни одна парламентская инициатива не сможет привести к революционному действию против капитализма.

Амадео Бордига выступал на этом конгрессе один против всех, но посыл его речи был настолько мощным, что в итоговой резолюции была отражена озвученная в Георгиевском зале двойственность, во всем схожая с двумя головами одного орла или с обеими сторонами подкинутого в воздух рубля. Парламент был назван «орудием лжи, обмана и насилия», но в то же время перед мировым коммунистическим движением была поставлена задача «вырвать парламент из рук господствующего класса», чтобы «сломать и уничтожить» его аппарат и создать на его месте органы пролетарской власти – рабочие советы. Разобравшись таким образом со сложнейшим вопросом парламентаризма, конгресс приступил к разработке устава и формальных условий приема в Коммунистический Интернационал. Бордига был невероятно воодушевлен, когда к изначальным двадцати условиям Ленин добавил еще одно, проект которого он набрасывал в перерыве между сессиями, полулежа на ступеньках трибуны Андреевского зала. Ленин настаивал на пересмотре всех старых партийных программ в духе постановлений Коминтерна. Это условие было принято за пятнадцатым номером как обязательное для всех кандидатов. Оно обладало жизненно важным значением для итальянских коммунистов, состоявших в ИСП, чье руководство упорно цеплялось за старую социал-демократическую программу, принятую в Генуе еще в прошлом веке. Выполнение условий Коминтерна таким образом становилось «дорожной картой» для активистов, участвовавших в создании коммунистических партий в отдельных странах. Революционное движение было тогда на подъеме, и опыт работы советов в первые годы после Октябрьской революции пользовался настолько широкими симпатиями, что преодолевались вековые разногласия. В ходе захвата металлообрабатывающих и машиностроительных заводов и фабрик в Италии коммунисты, анархисты и революционные синдикалисты формировали советы и вели вооруженную борьбу против своего государства плечом к плечу. В то же время к Коминтерну и к входившим в него партиям теперь спешило примазаться в собственных корыстных целях огромное количество политических карьеристов от социал-демократии, правых реформистов, сторонников межклассового примирения и сосуществования при капитализме. Принятие разработанных конгрессом условий сигнализировало о взятом коммунистами курсе на решительное отмежевание от подобного массового балласта. Ведь, помимо прочего, главной причиной поражения советской власти в Венгрии было названо именно сотрудничество коммунистов с социал-демократией. Итальянская делегация единогласно решила по возвращении на родину начать работу над выводом сознательного коммунистического большинства из ИСП в полном соответствии с формулировками двадцати одного условия Коминтерна. Речи об исключении реформистов из партии, как во времена съезда в Болонье, уже идти не могло, было слишком поздно.

* * *

За время пребывания делегации в Москве и Петрограде ситуация в Италии претерпела драматические изменения, причем центр тяжести сместился в Ломбардию. Конфиндустрия снова собралась в Милане, специально для разбора меморандума о повышении зарплат, разосланного профсоюзом металлистов. Вновь немало раздраженных слов прозвучало в адрес бездействующего правительства и высказано пожеланий о более сильном государстве, способном навести, наконец, должный порядок. К требованиям рабочих, несмотря на их относительную скромность, отнеслись как к пресловутому пальцу для откусывания, за которым неминуемо последует жадное пожирание всей руки. Бешеные прибыли в военные годы, на которые ссылались профкомы, считались чем-то самим собой разумеющимся. По итогам совещания, в качестве официального ответа на меморандум, была принята резолюция, в которой выражалось разочарование инициативой профсоюза и приводились всевозможные, откровенно надуманные поводы для отклонения требований – конкуренция на мировом рынке, дефицит сырья, низкий спрос на продукцию, налоговое бремя, ограничения кредитной линии. Перечисляя все эти общие места практики предпринимательства, рабочих откровенно водили за нос. Разочарованные профсоюзы не были готовы к каким-либо решительным мерам, но глухое возмущение нарастало. Вскоре промышленники заметили значительное снижение производительности, хотя при этом никаких актов саботажа зарегистрировано не было. Сначала в цехах «Альфа-Ромео», затем на других миланских фабриках работники вдруг, как по команде, не на шутку озаботились строгим соблюдением всех норм, предписаний и бюрократических процедур своих компаний – от соблюдения техники безопасности до поддержания рабочих мест в чистоте. Так появилась знаменитая «итальянская забастовка». Вместо того, чтобы споро трудиться на конвейере, как обычно, рабочие подолгу копались в станках, строго выполняя излишние и бесполезные условия всевозможных регламентов. Нормы прибыли миланских машиностроителей резко упали.

