Помоги проекту - поделись книгой:
– Ты голодный?
– Ну, в принципе…
– Пойдем, я угощаю.
В пивном саду он заказывает по совету Курта свиное колено «айсбайн», сам Курт берет рагу из оленины и кувшин разливного «Бекса». Курт салютует своей кружкой трем здоровым мужикам за соседним столиком, одетым в черные кожаные шорты на помочах и тирольские шляпы с перышками. Те чинно раскланиваются с ним, приподнимая шляпы.
– Кто это?
– Партия шпинатников, местные «зеленые» активисты…
– Знаю, знаю. Они нас ненавидят, наверное, за то, что мы так лихо мясо поедаем у них на глазах?
– Нет, что ты, они у нас спокойные, на людей не кидаются, может, лет десять-пятнадцать назад была пара случаев здесь в Бранденбурге, и все. У нас же демократия, они просто пытаются доказать всем легальными средствами, через печать и избирательные кампании, преимущества шпината в качестве основной еды для нации и вида.
– Получается?
– Когда как. Недавно приезжала делегация поклонников капусты из Польши, так они пытались переубедить наших веганов, доказывая им, что лучшая еда – это капустняк. Встретились они в близлежащем лесу, и в итоге все передрались.
– И кто победил?
– А черт его знает, но наши с тех пор еще более смирные стали.
– Ну и хрен с ними. Расскажи лучше, как живешь. Он какое-то время молчит, собираясь с мыслями, потом, махнув рукой, начинает рассказывать:
– Гретхен ушла от меня к женатому мужчине. Понимаешь, мы с ней объездили пол-Европы, вслед за гастрольным обозом Sisters of Mercy, делили все – деньги, впечатления, мысли, ночлег, и я не прикасался к ней, потому что она говорила, что боится этого. Она ведь была девственницей. Я и пальцем не трогал ее, уважая ее выбор. Ее родители были против нашей дружбы, она из очень обеспеченной семьи, но она сбежала из дома со мной, как раз когда мы с тобой познакомились в Англии. А потом она ушла от меня к женатому мужчине с детьми. Она стала его любовницей, и их связь продолжается до сих пор, – он закуривает и отворачивается, но Альберт успевает заметить, как блестят его глаза. Затянувшись и поборов себя, он поворачивается и широко улыбается. – Рад тебя видеть здесь, друг мой. И горд возможностью показать тебе родной Потсдам. Но теперь твоя очередь рассказывать.
Вкратце, насколько это вообще возможно, Альберт набрасывает резюме своих похождений за последние десять лет, чисто схематично – где жил, чем занимался, через что прошел, и к чему это в итоге привело его пока, на данный момент. Курт заметно тронут.
– С одной стороны, я немного завидую тебе, знаешь, столько разных стран ты повидал и столько состояний испытал. С другой – я, конечно же, никогда бы не стал переступать определенную черту, сам понимаешь, о чем я.
– И правильно. В этой жизни есть вещи, которые точно делать не стоит никому и ни при каких обстоятельствах, и то, о чем мы говорим, занимает в этом списке одно из первых мест. Уж я-то знаю кое-что об этом. Теперь.
В автобусе он, уткнувшись в окно, мрачно наблюдает за проносящимися мимо них игрушечными пейзажами тесноватой бюргерской идиллии. Усталость, недосыпание, апатия, отсутствие настроения постепенно начинают брать верх над его осознанной волей. Дурные предчувствия и тяжелые, тоскливые мысли, всегда отдаленно маячившие лишь на заднем плане сознания, едва шевельнувшись, теперь исподволь завладевают его душой.
Альберт очнулся от полудремы, в которую его погружал ровный бег пульмановских шин по гладкому автобану. В конце концов, что это за негатив сплошной в голове. Пора завязывать со всем этим грехом уныния. Только бы добраться до конечной цели, выяснить для себя все, как есть, вернуться, и тогда можно будет начать все заново. Он сможет.
Париж встречает их красочными растяжками с приветствиями участникам Социального форума. Им даже выдают бесплатные проездные на общественный транспорт. Активисты всех мастей под отрывистые команды Айвара деловито обживают гимнастический зал общеобразовательной школы парижского предместья Ольне-су-Буа, обустраиваются на ночлег. Тренер, с руганью, уводит за собой из зала на наружное футбольное поле сборную команду старшеклассников арабско-берберского и западноафриканского происхождения. Никто не предупредил его, что помещение займет толпа антиглобалистов с Востока, а на сегодня был запланирован «мини-фут» в крытом помещении. Альберт уже уселся на столик с городским телефоном и спокойно набирает припасенный номерок. Если Курт нашел его через «Yahoo!» и «Google», то с Федяном они поддерживали связь через новые социальные сети, сначала «MySpace», потом «Livejournal». Оказывается, Федян давно получил заокеанское гражданство и уже пару лет как перебрался в качестве квалифицированного специалиста во Францию, где трудится по контракту мастером на местном заводе «Пежо-Ситроен», как раз здесь, в Ольне. Федян еще на работе, но диктует свой адрес, записав который Альберт отправляется на неспешную прогулку, чисто прошвырнуться по району и поглядеть окрестности. Это довольно зеленый пригород, конечно, здесь нет таких зарослей, как в Потсдаме, но деревьев, кажется, местами побольше, чем, например, в Мытищах. Федян обитает в районе белых девятиэтажек, не так уж сильно отличающемся от тех гетто, в которых им доводилось проживать, слоняться и бездарно убивать время в Америке. Выясняет по бумажке, где находится дом Федяна, у стайки подростков в темных олимпийках с капюшонами и белых «адиках», кучкующихся на лесенке у одного из подъездов. Один из них довольно подробно объясняет и показывает, как туда пройти. Благодарит и отчаливает. Достаточно быстро он находит нужную хату и звонит в домофон. Хозяин уже на месте.
Альберт выходит из лифта, и Федян окликает его из глубин коридора с идущим вдоль грязноватых стен рядом одинаковых темно-коричневых дверей. Из раскрытой двери на площадку льется домашний свет. Они обнимаются. Федян слегка погрузнел, раздобрел, и от него пахнет машинным маслом.
– Живешь ты одной лианой дальше Тарзана, Федян.
– А то ж!
Федян сразу же откупоривает бутылку «нового божоле», отмечая, что прибыл Альберт как раз в сезон активного распития этого винишка. На стол он вываливает из коричневых бумажных пакетов еще горячие багеты с ветчиной, зеленью и сыром, купленные в лавке на первом этаже. И начинается вечер воспоминаний. С Аней он расстался в Мексике, в Канкуне. Решил свозить ее на море, и вот она там от него ушла, исчезла, растворилась в душной мексиканской ночи. С тех пор ни слуху ни духу. Он до сих пор искренне не может понять, чем это было вызвано. Всю оставшуюся неделю он просидел в фойе отеля, ждал ее, вздрагивал при каждом звуке шагов, надеялся, что она вернется. Наутро он улетел обратно, пахал на СТО, потом на автомобилестроительных заводах, повышал квалификацию, а что делать оставалось? Жизнью во Франции очень доволен, все устраивает, все нравится. Новую семью заводить не торопится. Горького опыта пока хватило. Дальше видно будет. Родину иногда вспоминает, но особого желания возвращаться не испытывает. Он уверен в том, что там все сильно изменилось, причем не в лучшую сторону. Федян большими глотками допивает винище прямо из горлышка и достает из-под стола новый пузырь. Оказывается, у него там стоит друг на друге несколько картонных упаковок с чинными рядками бутылок «божоле» внутри. В дверь стучат. Федян спешит открыть.
– Салют, Ханиф, – говорит он. Альберт узнает входящего паренька, это он ему показывал, как пройти до этого дома.
– Мой друг детства, Альбер, – Федян кивает на меня. – С Родины приехал.
– А я его видел. Ты сегодня на большом автобусе прибыл, да? У нас еще в школе фут из-за вас отменили.
– Да, точно.
Потом они еще долго о чем-то шепчутся на площадке. Когда Ханиф уходит, Федян приносит из кухни роскошный ужин, целую утку, томленную в собственном жире.
– А ты знаешь, что Альфия живет здесь, в Париже? – отчаянно шмыгая носом и жадно отпивая из бутылки, спрашивает он.
– Впервые слышу. Я и не думал, что когда-нибудь ее повстречаю.
– Ну так вот, у тебя такой шанс есть. Я встречал ее пару раз, правда, времени посидеть, пообщаться не было. Она живет на Монмартре. Ты видел фильм «Амели»?
– Да, прикольное кино.
– Этот бар, где работала Амели, «Две мельницы» – он находится как раз под ее окнами. Каждое утро она выгуливает там, выше по склону, свою собаку.
– Ну и как у нее, все нормально?
– Да, вроде все нормально.
– Про меня не спрашивала?
– Не помню, Алик.
Он всерьез задумывается. Было время, когда он все готов был отдать, лишь бы увидеть ее еще хоть раз, хоть на мгновение, хоть издалека, хоть краешком глаза. Но если он и впрямь встретит ее сейчас, что он ей может предложить? Что она скажет ему? Никто ведь не сказал, что чувства человека важнее, чем факты его жизни.
– Я не хочу ее видеть, Федян, – наконец отвечает Альберт ему неестественно глухим голосом.
Федян, вскинув голову, удивленно таращится на него.
– Пацаны, подскажите, где здесь пятьсот двадцать второй останавливается?
– Тебе куда, Альбер? – он близоруко всматривается в лицо паренька и узнает Ханифа, все так же фланирующего по району в сумерках с парой друзей.
– Салют. Мне вообще в Париж, на Северный вокзал.
– Мы как раз туда. Знакомься – это Мусс, это Жан-Ба.