Никола Ромео стал первым, кто решился на локаут. У него просто лопнуло терпение, и он в одночасье распорядился закрыть заводские ворота без каких-либо консультаций с коллегами по Конфиндустрии. Когда ему телефонировал мэр Милана, уговаривая передумать, он просто-напросто повесил трубку. Резервная армия труда в агломерации Большого Милана была огромной, это правда, и нанять штрейкбрехеров из безработных, скорее всего, не составило бы труда. Но когда Ромео принимал решение выбросить собственных рабочих на улицу, захлопнув перед ними ворота, он никак не ожидал, что они придут на завод всей толпой, разломают ворота и как ни в чем не бывало займут свои рабочие места. Поначалу он планировал отбить свой завод силой при помощи частной охраны на следующий день. Но, к его удивлению, рабочие остались там ночевать. Их жены и сестры, пожилые родители и дети целый день сновали туда-сюда, принося им еду, гигиенические принадлежности, сменное белье. Ночью рабочие выставили вокруг цеховых зданий групповые караулы, вооруженные арматурой и топорами. На следующее утро выяснилось, что за спиной рабочих стоял профсоюз металлистов – по стране начали развозить пачки свежих, еще пахнувших типографской краской листовок с призывами следовать примеру коллектива фабрики «Альфа-Ромео». У Николы Ромео засосало под ложечкой, когда он понял, какую лавинообразную реакцию спровоцировал под наплывом эмоций. Сейчас он искренне сожалел, что невнимательно слушал разъяснения Аньелли и других туринских предпринимателей о феномене захвата фабричных цехов. Профсоюз, помимо прочего, призывал внутренние комиссии цеховых старост обеспечить контроль за дисциплиной и обеспечением должного порядка всех производственных операций. Профкомы, очевидно, заподозрили, что попытка закрытия этой компании в Милане была лишь первой ласточкой общенационального локаута, задуманного на последнем собрании Конфиндустрии, и нанесли превентивный удар. Волна захвата предприятий шумно прокатилась по всему Милану и выплеснулась на Рим. Внутренние комиссии организовали посменный выход рабочих с предприятия для приема пищи и отдыха. В занятых цехах были введены ограничения на алкоголь – не более полулитра вина на человека за ужином. Все производственное оборудование и сейфы с выручкой были взяты под надежную охрану красной гвардии. Между предприятиями курсировала отлаженная курьерская служба. На захваченных фабриках по всей стране воцарился невиданный доселе порядок. На них в привычном порядке трудилось до полумиллиона итальянских рабочих. У фабричных ворот теперь круглосуточно дежурили пулеметчики Красной гвардии. Как писал Антонио Грамши, каждое из захваченных рабочими предприятий стало «маленькой пролетарской республикой».

Всеобщая конфедерация труда, заключившая альянс с ИСП, созвала внеочередной съезд в Милане в первых числах сентября, в самый разгар движения, когда захваченные фабрики выходили на привычный уровень, вырабатывая уже до семидесяти процентов от довоенных норм производительности. Местом проведения была выбрана трапезная бывшего доминиканского монастыря Пресвятой Богоматери Милости, украшенная линялыми фресками эпохи Раннего Возрождения. Помимо металлургов на съезд Конфедерации прибыли рабочие текстильной, кожевенной, электроэнергетической и химической промышленности, газовики, железнодорожники, почтальоны, строители, печатники, телефонисты, грузчики, землепашцы, рыболовы, словом, представители практически всех отраслей экономики королевства. Но в центре всеобщего внимания, конечно, оставалась металлургия. Первым выступил глава профсоюза металлистов, социалист Бруно Буоцци. В своем докладе он подробно отчитался об истоках, ходе и текущем статусе конфликта между рабочими и хозяевами предприятий металлургической отрасли. В офисах захваченных фабрик была обнаружена документация с планами контрмер: бойкота забастовок и целенаправленных сокращений персонала. Поэтому в число требований был включен контроль внутренних комиссий над всеми решениями об увольнении рабочих. Он призвал всех коллег к терпению и дисциплине, потому что ситуация зашла слишком далеко, чтобы отступать и освобождать захваченные фабрики. Участники съезда вставали с мест, отвечая лидеру металлистов шквалом рукоплесканий. За ним слово взял председатель Д'Арагона, недавно вернувшийся с конгресса из России, где ВКТ присоединилась к красному Межсовпрофу[15]. Он кратко обрисовал три возможных сценария дальнейшего развития конфликта. В первом случае ВКТ могла сконцентрировать все усилия на предприятиях металлургической отрасли, добиваясь удовлетворения требований о рабочем контроле и признании особых прав внутренних комиссий. Во втором – ВКТ могла бы мобилизовать входившие в нее профсоюзы всех прочих отраслей, с выдвижением аналогичных требований, чтобы расширить протестное движение. Вовлечение множества других сторон в конфликт металлистов с их компаниями могло способствовать ускорению его положительного разрешения. Третий сценарий предполагал, что движение захвата фабрик являлось лишь начальным этапом восстания рабочего класса, нацеленного на обобществление средств производства и введение в Италии режима советской республики. Он сухо отметил, что руководство ВКТ будет придерживаться того варианта, за который выскажется большинство Национального совета.