По дороге они обсуждают свои дела. У них забита стрелка с пацанами из Дефанс прямо на «Ле Аль». Мусс с жаром посвящает Жан-Ба в подробности конфликта. Некий Кристоф, их дружок из банды Северного вокзала, провожал свою телку домой после вечеринки в ночном клубе. А живет она как раз в Ла Дефанс. В ту ночь у нее во дворе был сходняк местных. Разумеется, при девушке его никто не тронул и ничего ему не сказал – пацаны есть пацаны и уличного кодекса чести придерживаются свято. Но как только он вышел из подъезда, то попал под пресс. Пинали его толпой и со всех сторон. В больницу доставили в тяжелом состоянии. Жан-Ба горячо соглашается с Муссом, что правда сегодня на их стороне.
Доехав «зайцами» до Северного вокзала, они просто подтягиваются на перекладинах массивных, в человеческий рост, турникетов, оборудованных шпалами и вращающимися плексигласовыми перегородками, протискиваются на глазах у разномастной толпы снующих туда-сюда пассажиров сквозь довольно узкое пространство наподобие пустой металлической фрамуги над автоматическими дверями и спрыгивают вниз. Наверное, Федян, с его нынешними габаритами, здесь «зайцем» не ездит, ведь он там просто не пролезет, думает Альберт. Пацаны присоединяются к довольно внушительной толпе своих приятелей – их на привокзальной площади уже собралось человек семьдесят-восемьдесят. Альберт заворачивает за угол, где в одном из местных баров его дожидается Жюль Девьен.
В Париже шестидесятых
Мы считаем уничтожение идолов самой настоятельной практикой свободы, особенно если эти идолы выступают от лица свободы.
«В середине шестидесятых мне не было и двадцати, – начал свой рассказ Жюль Девьен, протирая круглые, учительские очки. – В тот период я открыл для себя в самом центре Парижа, между Люксембургским садом и Пантеоном, сразу за Сорбонной, книжный магазин „Призрак Европы”, основанный Пьером Труайеном. Неудивительно, что мыслящее радикальное ядро будущих участников майских событий впервые познакомилось и неформально сгруппировалось именно в „Призраке”. В то время в отделах политической мысли и философии сетевых магазинов крупных книготорговцев, таких как „Жибер”, например, вы могли в лучшем случае найти очередное издание Тореза, Сартра или Альтюссера. И только в „Призраке” вам удалось бы в те годы отыскать книги самого Маркса, Бакунина, авангардную периодику „фланеров” и теоретический журнал „Неизменность” под редакцией Жан-Жака Ламарка с первыми переводами текстов Амадео Бордиги. Студенты из Латинского квартала, которым требовался первый том „Капитала” для цитирования в дипломных работах и тезисах, неизбежно попадали в „Призрак Европы”. Это было славное время. Больше всего нас, молодежь, увлекали и радовали тогда оригинальные и остроумные публикации авангардного движения фланеров-оппортунистов, с крупнозернистыми фотографиями полуобнаженных фотомоделей и смешными кадрами комиксов с искусно подделанными подписями».
Фланеров-оппортунистов тогда любили все – за их искрометный юмор и раскованные полеты фантазии. Их ироническое самоназвание объяснялось весьма просто. Наполовину в шутку, наполовину всерьез они утверждали, что целенаправленно фланируют по Сен-Жерменскому предместью в поисках великой революционной Возможности, той самой архимедовой точки опоры, при помощи которой они собирались перевернуть весь мир. От обычных людей их отличала как раз способность распознать эту Возможность и воспользоваться ею. Получив от своих восторженных почитателей моральный карт-бланш, они всякий раз весьма старательно режиссировали очередной скандал в скучающем, сытом обществе эпохи послевоенного изобилия. Впрочем, получалось все настолько элегантно, что с рук им сходило все или почти все. Лишь иногда вдруг отдавало от какой-нибудь из их веселых провокаций смрадным душком. Например, незадолго до падения Четвертой республики они призвали свою алжирскую секцию поддержать беспорядочное насилие ваххабитов против светского населения и антифранцузские погромы местных националистов. Осознав, что слегка зарвались, они объясняли потом, что главное для них – это привести инертные массы в движение, неважно как, нарушить однообразный ритм будней, а уж потом перехватить инициативу и увести массы от дурных ребят в нужном направлении, потому что идеалы добра победят, ведь не могут же они не победить, в конце концов. Всем тогда становилось понятно, что это только малоопытное представление о мире громко заявляет о себе из их луженых глоток, от переизбытка честолюбивых страстей и чисто гипотетического знания грубых и низменных реалий. Лишь самые отпетые скептики уже тогда подмечали в этих эксцессах нотки болезненной мегаломании и нарциссической безответственности.
Вместе и по отдельности они фланировали по Сен-Жерменскому предместью или сквозь османизированное Чрево Парижа, мечтая о лучезарных городах будущего и лабиринтах игровых пространств. Призраки не наступившего утра таяли в их обожженных бессонным дрейфом глазах. Открыть метрополитен после остановки последнего состава для ночных прогулок по тоннелям, предоставить прохожим доступ на крыши всех городских домов, упразднить расписания на всех вокзалах и запустить систему преднамеренно ложных объявлений, чтобы способствовать свободным блужданиям пассажиров в пространстве. В кирпичных закоулках джентрифицированных трущоб им смутно мерещилась планировка идеальных городов будущего, посильная задача для непризнанных гениев утопической архитектуры завтрашнего дня. И их всегда, как и многих других до них, предавала собственная наивная вера в возможность свободы от капитализма
Объявив всю окружающую действительность искусственно созданной иллюзией, плодом изощренного заговора господствующих элит, фланеры были одержимы поиском «реальной жизни», как некоего волшебного напитка, скрытого в труднодоступных чертогах. Как в шелковистом коконе, они жили в своем идеальном мирке, в котором они были рыцарями и отважными героями, вождями всколыхнувшихся масс, автомифологизированным авангардом искусства и политической мысли. Звеня воображаемыми шпорами, они упоенно неслись по зачарованному лесу своих галлюцинаций, попутно слагая самовосхваления и щедро сея осколки своих отражений по ветру истории, породившему с течением лет целую отару поклонников и подражателей всех пород, рас и мастей. Они в числе первых начали говорить о смерти искусства, о его замене истинной жизнью, столь же отчаянно искомой, сколь тщательно сокрытой в нашем иллюзорном мире, созданном заговором гениальных и дьявольски изобретательных мультимиллионеров. И если они признавали Кандинского отцом абстрактного самовыражения и разрушителем линейной перспективы Возрождения, то отвергали ограниченность его художественного видения евклидовой геометрией. Как на своих «промышленных» полотнах, так и в окружающей их действительности они отмечали прежде всего многомерность пространства. Если Кандинский стоял перед холстом, творя яркие пятна из потеков красок, то его последователи в абстракции, отходя от холста, превращали эти потеки в линии, а отходя еще дальше – в пестрые точки. Фланеры, дрейфуя сквозь густые туманы игрового пейзажа, удалялись от холста до тех пор, пока он сам не превращался в цветную точку на горизонте. Беккета и Роб-Грийе они считали бездарными эпигонами дадаистской идеи, Раймона Кено автором одной бесконечно пустой страницы, но при этом были настолько уверены в оригинальности собственной революционной доктрины, что сделали немало высокомерных выводов, чью комичность столь беспощадно обнажает теперь время. Те же сюрреалисты, которых они походя объявили служителями преданной революции и реформистами общества зрелища, на фоне фланеров-оппортунистов обретают, спустя без малого столетие, определенные возвышенность и благородство.
Рабочий класс фланеры-оппортунисты вполне традиционно считали коллективным мессией, которого, впрочем, надо было хорошенько выдрессировать, чтобы он как следует справился со своей исторической задачей. Например, для начала неплохо было бы отучить всех наемных трудящихся Франции… работать! Все равно в ближайшие десять лет, согласно их анализу, промышленное производство будет на сто процентов автоматизировано, и весь человеческий труд будет сведен к обслуживанию машин ограниченной кастой кибернетических специалистов. Так вот, необходимо уже сейчас принять меры к тому, чтобы в эту касту попали только нынешние менеджеры и бюрократы, а все остальные пусть начинают экстерном обучаться веселой науке безделья, фланирования и попоек. Составленный Роже Латраппом манифест назывался «Искусство лодырничать» и, по его словам, был написан для избранных умов, вместе с которыми он будет создавать новые города, когда они встретятся, подобно тому как нашли друг друга Дягилев, Пикассо и Стравинский, чтобы творить новый балет. Ко всему остальному обществу «пассивных зрителей» Латрапп применял ницшеанский термин «последние люди». Соответственно, собственную группировку он называл алхимическим экспериментом в области образа жизни «тотальных людей» будущего, высших существ. Он обещал прокатиться со своими товарищами по городам Франции железным потоком, подобно колонне Дуррути, растормошить пролетариат, погруженный в спячку выживания умеренной дозировкой ежемесячного оклада, и вручить ему кубок с зельем, пробуждающим к истинной жизни. Воспрянувшие ото сна горожане, разумеется, должны будут формировать рабочие советы в своих артелях и вводить режим прямой демократии, в соответствии с дотошными инструкциями «тотальных людей». Только после этого кавалькада Аннюйе – Латраппа покидала бы форт, чтобы мчаться все дальше, к самым дальним пределам Дикого Запада, всего известного мира, освобождать все новые племена и народы. Им мало было одного государства, как Ленину и Троцкому, признавался Латрапп, им нужен был весь мир, над которым они, впрочем, будут доминировать лишь столько, сколько сочтут разумным. Ведь после этого они непременно должны будут стать астронавтами, вдохновенно предсказывал он на страницах журнала, чтобы отправиться на звездолетах покорять неизвестные пространства, создавая всюду планетарные колонии фланеров и астероидные островки свободной личности, которую не сможет подчинить никто во Вселенной. Подход Латраппа, одобренный основателем движения Гийомом Аннюйе, со временем стал основной идеей фланеров-оппортунистов: человечество не живет настоящей жизнью, оно погружено в искусственный сон, гипноз, ведет существование зомбированных овощей. Человечество надо разбудить, и в наше время только Латрапп и Аннюйе знают как.
Однажды на одной из международных посиделок в амстердамском баре немецкий фланер пожаловался, что теории Латраппа не совсем ему понятны, что он не видит их связи с реальными перспективами. «Если все действительно бросят работать, как мы будем питаться?» – спрашивал он с прямотой, свойственной представителям его народа. В ответ Аннюйе воскликнул, что им удалось обойти самого Владимира Маяковского. Он пояснил своим озадаченным собеседникам, что во времена Маяковского любому буржуа для того, чтобы казаться умным, было достаточно заявить, что он не понимает футуризма. Фланеры-оппортунисты стали первой авангардной группой в истории, чьи многолетние члены не понимают своих собственных идей! Дискуссия тогда приняла должное направление и потекла в заданном русле. Подобно крыловской стрекозе или, скорее, цикаде Лафонтена, Аннюйе кружил над муравейником рабочего класса Франции, обещая открыть ему эзотерические тайны бытия, чтобы научить его жить по-настоящему. Правда, в отличие от прочих политических активистов, продолжавших называть себя «революционерами», Аннюйе гордо заявлял, что не пойдет лично соблазнять своими теориями французский пролетариат, что рабочие массы, поумнев в борьбе, непременно придут к нему сами, и тогда он, Аннюйе, «с радостью предоставит себя в их распоряжение». Тем не менее, вслед за своим учителем Баттанлеем из «Цивилизованного социализма», он сохранял за своей организацией роль авангарда, о чем речь пойдет чуть ниже, с той лишь оговоркой, что фланеры «не будут руководить». После знакомства с Латраппом ему стало и впрямь тесно в восьмиугольном пространстве национальной территории, и он принялся за международные дела. Например, чтобы расшатать режим Франко в соседней Испании, фланеры-оппортунисты распечатывали фотографии обнаженных француженок и переправляли их с оказией в Астуриас с подписями, что эти девушки считают настоящими мужчинами только бастующих шахтеров. В Алжире они ризографировали листовки с пламенным воззванием к местному населению. В числе прочего алжирцы первыми из арабов должны были отречься от ислама, признать права курдского народа на самоопределение и отказаться от противостояния с Израилем, потому что сионистов надо учить положительным примером. Для начала арабам предлагалось публично сжигать Коран на улицах. Воззвание особого успеха не имело, но это не обескуражило фланеров-оппортунистов. И если на родине они издалека, с безопасного расстояния, аплодировали бандам малолеток, терроризировавшим обеспеченных пенсионерок в пригородах, то на мировой арене их восторги распространялись то на перуанских футбольных фанатов, учинивших беспорядки с сотнями погибших, то на межрасовые столкновения в Лос-Анджелесе. В частности, они были уверены, что люди, грабившие винно-водочные магазины во время беспорядков в Уоттсе, делали это не для того, чтобы банально бухнуть, а из сознательного классового протеста против товарной экономики, и считали их действия первым ответом на эпоху «товарного изобилия», предвестием скорой победы коммунизма. В Китае они косвенно приветствовали события, спровоцированные «культурной революцией», как автономное движение рабоче-крестьянских масс против «бюрократического Интернационала». Аннюйе был намного проницательнее своего ментора Баттанлея из «Цивилизованного социализма» и считал восточные страны второго мира более слабым из полюсов мировой капиталистической системы. Тем не менее события в Лос-Анджелесе и Шанхае он ошибочно принимал за самоочевидные симптомы одного и того же глобального процесса, а во внутрипартийных склоках китайского политбюро словно бы воочию видел открытие второго фронта мировой революции. В отношении Вьетнама его анализ был несколько более прозорливым: при относительно низких инвестициях в экономику марионеточного южного режима Соединенные Штаты вели там одну из самых жестоких войн в истории человечества, действительно руководствуясь только территориальными соображениями будущей экспансии мирового рынка. Исключительное сопротивление народных масс, с которым они столкнулись, Аннюйе объяснял как раз их экономическим положением – в лице американского агрессора они боролись с будущей эксплуатацией своего труда международным капиталом на мировом рынке.
В принципе, весной шестьдесят восьмого в Париже все началось как раз с акции местных сторонников Северного Вьетнама. Уличные бойцы из общенационального Комитета поддержки вьетнамского народа разнесли и разогнали фотовыставку, посвященную «преступлениям Вьетконга» против южного режима, которую организовал один известный ветеран алжирской войны, бывший путчист из ОАС[7]. Его подопечные, неофашисты из молодежной организации «Запад», пообещали в ответ совершить 3 мая демонстративный проход по улице Ге-Люссака своей карательной колонны в Сорбонну, где заседал Комитет, в целях «наведения порядка». Левые активисты проявили тогда удивительную сплоченность, стратегическую дисциплину и организованность. Накануне заявленной ультраправыми карательной акции они буквально наводнили территорию Сорбонны. Сначала они натаскали на крыши зданий по всему периметру университетского городка целые груды булыжников, классического орудия пролетариата, соорудили какие-то диковинные катапульты для метания тяжелой мебели, окружили Сорбонну баррикадами из поваленных деревьев, газетных тумб, а по мере разрастания конфликта – и сожженных профессорских автомобилей. Девушки под стенами часовни деловито разливали по пустым бутылкам горючий коктейль Молотова. Когда же вместо обещанной колонны неофашистов и патриотов из бывших десантников в Сорбонну нагрянул полицейский спецназ, столкновения сразу же приобрели невиданно ожесточенный, брутальный характер. Побоища не прекращались день и ночь, в Латинском квартале через неделю насчитывалось уже до шестидесяти баррикад, и, поскольку осатаневшие полицейские кидались на всех гражданских прохожих без разбора, швыряя их лицом в асфальт, простые парижане начали целыми толпами стекаться к месту событий, чтобы поддержать мятежных студентов. В ночь с 10 на 11 мая восставшие массы отбивали атаки сил правопорядка в течение восьми часов подряд. В результате городская префектура была просто вынуждена отдать полиции приказ об отступлении. К тому времени на нескольких предприятиях столичного департамента уже были объявлены несанкционированные стачки. А спустя пару дней, чтобы выразить свою солидарность с бастующими рабочими, на улицы столицы вышло около миллиона человек, недовольных правительством Пятой республики. Францию тогда охватила спонтанная всеобщая забастовка. «Санкюлоты» из Нантера, давние поклонники фланеров-оппортунистов из студенческой среды и активные участники уличных боев, притащили их в тот день в Сорбонну, где они совместно сформировали Комитет за движение захвата капиталистической недвижимости и сразу же обклеили весь кампус листовками на некоторые из дорогих фланерам тем. Например, в одной из них объявлялось: «Бог мертв, и вы уже знаете это. Вслед за ним умерло искусство. Не дадим ему возродиться!» В другой содержался пламенный призыв: «Заменим искусство прямой демократией и самоуправлением повседневной жизни. Изгоним власть из будней!» И надо сказать, все эти яркие и красноречивые листовки из Сорбонны оказали значительное влияние на все движение мая-июня шестьдесят восьмого года во Франции. Отыскав в студенческом брожении свою знаменитую Возможность, фланеры и их единомышленники из Комитета создали игровую обстановку, увлеченно изображая орган революционной власти. В одном из первых декретов они постановили снос часовни и высылку в Ватикан «грязных останков кардинала Ришелье, негодяя, создавшего абсолютистское государство». На следующий день, договорившись с примкнувшими к забастовке рабочими «Современной типографии Парижа», они тиснули огромным тиражом программу-минимум Комитета санкюлотов-фланеров. Надо сказать, что она пришлась по душе многим на крайне левом фланге. В ней, конечно, старательно ни слова не говорилось о коммунизме, но при этом утверждалось, что товарная экономика и наемный труд будут преодолены в некоей «тотальной демократии» ближайшего будущего. Главными органами вдохновлявшей их «тотальной демократии» были объявлены рабочие советы, которые должны были получить абсолютную власть. Этот центральный тезис был безоговорочно заимствован Аннюйе у своих давних соратников из «Цивилизованного социализма». К тому времени он уже давно порвал с ними, но не отрекся от главного вывода их двадцатилетних теоретических исследований, и это нашло отражение в майских листовках, распространявшихся тогда по всей Франции. Программа-минимум Комитета была объявлена окончательным революционным проектом человечества, истиной в последней инстанции, а любое противоречие ей следовало считать происками контрреволюции. Аннюйе объявил начавшийся в мае процесс спонтанного захвата учреждений, зданий и предприятий Судным днем финального преобразования мира. Формирование рабочих и квартальных советов само по себе должно было стать гарантией неизбежного разрушения капиталистической системы. Он действительно искренне верил – это был один из немногих моментов в его игре, к которым он относился вполне серьезно. Фланеры очень увлеченно придумывали и вводили в Сорбонне различные правила «прямой демократии», отражавшие их представления об идеальном общественном устройстве. Например, общее собрание должно было каждый день выбирать членов Комитета за движение захвата капиталистической недвижимости с правом их отзыва. И хотя каждый день переизбирали примерно одних и тех же людей, не обошлось без казусов. Комитету ежедневно приходилось разоблачать самозваных «координаторов», якобы назначенных им же, причем один из них даже умудрился объявить сам Комитет распущенным, вызвав шумные споры с потасовкой в университетском дворике. Шестнадцатого мая тринадцать из пятнадцати избранных новых членов куда-то пропали из Сорбонны, взвалив весь груз ответственности за решение стратегических вопросов бастующей Франции на двух санкюлотов. Два раза, когда Комитет организовывал марши солидарности с рабочими «Рено», в их отсутствие созывались альтернативные «общие собрания», организованные троцкистскими и маоистскими группами, стремившимися перехватить инициативу и влияние в Сорбонне у блока санкюлотов и фланеров. Впрочем, по возвращении участников маршей, все подобные собрания, оказываясь перед лицом подавляющего численного преимущества, неизменно разбегались. К тому времени привлеченные социальным экспериментом, в Сорбонну начали стекаться представители Комитетов действия из захваченных бастующими рабочими предприятий. Действительность словно бы подыгрывала Аннюйе, было отчего запутаться даже такому умному человеку. К бастующим рабочим авиационного завода по производству «Каравелл», изгнавшим менеджмент из цехов, вскоре присоединились рабочие «Ситроена», «Рено», «Пежо», предприятий многих других отраслей. Когда забастовка стала общенациональной, экономика Франции оказалась парализованной.