Рабочий класс Турина был представлен Анджело Таской и Пальмиро Тольятти из редакции «Нового порядка». Таска решительно высказался против ограничения протестного движения одной лишь металлургической промышленностью. Да, он не верил, что Конфиндустрия согласует рабочий контроль, слишком много уже копий было сломано в Турине вокруг этого вопроса. Промышленники неоднократно заявляли, что не потерпят двоевластия в фабричном цеху. Что ж, в таком случае задача заключается в передаче власти в этом самом цеху в единые руки – внутренним комиссиям или фабзавкомам. В заключение он обратился к Национальному совету ВКТ с просьбой поддержать расширение протестного движения рабочих с охватом наибольшего возможного количества других отраслей. После него выступал Альберто Арджентьери, максималист из Пистойи. Он привел красноречивые примеры, свидетельствовавшие, на его взгляд, о перетекании конфликта в политическое русло. Уже сегодня революционные силы в некоторых регионах достигли существенного перевеса. На отдельных предприятиях налажено поточное производство огнестрельного оружия и боеприпасов для нужд Красной гвардии, которая ежедневно доказывает свою эффективность в противостоянии с буржуазной реакцией. Самые боеспособные коллективы пролетариата, такие, например, как фабзавкомы в Турине, вполне готовы, по его мнению, к вооруженному восстанию, которое должно завершиться объявлением в Италии советской власти. Ему отвечал Пальмиро Тольятти, тогда еще худосочный, хрупкий юноша с безукоризненными манерами и вдумчивым взглядом. Он напомнил об уроках предыдущей забастовки из-за объявления летнего времени в Пьемонте, обо всех упреках и обвинениях в волюнтаризме и самоуправстве, сыпавшихся со стороны центрального руководства ВКТ и ИСП в адрес редакции «Нового порядка». Он призвал к осторожности на текущей стадии обострения гражданского конфликта в стране. Правительство Джолитти соблюдает нейтралитет, но в Пьемонт продолжают прибывать свежие армейские подкрепления из Сардинии, укомплектованные головорезами из горских кланов. Если туринский пролетариат восстанет завтра с оружием в руках и опять не будет поддержан рабочими всей страны, Турин попросту утопят в крови. Каждый из участников съезда в этот момент вспомнил о бравых проходах солдатни под строевые песни по улицам своих городков, представил, как поведут себя товарищи под перекрестным пулеметным огнем.