Тем временем фланеры, когда им так и не удалось убедить общее собрание в Сорбонне проголосовать за свою программу-минимум о немедленном провозглашении вооруженной борьбы за тотальную демократию рабочих советов, распустили свой Комитет и перебазировались в «Современную типографию Парижа». Верно оценив растущую роль коммуникаций в обществе потребления, они старались, пользуясь подвернувшейся возможностью, максимально увеличить количество своей печатной продукции. Они издавали все новые манифесты и воззвания тиражами по двести тысяч экземпляров, торопясь как можно рельефнее запечатлеть себя в истории. Речь в них по-прежнему шла о все тех же рабочих советах, прямой демократии и прочих, превращавшихся в догму, постулатах, усвоенных Аннюйе в «Цивилизованном социализме».
– Вторым по значимости после Сорбонны центром движения стало здание университета Новая Сорбонна, известное в народе под названием Сансье, – Жюль вновь водрузил очки на переносицу и, полуобернувшись к официанту, жестом заказал еще по бокалу «божоле нуво». – Большую часть мая и июня того года я провел именно там.
Во вторник, двадцать первого мая, в Сансье был сформирован Комитет действия, в который вошли студенты, рабочие и интеллектуалы из леворадикальных группировок, ранее перезнакомившиеся в «Призраке Европы». Рабочие с фабрик «Ситроена», которые сначала приходили в Сорбонну, а потом в Сансье, специально для того, чтобы принять участие в политических дискуссиях, красноречиво рассказывали на общих собраниях о полицейских мерах фабричного руководства, бессилии профсоюзов и боевом духе рабочих. Изначально главной целью Комитета действия, созданного в Сансье, была именно координация со стачкомом «Ситроена». Уже в шесть утра, на следующий день после формирования Комитета, его участники дежурили у ворот «Ситроена», где раздавали рабочим напечатанные накануне яркие листовки. Не мудрствуя лукаво, авторы листовок повторяли вслед за фланерами призывы к захвату фабрики для установления режима рабочего контроля и самоуправления. Примечательно, что активистов от фабричных ворот гоняли тогда не охранники, нанятые руководством компаний, а члены профсоюзов. Это словно подчеркивало основную линию противостояния между революцией и реформизмом, исподволь сменившую собой конфликт уличного бунта и государственной власти.
По мере распространения всеобщей забастовки Комитет действия из Сансье эволюционировал в Межотраслевой совет французских предприятий. Работники сети общественного транспорта RATP заявили на одном из собраний, что борьба обязательно должна привести к переходу контроля над экономической деятельностью от капиталистического государства в руки самих рабочих. Мы с Пьером предложили им не медлить и уже сейчас начать вводить бесплатный проезд на всех видах транспорта, особенно для участников движения. Они обещали попробовать. Однажды ночью кто-то написал красной краской на стене здания: «Нельзя больше спать, когда внезапно раскрылись глаза». Это граффити очень точно передавало дух тех майских дней. На улицах царила атмосфера братства, словно бы созданного невероятной вспышкой психической энергии. Люди оживленно обсуждали друг с другом самые главные вопросы мироустройства, и им реально казалось, что они способны на них влиять, участвовать в общем деле, что их жизнь отныне приобрела совсем другой смысл. Если у кого-то появлялась какая-то здравая идея, требовавшая участия сотен человек, то набрать необходимое количество добровольцев из первых встречных не составляло труда. Мы тоже пытались разумно вмешаться в происходящее. И Пьер Труайен, и я, и все наши общие друзья и группы, бессменно присутствовавшие в Сансье, все мы понимали, какой уникальный шанс нам подвернулся, поэтому необходимо не упустить момент, пока движение не пошло на спад под влиянием ФКП[8] и реформистских профсоюзов. В те дни эту опасность осознавали все. Диспетчеры авиакомпании «Эйр Франс» и стюардессы «Эйр Интер» совместно издали машинописную листовку, обращенную к рядовому персоналу компаний отрасли, призывая их не доверять руководству своих профсоюзов и объединить свои усилия с Комитетами действия из Сансье. Затем мы созвали общее собрание активистов из Сорбонны и Сансье, на котором сформулировали призыв к рабочим всех бастующих предприятий Франции присылать своих делегатов в захваченные нами университетские здания для координации действий по проведению забастовок, раздаче еды, организации маршей солидарности. И рабочие стекались в Сансье, но парадоксальным образом всё, что мы обсуждали с ними там, крайне редко применялось на самих предприятиях, словно бы, выпустив пар в Сансье, они были бессильны повлиять на свои коллективы. Там, на местах, большинство предпочитало придерживаться линии ФКП и профсоюзов. Поэтому на очередном собрании Комитетов действия в Сансье 21 мая был поставлен вопрос о коренных различиях в понимании социализма между ФКП и майским движением захвата капиталистической собственности. Компартия считала, что для того чтобы достичь социализма, необходимо добиваться национализации средств производства и внедрения плановой экономики. Комитеты действия из Сансье, напротив, считали, что трудящиеся должны немедленно и сейчас добиться рабочего контроля над производственными процессами своих предприятий через их захват. Неформальная группа из «Призрака Европы» была тогда в числе немногих, кто не испытывал особых иллюзий по поводу рабочих советов как идеальной формы управления обществом, потому что за последний год мы успели открыть для себя, благодаря журналу Ламарка, теоретическое наследие Бордиги и других «левых коммунистов» Италии. Вот почему мы подчеркивали, что в первую очередь должна обсуждаться не организационная форма новых органов власти, а сама суть экономических и политических преобразований, которые позволили бы раз и навсегда покончить с эксплуатацией бедных классов богатыми, равно как и отсталых стран развитыми. Я предложил называть этот процесс «коммунизацией». Когда по итогам общего собрания был составлен ориентировочный отчет, мы настояли на включении в него формулировки, согласно которой органы рабочего контроля и организации производственного процесса невозможно определить заранее. Мы сознательно избегали фетишизации рабочих советов. Единственным условием было недопущение к этому процессу существующих партий и профсоюзов, во избежание восстановления иерархических отношений в производстве и в обществе. Двадцать пятого мая, когда число бастующих во Франции достигло девяти миллионов человек, а на автозаправках кончился бензин, наша группа внесла на рассмотрение общего собрания в Сансье проект нашей собственной программы-минимум, под названием «Что делать?». В этой листовке мы предложили несколько простых мер по немедленной «коммунизации» общества, которые помогли бы продемонстрировать людям, что мы можем жить без буржуазии и без государства – бесплатные общественный транспорт и медицинское обслуживание, коллективное управление центрами бесплатной раздачи продуктов и готовой еды, всеобщий отказ от оплаты налогов, коммунальных услуг, квартплаты. В числе прочего это помогло бы привлечь на сторону движения колеблющиеся массы из средних классов, напуганные уличным насилием. Программа была распечатана тиражом сто тысяч экземпляров и разошлась по всей Франции.
В те дни по улицам Парижа бродил Жан-Жак Ламарк, друг и ученик архетипического коммуниста Амадео Бордиги. Он был зачарован происходящим, хотя, может быть, и видел в событиях мая не совсем то, что видели в них другие. Он словно проникал своим пытливым взглядом сквозь толщу времени, обладая поразительной способностью видения текущих событий. Он останавливался на всех углах, где собирались шумные толпы, и внимательно прислушивался к тому, что говорят люди. Нет, он не ждал и не искал появления великих людей, готовых возглавить пришедшие в движение инертные массы, чтобы повести их за собой в нужном направлении. Еще менее он стремился к такой роли сам, и поэтому, разговаривая с людьми, он никогда не пытался их в чем-то переубедить, склонить на свою сторону, заставить принять свою точку зрения. Бордига говорил, что следующая революция или будет анонимной, или ее не будет вообще. Самоназначенных великих людей, вроде своего бывшего однопартийца Муссолини, он саркастически называл «хлопоглазами»[9]. Еще в пятьдесят третьем году тысячам итальянцев, надеявшимся, что когда-то «должен прийти Усач», он язвительно указывал, что Сталин так и умер, не предприняв долгожданного блицкрига в Италию. Он говорил тогда, что превращение рабочего класса в стадо овец, только и ждущих нового пастуха, достигло своего апогея. Продолжая восхищаться Лениным до конца своей жизни, он, тем не менее, неустанно боролся с культом гениального мессии, контрпродуктивным для любой революции, «как говорит о том и сам христианский миф». Ведь о чем говорил Христос своим апостолам, грустным и потерянным, когда он сообщил им, что вновь покидает их, чтобы вернуться к Отцу? Он сказал им: «Для вас было бы слишком просто видеть меня во плоти, веря, что я могу все, пока терплю физические страдания от врага. Но только когда я покину вас, снизойдет на вас и на толпы всего мира Святой Дух, невидимый и неощутимый. И тогда миллионы смиренных сей земли, облеченные силой Святого Духа, одолеют превосходящие силы врага, без плотского вождя». Бордига объяснял, что христианский миф на деле говорил о громадной социальной силе, дремавшей в массах, готовой бесповоротно изменить античный рабовладельческий мир. Удобно было всем, когда Учитель повергал в трепет и вынуждал всех вокруг умолкнуть, творя чудеса, излечивая больных, воскрешая мертвых, заставляя оружие выпасть из рук врага. Но когда он ушел, апостолам предстояли их собственные деяния. Точно так же рабочие победят только тогда, когда поймут, что «никто не придет» спасать их. Ожидание мессии или гения, вполне приемлемое для Петра, становилось лишь убогим прикрытием собственного бессилия для марксиста XX века.
Ламарк почувствовал, что живет полной жизнью, внезапно став очевидцем пробуждения громадной социальной силы, дремлющей в массах капиталистического общества. Словно бы некая исконная человеческая естественность, до тех пор тщательно подавляемая и вытесняемая, вдруг безудержно выплескивалась наружу, на тенистые улицы Парижа. Он сознательно старался ни во что не вмешиваться и своей задачей считал прислушиваться к гулу голосов, чтобы как можно лучше понять этот феномен, до тех пор остававшийся скрытым и непостижимым, различить в нем грядущее и даже происходящее. Поэтому он лишь изредка появлялся в Сансье и лишь с большим трудом знакомым Ламарка из «Призрака Европы» удалось уговорить его составить небольшой текст для листовки, которую они распространили 23 мая.
За десять лет до майских событий Ламарк выдвинул теорию о потенциальном нарушении исторического цикла мировой контрреволюции в шестьдесят восьмом году. Он предвидел три этапа. На первом из них, с 1958-го по 1962-й, могла произойти доктринальная победа в экономической сфере, превосходство марксизма над идеями товарной экономики должно было стать неоспоримым. В течение следующих пяти лет столь же очевидным могло стать превосходство марксистской организации в виде подлинной коммунистической партии над межклассовой тактикой народно-демократических фронтов и республик. Надо сказать, что партией Ламарк считал внеличностную силу классового или даже видового сознания, неподвластную динамике поколений. Для физического проявления данной силы требовались особые условия. В периоды отлива историческая партия могла сокращаться до нескольких человек, хранящих ее программу, чтобы вновь стать массовой на этапе нового подъема. Лишь в этом случае партия могла решить взять власть в свои руки, чтобы уничтожить буржуазное общество и тем самым положить конец предыстории человеческого вида. Примером такого цикла исторической партии для Ламарка был период между роспуском Союза коммунистов[10] и основанием I Интернационала[11]. Маркс намеренно распустил Союз в 1852-м, признавая поражение пролетарской революции в Европе и отказываясь действовать в условиях, диктуемых буржуазной контрреволюцией. Но это не означало полного исчезновения партии-программы, вечной и неизменной, как Феникс. Маркс и Энгельс должны были временно посвятить себя теоретической деятельности, чтобы изучить, возможна ли коммунистическая революция в Индии или Китае, а если нет, то как лучше организовать борьбу европейского пролетариата на следующем этапе революционного подъема. Через двенадцать лет пролетарское движение само возродило партию в виде I Интернационала. Другим примером этой динамики для Ламарка служила группа единомышленников так и не вернувшегося в ИКП Бордиги, которые собрались вокруг своего лидера в пятидесятых под названием Интернациональной коммунистической партии. Ламарк вступил в нее еще юным лицеистом с Корсики, исключительно ради теоретической работы. Он разделял мнение Бордиги, что политический активизм на том этапе был абсолютно контрпродуктивен. Согласно его прогнозу, равновесие мировой капиталистической системы должно было пошатнуться именно в шестьдесят восьмом, сначала в США, затем в других странах. Эпицентром кризиса международной системы должна была стать Германия. Марксизм для Ламарка представлял собой теорию производства сознания и человеческого действия под влиянием условий окружающего мира, включающих в себя производственные отношения. Именно поэтому без наступления вышеописанного кризиса Ламарк считал невозможным возрождение исторической партии пролетариата. Без формирования партии пролетариат нельзя было рассматривать как класс, точно так же, как не может считаться живым человеческое существо, лишенное мозга. Вот почему он не мог делать каких-либо достоверных выводов о нынешнем движении захвата капиталистической собственности до тех пор, пока оно не обретет международного измерения. Паралич экономики в одной стране может быть относительно легко преодолен мировой системой при помощи остальных развитых государств. При этом он, как и другие комментаторы, отмечал связь между текущими социальными потрясениями в Европе, бунтами чернокожего населения США против «Железной пяты» и борьбой вьетнамцев против американского империализма. Но именно во Франции ненависть к капиталу и навязанному им образу жизни обрела наиболее законченный, резко очерченный вид. Он видел закономерность в хронологической линии выступлений пролетариата: от Бабефа и Парижской коммуны до революционных фактов России и Германии полувековой давности. Он сравнивал эпоху послевоенного процветания с омоложением капитала при Второй империи. И если путч генералов с падением Четвертой республики стал пародией на исторический фашизм, то развитие ситуации в сегодняшней Франции, после «красной недели» начала мая, сильно напоминало движение Народного фронта 1936 года. Тем не менее, несмотря на все это, майское движение несомненно ознаменовало собой конец эпохи и начало необратимых изменений в обществе. С одной стороны, это был конец ситуации, невыносимой для самого капитала как общественного процесса, сложного международного механизма. Во Франции социальное равновесие оказалось нарушенным в первую очередь из-за несоответствия социальных структур бурному развитию капитала. С самого основания Пятой республики темпы развития производительных сил во Франции превышали показатели не только прошлых лет, но и других, более старых и развитых капиталистических держав, таких как Великобритания. Властям Республики удалось гармонизировать ход неотвратимой деколонизации с организацией свободного товарно-денежного обмена в расплывчатых контурах общемирового рынка. В то же время, для обновления социальных структур, начиная с самых консервативных из них вроде университетской системы, для адаптации к новым ритмам требовался общенациональный консенсус, который был вдребезги разбит в ходе «красной недели» начала мая. Теперь следовало ожидать усиления контроля государства над системой образования, потоками информации, сферами культуры и досуга, направленного на формирование новых кадров и переобучение старых для нужд реструктурированной экономики. В этом усилении контроля государственной власти неизбежно главную роль должны сыграть существующие «рабочие» партии и профсоюзы, эти органы саморегулирования капиталистического строя во Франции и Италии, странах, опасно приблизившихся к красной черте после войны. Эти организации всегда будут стремиться запереть пролетариат в отдельных цехах, привязать его к отдельным предприятиям, к требованиям 35-часовой рабочей недели или семипроцентного повышения оклада. И как всегда, первейшим коллективным врагом, создающим новые препятствия перед реальным упразднением наемного труда, станут всевозможные левые активисты со своими недальновидными, высосанными из пальца доктринами и демократическими требованиями.
Тридцатого мая фланеры выпустили свое итоговое воззвание, в котором, вслед за обращением Межотраслевого совета из Сансье, они призывали рабочих Франции не передоверять движение ФКП и профсоюзам. Они повторяли свои, выглядевшие уже довольно навязчиво, тезисы о том, что рабочие обязаны формировать советы, для того чтобы самостоятельно управлять предприятиями. Если они не сделают этого, впереди их ждет скучная жизнь, состоящая из трудовых дней с пассивными вечерами перед телевизором, грозили фланеры. Формирование рабочих советов для установления «тотальной» прямой демократии было единственным обязательным условием успеха революции и избавления от серых будней. Все остальное было неважно. Воззвание стало той самой конечной истиной, на которую фланеры давно обещали раскрыть глаза инертным массам, чтобы научить их правильно жить. Выпустив это воззвание, они объявили о роспуске Комитета захвата капиталистической недвижимости, поскольку он справился с возложенной на него исторической миссией пробуждения широких слоев населения от перманентной спячки. Теперь дело за массами, которые должны самостоятельно обеспечить себе светлое будущее, если в точности будут следовать указаниям фланеров-оппортунистов.
Словно бы издеваясь над призывами фланеров, трудящиеся в тот день сотнями тысяч стекались на Елисейские поля, чтобы принять участие в манифестации, организованной традиционными политическими силами, партиями и профсоюзами.
Де Голль с утра зачем-то экстренно вылетел в ФРГ, на одну из французских военных баз, где встретился со своим давним сторонником, генералом Массю, палачом Ханоя и участником путча генералов, приведшего де Голля к власти. Перед президентом стоял нелегкий выбор: ввести в стране чрезвычайное положение или воздержаться. Массю заверил его в лояльности и преданности армии, в готовности офицеров отстоять его власть. Но когда президент вернулся во Францию, Массю и другие его единомышленники с ужасом, перетекающим в стойкое разочарование, поняли, что он выбрал второе решение. После этого дни единоличной власти де Голля были сочтены. Премьер-министр Помпиду, бонвиван и любитель абстрактного искусства, объявил о реорганизации правительства. Козырным ходом, призванным завоевать доверие восставших, оказалась замена министра образования. Де Голль объявил о роспуске парламента и досрочных выборах. ФКП и профсоюзы заявляли об успехах в переговорах с работодателями о значительном повышении межотраслевого гарантированного уровня заработной платы и о расширенных правах для цеховых профсоюзных ячеек. Этих мер многим показалось достаточно. Повышение оклада, выторгованное профсоюзами, составило целых тридцать пять процентов. В начале июня на работу стали выходить госслужащие, работники газораспределительных сетей, отделений связи, железных дорог, городского метрополитена и общественного транспорта. Тогда же полиция, добравшись наконец до Сорбонны, насильно очистила университетские помещения от собиравшихся там «захватчиков».
– Одни предприятия продолжали бастовать, на других участники Межотраслевого совета агитировали за забастовку, но безуспешно, – рассказывал Жюль. – Мы, в свою очередь, продолжали каждый день исправно приходить в Сансье, как на работу, чтобы встречаться там с другими участниками совета, которые, как и мы, не хотели сдаваться и вопреки очевидным фактам не верили в поражение. Коммунизм присутствовал в майских событиях шестьдесят восьмого лишь как видение. Во многом благодаря талантливой агитации фланеров, главной мечтой Красного Мая оставалась прямая демократия рабочих советов. Так и не разглядев всех ограничений этого вида организационного фетишизма, фланеры видели в майском движении лишь подтверждение своих тезисов. Теория рабочих советов оставалась пригодной для забастовок шестидесятых и семидесятых годов во Франции и Италии, но она оказалась абсолютно несовместимой с потенциалом революционного коммунистического движения, которое могло бы выйти далеко за пределы ограниченного воздействия этих забастовок на общество. Сансье был зачищен полицией в начале июля.
– Жюль, ты говорил, что фланеры были так одержимы идеей прямой демократии рабочих советов из-за влияния «Цивилизованного социализма». Что это была за организация?