Уже к вечеру стало ясно, что большинство склоняется ко второму сценарию, предложенному Д'Арагоной, как к золотой середине. Химики и текстильщики, рабочие электроэнергетического и транспортного секторов в своих выступлениях выражали горячую солидарность с металлистами и гарантировали от лица своих коллективов, что предпримут любые действия в их поддержку, которые будут продиктованы обстоятельствами и профсоюзным руководством. Нельзя сказать, чтобы Д'Арагона был разочарован такими результатами. Умелый оратор, отлично владеющий обстановкой и состоянием душ, он неуклонно подводил инертные массы к решению, которое считал самым практичным и разумным. Само собой, он произнес теперь более пространную речь о том, что движение больше не ограничивается требованием повышения зарплат, что теперь целью являются рабочий контроль, самоуправление, а в перспективе – обобществление средств производства, национализация производственных мощностей. Он пообещал, что соответствующие требования будут выдвинуты всеми профсоюзами Конфедерации во всех отраслях и регионах Италии. Здесь он сделал небольшую паузу и выдвинул предложение полностью поручить руководство протестным движением ВКТ, «поскольку рабочий контроль над фабриками является чисто экономическим, профсоюзным вопросом». Выступавший вслед за ним секретарь ИСП Эджидио Дженнари заявил, что не согласен с характеристикой движения захвата фабрик как чисто экономического. В Италии перед лицом организованного наступления промышленников на права и завоевания рабочего класса сложилась революционная ситуация. Он предложил, чтобы движение возглавила ИСП для перехода к открытой политической борьбе, не отказываясь, разумеется, от пакта с ВКТ, в зависимости от решения большинства Национального совета. После него слово взяли депутаты парламента от ИСП Модильяни и Донати. Подчеркнув примиренческий, реформистский подход ВКТ к движению, они напомнили Д'Арагоне про обязательства перед Коммунистическим Интернационалом, принятые партией в Москве, не говоря уже о стратегической программе, утвержденной на съезде в Болонье. Они заверили, что если делегаты съезда выберут политическую борьбу под руководством ИСП, то парламентская фракция партии будет, как всегда, выполнять всю требуемую работу в логове классового врага. Таска и Тольятти присоединились к инициативе партийного руководства. На голосование были вынесены две разные повестки дня. Около шестисот тысяч голосов было отдано делегатами, голосовавшими по императивным мандатам, предложению ВКТ, и чуть больше четырехсот тысяч – инициативе секретаря ИСП. Дженнари, узнав об итогах голосования, от лица партии призвал рабочих сплотиться вокруг своих профсоюзов и заверил Д'Арагону, что ИСП останется верной своему пакту с ВКТ, но оставляет за собой право перехватить инициативу и возглавить движение в случае изменения политической ситуации. Д'Арагоне, одержавшему очередную убедительную победу, большего и не надо было, ему осталось лишь поблагодарить руководителей ИСП за поддержку. В конце того же дня максимальное удовлетворение итогами съезда было выражено и на собрании парламентской фракции ИСП. Турати предложил инициировать специальный созыв Палаты депутатов для изучения ситуации в преддверии открытия сессии Сената для скорейшего законодательного оформления профсоюзных требований. Предложение было принято единогласно.

В это время на улицах Турина, Генуи и Милана уже лилась кровь и в перестрелках между рабочими дружинами и силами правопорядка гибли люди. В Болонье бои шли между красной гвардией и фашистскими группировками, первыми начавшими здесь поджоги социалистических учреждений, народных домов, штаб-квартир профсоюзов. Именно в округе Болоньи и Феррары, как нигде, фашистскую реакцию подпитывали агрессивные настроения местных фермеров, вчерашних крестьян, вроде тех, кого в России нынче звали кулаками, не так давно выкупивших землю по мелким участкам у крупных латифундистов. Социалистическая администрация этих округов придерживалась очень жесткой и агрессивной фискальной политики в отношении новых мелких собственников, вынуждая их раскошеливаться на общественные нужды. Захват промышленных предприятий рабочими напугал их, а когда им показалось, что батраки собираются то ли спалить, то ли занять несколько сыроварен и ферм, они развязали кампанию беспрецедентного насилия, призвав на помощь безработных ветеранов, примкнувших к движению Муссолини. Зачастую это были головорезы из штурмовых отрядов «ардити», те, кто на фронте при Изонцо, не выдержав затяжной окопной войны, шли с кинжалами на прорыв вражеских заграждений из колючей проволоки, чтобы схватиться с австрийцами врукопашную. Судеб фронта или, тем более, военных и внешнеполитических задач королевства они своей отвагой, само собой, не решили, и родина не признавала за ними каких-то особых заслуг. Вот теперь они и рыскали по округе, вместе с заплатившими им лавочниками и фермерами, устраивая адресные облавы на врагов. Социалистов, выступавших сначала против вступления Италии в войну, а потом, вслед за русскими большевиками, и за революционное пораженчество, они ненавидели еще больше, чем позабывшее о них государство. Окружив дома социалистов, они вызывали их на улицу под угрозой сожжения всей семьи в доме. Если жертвы, дрогнув, выходили на улицу, их жестоко избивали и, привязав к дереву, бросали в какой-нибудь глуши, предварительно напоив касторовым маслом, чтобы они потом сутками мучились затяжными приступами поноса. А когда в красной Болонье был избран мэр из социалистической партии, все сельские банды округа протрубили общий сбор, «чтобы сорвать красную тряпку с башни Азинелли». В ходе инаугурации мэра между красной гвардией и фашистами началось массовое побоище, переросшее в перестрелку. Когда раздались первые выстрелы, а социалисты заперлись в здании мэрии, на центральной площади началась паника. Выяснилось, что средневековые ворота, служившие выходом с площади, заперты. Десять социалистов, укрывшихся во дворике ратуши, погибли от взрыва осколочной гранаты.