– Гийом Аннюйе вступил в нее в шестидесятом году. Его привел туда Пьер Труайен, после того как их познакомил один из общих товарищей, военнослужащий, позже откомандированный в Гвинею. «Цивилизованный социализм» был образован после Второй мировой войны в результате откола одной из французских групп от IV Интернационала. Дело в том, что основатели этой группы были в свое время чрезвычайно сильно впечатлены книгой итальянского троцкиста Бруно Рицци «Бюрократический коллективизм». Эта книга повлияла на многих последователей и выходцев из троцкизма, включая американских неоконсерваторов. В ней автор выдвинул теорию о том, что изменения в динамике концентрации мирового капитала, о которых начал говорить в шестнадцатом году Ленин[12], привели к решительному усилению роли чиновников и администраторов, которые в итоге стали превалировать над собственниками и капиталистами в качестве основных фигур процесса управления нормами прибыли. Рицци утверждал, что партийная бюрократия в Советском Союзе превратилась, по существу, в новый класс, эксплуатирующий пролетарские массы. На Западе ту же роль стала играть растущая прослойка менеджмента, эта хорда корпоративного мира. Троцкий подверг теорию Рицци резкой критике, так как считал невозможным ставить знак равенства между режимом КПСС, фашизмом и «новой сделкой» Рузвельта. Он продолжал придерживаться своей теории об СССР как о «деформированном рабочем государстве», которое необходимо защищать всеми средствами. Но после его смерти в Мехико, во многом под влиянием идей Рицци, в троцкистском движении наметился разлад. В Нью-Йорке члены американской секции IV Интернационала, продолжая развивать идеи Рицци, в итоге заложили основы идеологии неоконсерватизма. Парадоксальным образом их ученики в наше время добились фактической однополярной власти над миром. Они стали на деле физическим проявлением идеи расширенного представительства корпоративного мира в аппарате государственной власти с неограниченным влиянием. В целом, в послевоенный период в толпе приверженцев демократии как справа, так и слева главенствующей тенденцией был антисоветизм, основы которого, быть может не желая того, заложил сам Троцкий. Клод Баттанлей и его сподвижники, основавшие в августе сорок шестого года «Цивилизованный социализм», превратили книгу Бруно Рицци в свой идейный манифест, впрочем тщательно избегая каких-либо упоминаний его имени. При этом они умудрились еще более усилить антисоветскую риторику, что и стало причиной их разрыва с ортодоксальными троцкистами. Они считали Советский Союз основным центром «бюрократизации мира», средоточием нового мирового зла, так сказать. По их мнению, следующая пролетарская революция должна была быть направлена исключительно на свержение власти бюрократов и совершенствование западной демократии. Для этого была необходима автономия рабочего класса как антитеза любой бюрократизации. Амадео Бордига в своих публикациях того периода поправлял Баттанлея: не государство вдруг начало подчинять себе капитал на текущем этапе, а мировой капитал всегда подчиняет себе любое государство (в т. ч. советское), превращает его в свой обслуживающий аппарат, так было всегда, со времен Маркса, ничего нового в этом нет. На такие поправки и уточнения Баттанлей отвечал ему неприкрытой неприязнью. С самого начала члены ЦС объявили себя авангардом будущей социалистической революции, что не могло не привлечь начинающего кинорежиссера Аннюйе, стремившегося быть впереди всех не только в искусстве, но и в политике. В первом же номере своего журнала члены ЦС заявили, что все течения крайне левого фланга от IV Интернационала до анархистских федераций безнадежно устарели, так же, как и ультралевые группы итальянских «бордигистов», немецких «спартакистов» и голландских «коммунистов рабочих советов». Все эти движения Баттанлей объявил «историческими воспоминаниями, обреченными на вымирание». Взамен он все обещал сказать некое новое слово, которое раскроет массам глаза и станет залогом успеха будущей революции. В чем заключалось это новое слово, впрочем, из публикаций ЦС не вычитывалось ни тогда, ни сейчас. Зато в них отлично отражены метания записного интеллектуала того времени, вообразившего себя спасителем несчастных рабочих. Разорвав с троцкизмом ради антисоветской пропаганды в среде французского рабочего класса и формирования новой авангардной партии, участники ЦС уверяли, что их будущая партия ни в чем не будет походить на КПСС. И если в Советском Союзе бюрократы эксплуатируют труд населения, то ЦС после захвата власти обеспечит «управление производством самими рабочими». Через пять лет после начала выхода их журнала в редакцию пришло письмо от Антона Паннекука[13] из Нидерландов. Он прислал им свою книгу «Рабочие советы» и написал, что если они внимательно прочитают ее, то убедятся, что они независимо пришли к его идеям о рабочем самоуправлении, которые он отстаивал с начала XX века. Единственным существенным различием в их взглядах была оценка роли партии и рабочих советов. Если члены ЦС предполагали, что после революции предприятиями должны управлять их трудовые коллективы, то Паннекук считал, что эти самые коллективы, под названием «фабричных советов», и должны стать высшими органами диктатуры пролетариата в революционной стране. Он считал, что для захвата власти и управления пролетарской революцией не нужна никакая авангардная партия, что достаточно будет самих рабочих советов промышленных предприятий. Он приписывал взгляды ЦС на партию их троцкистским корням и сообщал, что с самого начала критиковал как Ленина, так и его несостоявшегося преемника Троцкого, соблазнявших рабочий класс своими большевистскими методами. Главной задачей будущей революции он считал захват власти в развитых странах западного мира автономными рабочими советами, что позволило бы человечеству осуществить переход от капитализма к реальному коммунизму, в буквальном смысле слова.
Баттанлей, как будущий вождь мирового пролетариата, отвечал старику вежливо, но слегка заносчиво.
Он был согласен предоставить рабочим советам после революции расширенные полномочия и более важную роль в управлении обществом, не ограниченную одними вопросами их собственных предприятий. Но он терпеливо и лишь с едва заметной иронией объяснял старому мэтру, что собрания таких советов отнюдь не будут дисциплинированными, идеально организованными, а главное, мирными посиделками, на которых будут разумно решаться все текущие вопросы общественного порядка. Трезво оценивая ситуацию, Баттанлей уже сейчас мог предсказать, что абсолютное большинство в рабочих советах будет принадлежать сторонникам советской бюрократии. Об этом весьма красноречиво говорил опыт гражданской войны в Испании, Сопротивления немецкой оккупации во Франции и даже нынешних профсоюзных собраний. Любому члену ЦС придется буквально биться за право на выступление. Поскольку собрания рабочих советов будут весьма непохожи на совещания мудрецов, нужна авангардная партия, представляющая программу прозревшего антисоветского меньшинства. Если понадобится, члены этой партии должны быть готовы применять физическую силу против просоветского большинства из ФКП. Так будет выглядеть продолжение классовой борьбы
Его взгляды радикально изменились после антисоветского восстания в Венгрии. Ведь, казалось, там сбылись все его самые заветные мечты! Народ поднялся с оружием в руках против просоветской бюрократии в самом сердце Восточного блока, в одной из его самых промышленно развитых стран. По утрам, завтракая в кафе «Тамбур», он с возмущением комкал и отшвыривал «Юманите» и «Либерасьон», которые писали о «контрреволюционном мятеже, поднятом фашистскими бандами, сторонниками Хорти», но жадно вчитывался в полосы либеральных и правых газет, «Ле Монд» и «Фигаро», из которых доносился демократический голос правды. В частности, в «Ле Монд» уже в первые дни восстания приводился текст программы венгерских профсоюзов, повергший Баттанлея в счастливое изумление: в нем значились требования о формировании советов для организации рабочего контроля в каждом цехе. Профсоюзы предлагали передать полномочия руководства на всех предприятиях рабочим, внедрить полное самоуправление, чтобы решительно порвать с плановой экономикой и государственным вмешательством. При этом в Венгрии никто не слышал об авангардной пролетарской партии будущего, и все эти эпохальные события произошли без наставлений и опеки «Цивилизованного социализма». Прав, тысячу раз прав был старый Паннекук! Оказывается, рабочие способны на самостоятельную революцию против советского бюрократического монстра. На второй неделе восстания, как горячечно писал Баттанлей в своем журнале, венгерские герои рабочего класса «голыми руками боролись против танков и пулеметов самой могучей армии, которую когда-либо носила на себе земля». К тому времени они уже стерли в порошок тоталитарный аппарат народной республики. Споря про шокирующие фотографии растерзанных толпой трупов на улицах Будапешта, обнародованные «Юманите», он запальчиво, пусть и голословно, утверждал, что толпы, напоказ оскверняющие останки своих жертв на фото, поголовно состоят из родственников невинных людей, репрессированных «кровавыми чекистами», обладающих моральным правом на физическую вендетту. И это было лишь начало перманентной революции против нового мирового порядка, во главе которого стояла советская бюрократия, олицетворявшая собой «самую законченную и совершенную форму» угнетения и эксплуатации человека человеком, по его словам. Теперь за венграми должны были последовать русские, чехи и югославы, а завтра и китайцы. Солдаты Советской армии, вернувшись домой, обязательно расскажут русскому народу всю правду, и тот неизбежно захочет последовать по светлому пути, проторенному венграми. «Пролетариат Восточной Европы, – безапелляционно утверждал он, – сегодня стал авангардом мировой революции». Французские, английские и американские рабочие тоже не должны оставаться в стороне, хотя их условия жизни и лучше. Они обязательно поддержат этот процесс, когда поймут, что в наше время рабочий класс эксплуатирует не только советская бюрократия, но и менеджмент капиталистических компаний, несмотря на то, что он содержит их в более комфортных условиях и платит им больше. Да, у них есть все необходимые гражданину индивидуальные свободы и права, но почему бы и им не стремиться к лучшему будущему? Вдобавок ко всему, что у них и так уже есть, они могли бы начать формировать в своих цехах советы, чтобы самим решать, что производить и сколько, как этого добиваются сейчас венгерские профсоюзы. Это якобы бесповоротно изменит экономику их стран. Свобода слова со свободой собраний и объединений служили непререкаемым признаком абсолютного морального превосходства западной цивилизации, а значит, ей оставалось всего полшага к розовой утопии Баттанлея. «Диктатура пролетариата, – далее писал он, – не имеет смысла, как показывает советский опыт, без прямого управления производством рабочими». Венгерский пролетариат спонтанно принял программу рабочего самоуправления, в которой черным по белому прописана «доминирующая роль рабочих Советов во всех сферах национальной жизни». Надо сказать, что благодаря статьям из журнала «Цивилизованный социализм» в коллективном воображении левой среды сложился и по сей день бытует своеобразный миф о венгерской «пролетарской революции» пятьдесят шестого года как о некоей вехе в истории «коммунизма рабочих советов», наравне с событиями в России и Германии 1917–1919 годов. Никого не смущает ни то, что первым требованием Центрального Совета большого Будапешта значилась банальная замена одного премьер-министра другим вкупе со свободными выборами в парламент, ни то, что активные участники этого Совета, как и другие признанные герои восстания, занявшиеся политикой после распада Восточного блока, оказались крайне правыми националистами. Лозунги о рабочем самоуправлении они считали всего лишь одним из средств подрыва плановой экономики ВНР, в Югославии оно уже несколько лет было узаконено Тито. Баттанлей рассказывал нам со страниц своего журнала о всенародных чаяниях Венгрии на подлинный социализм, но после падения Берлинской стены этот же самый революционный народ словно бы поразила амнезия, и он вполне недвусмысленно демонстрирует свои волеизъявления, не имеющие ничего общего с мечтаниями «Цивилизованного социализма».
Как бы то ни было, после венгерского восстания Баттанлей полностью переписал свою революционную программу. Это была программа, согласно которой должно было функционировать общество после пролетарской революции, и он довольно долго над ней трудился. И если в первой версии, изданной в пятьдесят пятом году, автономные трудовые коллективы упоминались всего один раз, как органы рабочего самоуправления в децентрализованной социалистической экономике, то новая программа буквально пестрила правилами о руководящей роли рабочих советов. Вот как повлияли венгерские события на «Цивилизованный социализм». Теперь совет рабочих предприятия был объявлен единственной институциональной формой реализации социализма. Дело в том, что современное промышленное предприятие, как и любое рабочее место в целом, бюро или бизнес-центр, Баттанлей считал готовой ячейкой социалистической цивилизации. Автономные и самоуправляемые предприятия должны были наладить горизонтальное и вертикальное сотрудничество в соответствии со структурой производственных цепочек. Например, в машиностроительной, текстильной, пищевой, электроэнергетической отраслях советы предприятий должны были формировать горизонтальные комитеты для обсуждения и согласования оптимальных, рациональных производственных методов на расширенных конференциях производителей. С другой стороны, предприятия одной отрасли, представляющие собой разные этапы производственного процесса, от поставщиков сырья или оборудования до изготовителей готовой продукции, должны были координировать свои работы в вертикальных комитетах. Аналогичным образом должны были действовать региональные и межрегиональные отраслевые комитеты. Далее все рабочие советы должны были направлять своих делегатов, с императивными мандатами и правом их отзыва, в Центральную ассамблею и советское правительство. Ассамблея советов должна была все-таки заниматься планированием национальной экономики, впрочем, план подлежал постоянным, чуть ли не ежедневным, пересмотрам и корректировкам с учетом комментариев всех без исключения рабочих советов. В целях обеспечения эффективной координации внутри ассамблеи необходимо было избирать Центральный совет и советское правительство. Разумеется, Баттанлей разъяснял, чем это отличалось от центрального комитета и политбюро КПСС. Все члены Центральной ассамблеи должны были заниматься общенациональными вопросами без отрыва от производства. То есть они должны были собираться на пленарные сессии, скажем, два раза в неделю или выделять на них одну неделю в месяц. Советское правительство будет избираться исключительно для подготовки пленарных сессий ассамблеи, и его члены могут быть освобождены от ежедневного производственного труда на временной основе, по ротации. Если вдруг правительство начнет принимать решения, противоречащие воле ассамблеи, его члены несут ответственность и к ним применяются дисциплинарные меры. Точно так же делегаты ассамблеи несут ответственность перед своими трудовыми коллективами за любые решения Центральной ассамблеи, противоречащие их мнениям. Ни правительство, ни ассамблея не смогут навязывать свою волю рабочим, потому что трудовые коллективы всех предприятий будут хорошо укомплектованы огнестрельным оружием, что, по идее, подразумевало их неограниченное право на акты гражданской войны. Баттанлей оговаривался, впрочем, что весь механизм, обрисованный в его программе, станет действенным только при том условии, что рабочие сами захотят заниматься политикой, вместо того чтобы возлагать политические функции на своих делегатов, передавая им всю полноту власти. Далее он пространно излагал свое понимание дословного значения демократии как политической власти масс. Здесь, кстати, впервые упоминалась «тотальная демократия» будущего, покорившая Аннюйе, которая не могла быть не чем иным, как «прямой демократией» рабочих советов отдельных промышленных предприятий.
В этот период популярность «Цивилизованного социализма» и тиражи ее журналов стремительно возросли. Организация увеличилась с двадцати до ста членов. На том этапе к ним и примкнул Аннюйе, несмотря на явную антипатию Баттанлея, недоумевавшего, «зачем нам понадобился этот дадао-клошар». Пьер и другие товарищи убедили его, что Аннюйе представляет цвет передовой творческой интеллигенции Парижа и будет весьма полезен в деле агитации и пропаганды идей ЦС. Тот в самом деле регулярно посещал еженедельные собрания в кафе «Тамбур» на площади Бастилии и внимательно слушал все, что на них обсуждалось, но редко выступал сам, хотя если что-то говорил, то по существу. Все тогда были под огромным впечатлением от событий венгерского восстания, в котором, как считалось, главенствующую роль сыграли рабочие советы предприятий Будапешта. Все тогда надеялись на пробуждение европейского пролетариата, вслед за венгерскими рабочими, и мечтали о том дне, когда «Морис Торез будет повешен на фонарном столбе на кишках Бенуа Фрашона»[14]. В декабре того года Труайен и Аннюйе были откомандированы в составе группы ЦС в Бельгию, где проходили энергичные забастовки шахтеров, и группа пыталась завязать контакты, чтобы сформировать бельгийскую секцию организации. Там Аннюйе познакомился с Роже Латраппом, с которым до этого состоял в переписке. Уже в мае следующего года Аннюйе вышел из организации ЦС. Это произошло во время международной конференции в «Тамбуре» с единомышленниками из Англии, Бельгии и Италии. Он уплатил свой последний ежемесячный членский взнос и кратко объяснил Баттанлею и Лиотару, лидерам ЦС, что покидает организацию в связи с личными обстоятельствами. Баттанлей к тому времени уже высоко ценил его пытливый критический ум и пытался отговорить, соблазняя «грандиозными перспективами», стоявшими перед его будущей партией, как только она избавится от бюрократизированных попутчиков революции, но Аннюйе твердо ответил ему, что не чувствует себя на высоте этих задач. После его ухода начались постоянные язвительные нападки Баттанлея на временно примазавшегося к движению «дадао-клошара». Несмотря на это, его авторитет для Аннюйе какое-то время, видимо, оставался непререкаемым, потому что его цитаты по-прежнему активно приводились в прессе фланеров. Когда же Баттанлей, не на шутку увлекшийся структурализмом и психоанализом, неожиданно начал издавать пространные пасквили об исторической несостоятельности и ложности идеологии марксизма, Аннюйе назвал его в одной из своих колонок «погасшей звездой». Именно к тому времени относится стремительный взлет тиражей и продаж публикаций Аннюйе и других известных фланеров. Когда Баттанлей, распустив ЦС в шестьдесят пятом, поступил во фрейдистскую школу Лакана и проворно занялся академической карьерой, ежегодный журнал фланеров словно бы унаследовал и развил все лучшее и оригинальное, что было в «Цивилизованном социализме». Больше всего Аннюйе нравилась социалистическая программа Баттанлея, основанная на «тотальной демократии» рабочих советов. Именно тогда в движении фланеров-оппортунистов, этих авангардных художников и кинорежиссеров, началась стремительная политизация с проведением международных съездов, принятием революционных программ и даже пародийными «сталинскими» чистками собственных рядов.
Пьер, впрочем, продолжал дружить и тесно общаться с Аннюйе, хотя и отклонил его предложение перейти из ЦС в политическую организацию фланеров. Он рассказывал, что Аннюйе так же, как и он сам, имел тогда крайне искаженное представление о теоретической работе Бордиги и об итальянском «левом коммунизме» в целом. Всю доступную на французском языке информацию об этом течении они получали через фильтр ЦС, где некий Виго, по личному поручению Баттанлея, печатал регулярные колонки с обличениями «бордигизма». Этот Виго был испанским троцкистом, который, эмигрировав во Францию, некоторое время общался с одной из небольших французских левокоммунистических групп. Собственно, это и дало Баттанлею повод, когда он сманил Виго в ЦС, делать частые многозначительные утверждения о некоем притоке «бордигистских» элементов, якобы хлынувшем в «Цивилизованный социализм» после войны. Виго старательно и систематично выполнял основное задание своего главного редактора. Поэтому Пьер, как и фланеры и прочие посетители «Призрака Европы», до появления в магазине номеров из первой серии журнала Ламарка считали Бордигу кем-то вроде закосневшего догматика, навязывающего свободомыслящим левым активистам антидемократическую доктрину некоей фундаменталистской, чуть ли не реакционной формы марксизма. Первый номер журнала «Неизменность» был выложен на прилавки «Призрака Европы» в шестьдесят седьмом году, когда фланеры уже вывезли свою периодику из магазина Пьера, после того как Аннюйе прервал с ним все отношения без какого-либо внятного объяснения причин. Ламарк всем нам открыл глаза. Пьер считает, что именно благодаря «Неизменности» участники неформальной группы из «Призрака Европы» были единственными людьми, свободными от фетишизма рабочих советов в разгар майских событий.
– Коммунизм не может сводиться к вопросу той или иной организационной формы, – с еле уловимой ноткой ностальгии сказал Жюль, – без необходимых социально-экономических изменений в обществе. Надо было заниматься сутью таких изменений, а не регламентом общих собраний.