Черное двухлетие началось в Италии вслед за красным, но оказалось лишь прелюдией к черному двадцатилетию.

* * *

Лидеры Конфиндустрии, у которых на целый месяц была отнята их собственность, не оценили уступчивости Д'Арагоны. Они категорически отказывались принимать условие о рабочем контроле в вопросах найма и увольнения, оплачивать трудодни за период захвата фабрик и открыто заявляли о намерении выявить и наказать виновных активистов. Джолитти потратил немало усилий, чтобы убедить их в том, что урегулирование на условиях ВКТ на деле является их общей колоссальной победой над подрывными элементами. Движение захвата фабрик рабочими не могло закончиться иначе. На деле оно представляло собой лишь неизбежную временную помеху для существующего строя. Наивным рабочим и их неискушенным в реальной экономике вдохновителям стоило дать попробовать управлять предприятиями без капиталовложений, без технических специалистов, без банковских кредитов. Заключение мира между рабочими и предпринимателями на условиях ВКТ должно было стать откровенным щелчком по носу всем коммунистам Италии. Бесславный итог движения захвата фабрик стал для рабочих гораздо более эффективным курсом лечения от всех иллюзий о рабочем самоуправлении, чем запреты и полицейские дубинки. Кроме того, Джолитти считал, что стране удалось избежать реальной опасности восстания и гражданской войны.

В конце сентября в средствах массовой информации был опубликован правительственный декрет об урегулировании трудового конфликта в металлургической промышленности. Рабочие получили повышение зарплат на четыре лиры в день, шесть дней отпуска после года работы и гарантии от увольнения без объяснения причин после трех лет работы на предприятии.

Итоги завершившегося движения, когда рабочие уже освобождали фабрики, уступая их хозяевам, с нескрываемой горечью подвел Андреа Вильонго на страницах очередного номера «Нового порядка», вышедшего после месячного перерыва. Если перед съездом в Болонье он, как и все туринцы, шел на уступки по принципиальным вопросам ради единства партии, то теперь нерешительное поведение руководства ИСП убедило его в том, что количество партийных кадров было достигнуто в ущерб качеству. Социалисты растерялись перед лицом стихийного выступления пролетариата, они просто не знали, что делать. Андреа считал, что если бы партия взяла на себя политическое руководство движением, то захват предприятий рабочими распространился бы на все остальные отрасли, что привело бы к контролю рабочего класса над всей национальной экономикой и позволило бы саботировать любые правительственные указы. В случае достижения подобных результатов можно было и впрямь уверенно поднимать вооруженное восстание и устанавливать советскую власть. Италия могла бы уже сейчас жить как минимум по законам Венгрии периода «ста дней». Прав, тысячу раз прав был Ленин, когда призывал итальянских коммунистов на конгрессе Коминтерна решительно отмежеваться от реформистского балласта, какой бы удельной массой он ни обладал. Особенно резкой критике Андреа подверг редактора миланской газеты «Аванти!» Джачинто Серрати, который в ходе развития событий оправдывал ИСП, тиражируя всевозможные объяснения действиям ее руководителей. В ответ на обвинения ВКТ в контрреволюционной деятельности со стороны Вильонго и Лозовского, председателя Межсовпрофа из Москвы, Серрати приводил неопровержимый довод – ИСП честно пыталась взять на себя политическое руководство движением, но вынуждена была подчиниться результатам голосования Национального совета. Вся ответственность за выбор между реформизмом и революцией таким образом ложилась на рабочий класс Италии, отдавший большинство голосов Д'Арагоне. Соблюдение демократического принципа было долгом партии.