Именно после ознакомления с «Неизменностью» Пьер начал критиковать «Цивилизованный социализм», в первую очередь за очевидную грубую фальсификацию идей Бордиги со стороны Виго. Не то чтобы он и мы все, его друзья, вдруг примкнули к «бордигизму», ничего подобного. Но мы обрели совсем иное понимание подлинной динамики реальных событий. Недаром Мустафа, один из главных фланеров и близкий сподвижник Аннюйе, принимавший участие в редактировании текста листовки «Что делать?», изданной Межотраслевым советом, признавался Пьеру, что, благодаря «Призраку Европы», атмосфера в Сансье была гораздо более реалистичной и глубокой, чем в Сорбонне, где преобладали мнения фланеров. После мая-июня шестьдесят восьмого года «Призрак Европы», заняв более строгий подход к ассортименту распространяемой литературы и периодики, стал главным центром контактов ультралевого движения Франции, США, Скандинавии и, отчасти, Италии. Теоретическим катализатором послужил журнал Ламарка. В шестом и седьмом номерах первой серии подводились итоги векового революционного движения, включая критический анализ немецко-голландского коммунизма рабочих советов. Лично на меня «Неизменность» оказала огромное влияние, хоть я и считаю ошибочным подход Ламарка к пролетариату как к исторической сущности, а не как к продукту реальных ситуаций и отношений. Ламарк, вслед за Марксом, считает пролетариат «классом капиталистического общества, который не принадлежит капиталистическому обществу». Но он очень странным образом разрешает это противоречие: поскольку сознанием класса является партия, а сама партия по идее представляет собой предтечу и прообраз будущего коммунистического общества, то для него пролетариат, вместе со своей партией, становятся универсальным классом, воплощающим в себе все будущее человечество. Этому способствовал его анализ колоссального роста новых средних классов, играющих все более важную роль в процессе обращения капитала, хотя и чисто негативную, в отличие от сужающегося слоя производителей, большей частью ограниченную функцией потребления. Метафизика партии сменилась у Ламарка метафизикой всечеловеческого сообщества. Вот почему вместо термина «коммунизм» он все чаще стал использовать немецкое слово «Gemeinwesen», которое можно приблизительно перевести как «бытие-вместе». Во второй и третьей сериях журнала была развернута расширенная интерпретация наступившей в наше время вездесущности капитала. Ламарк, вслед за Бордигой, часто использовал в своем анализе «Результаты непосредственного процесса производства», неопубликованную шестую главу «Капитала», в частности, деление на периоды «формального» и «реального» подчинения капиталом человеческого труда. Коммунистическая революция и диктатура пролетариата имели шансы на решительную победу в борьбе против капитала исключительно на этапе его «формального» господства. После Второй мировой войны, когда все старые различия, такие как социальные классы или циклы производства и обращения товарной продукции, сливаются в неразличимой тотальности, вполне очевидно наступил этап «реального» господства капитала. Этот внеличностный монстр поглотил весь мир. Тотальный капитал теперь производит относительную прибавочную стоимость в гораздо большей степени, чем абсолютную, потому что изменилось его органическое строение: огромной массе мертвого труда, в виде товаров и предприятий, требуется все меньше живого, производительного труда. В США уже свыше восьмидесяти процентов работающего населения занято в сфере услуг на самых высоких витках стремительно раскручивающейся спирали обращения. Переваренный пролетариат, инфицированный геном каннибализма, тем временем подпитывает своей собственной плотью тело тотального капитала. Капитал господствует над биологическим феноменом бытия круглосуточно, а не только в течение рабочего дня, как на этапе своего «формального» господства. Теперь ему могут противостоять только силы самой жизни, ее подспудное возрождение. Экономический кризис в апокалиптической теории Ламарка заменяет восстание самого человеческого естества, потому что только его капитал в итоге не способен полностью ассимилировать.
В четвертой серии своего журнала, в восьмидесятых, он предпринял сочинение монументального труда о блужданиях человеческого вида, начиная с появления прямохождения, первых жестов и знаков, и заканчивая движением самовозрастающей стоимости. Сейчас, в пятой серии, печатное издание которой взяли на себя энтузиасты из Ломбардии, он пишет о психологии, уделяя большое внимание репрессивным мерам воздействия родителей на своих детей. Болезнь, привитая капиталом, которую он сам называет «онтозом», – это один из основных способов, посредством которых антропоморфированный капитал стремится к увековечению собственных циклов. Что меня поражает в Ламарке – это его способность интегрировать все свои новые темы в общий теоретический дискурс, в его собственную глобальную картину мира, в отличие от большинства других теоретиков. Если ты ознакомишься с первой и пятой сериями «Неизменности», ты не найдешь в них противоречий между отправными предпосылками и новыми открытиями – каждый новый виток мысли дополняет собой предыдущие, создавая мощный и последовательный нарратив.
Теоретические тексты Ламарка, как я говорил, стимулировали дискуссии в «Призраке Европы», хотя все мы продолжали и продолжаем придерживаться концепций фактического существования рабочего класса и потенциального возрождения подлинно коммунистического движения. В конце концов, даже отвергая его выводы, мы не могли не признать грандиозный вклад Ламарка в революционную теорию нашей эпохи. Пьер считал, что знание самых передовых революционных текстов придавало нашему неформальному сообществу неоценимые преимущества, которые необходимо было распространять через сеть международных контактов. По его выражению, мы были лишь «депозитариями теоретических данных». Дебаты, начатые в Межотраслевом совете Сансье, продолжились в следующем году в Италии, вступившей в «свинцовые годы», потом в Испании, Латинской Америке, Китае, везде, где происходили массовые стачки рабочего класса, обладавшие взрывным потенциалом. Мы были далеки от того, чтобы считать клочок Европы эпицентром мировой истории, но отдавали должное значению французского Мая. После того, как Межотраслевой совет был изгнан полицией из Сансье, мы еще несколько лет продолжали организовывать неформальные встречи в Париже и Брюсселе. Мы приглашали разные группы бывших участников Межотраслевого совета, «пролетарских корреспондентов», осиротевших членов распавшегося «Цивилизованного социализма», даже Ламарк, решивший к тому времени окончательно «порвать с этим миром», выбрался из лесов Лимузена на одну из таких встреч. Но ему совсем не по душе пришлись наши идеи о необходимости симбиоза между теоретическим наследием Бордиги, практическим опытом немецко-голландского коммунизма рабочих советов и яркой эстетикой фланеров-оппортунистов с их борьбой против капиталистических будней. Напрасно Пьер пытался убедить его, что рабочие советы являются формой пролетарской революции, точно так же, как теория Бордиги – ее содержанием, а эстетика фланеров – повседневным процессом реализации этого содержания. Он смотрел на него с едва уловимой ноткой сострадания, как на безумца.
– Чем сейчас занимается Пьер? – спросил Альберт. – Если вы до сих пор общаетесь, конечно.
– О, с Пьером произошла настоящая драма, – грустно сообщил Жюль. – Нет, мы не общаемся.
– Что же произошло?
– Влияние его приятеля Аннюйе, вкус к медиаскандалу и простодушное, незрячее правдолюбие привели его в лагерь ревизионистов-отрицателей холокоста. За собой он увел часть участников «Красного мая», а в глазах медиасообщества тень этого позорного заблуждения до сих пор падает на всех нас.
– Как же так получилось?
– Аннюйе и Латрапп верили в намеренное оболванивание масс правящими элитами, они писали об использовании двадцать пятого кадра на телевидении и, по сути, считали все виды массовой культуры специально разработанными технологиями, обеспечивающими жизнедеятельность товарной экономики. Подобное мировоззрение очень тесно граничит с такими упрощающими действительность схемами, как жидомасонский заговор или распланированное вторжение мигрантов, которые так любят ультраправые политики. Ознакомившись с некоторыми альтернативными свидетельствами узников концлагерей, а затем с псевдонаучными теориями одного маленького профессора из Лиона, Пьер вдруг начал с жаром разоблачать идею холокоста. Видимо, он считает, что, если люди вслед за ним поверят в фабрикацию общепринятого нарратива событий Второй мировой войны, это каким-то образом подорвет правящие на Западе демократические режимы.
– Что это были за свидетельства и теории, так сильно повлиявшие на Пьера?
– В первую очередь книга Расинье, бывшего узника Бухенвальда, «Ложь Улисса». В этой книге автор утверждал, что, подобно Улиссу, который, рассказывая о своих подлинных странствиях, приукрашивал их всевозможными выдумками и фантастическими деталями, многие узники концлагерей якобы создают миф о преднамеренном уничтожении миллионов нацистами в лагерях смерти. На самом деле в ужасном свидетельстве Расинье присутствуют сцены казней и убийства узников эсэсовцами, но они носят эпизодический характер. Большая часть книги посвящена леденящим душу рассказам о том, как сами узники измывались друг над другом, предавали ближнего, фабриковали доносы и воровали пайки, чтобы обречь соседа по бараку на голодную смерть и выжить самому. Особенно старались в деле сживания со света себе подобных назначенные немцами капо – руководители бараков и подразделений лагеря, выбранные из числа самих узников. Зная человеческую натуру, во все это нетрудно поверить. Кроме того, подчеркнута роль адского трудового режима, отсутствия гигиены и болезней в массовой смертности населения лагерей. За эти аргументы позже уцепилось большинство ревизионистов как из ультраправых, так и, к сожалению, из бывших ультралевых. Идея, что нацисты якобы не имели плана массового уничтожения человеческой жизни, как будто что-то меняла в их собственной политической повестке. Нашей первой грубой ошибкой было то, что мы все подписали письмо Пьера в «Либерасьон» в 1979-м. Письмо было озаглавлено «Знаете ли вы Расинье?», и в нем попросту приводились сведения об авторе «Лжи Улисса». Мы напоминали, что Расинье был радикальным социалистом, пацифистом и участником Сопротивления, депортированным нацистами в Бухенвальд. Мы предлагали не смешивать его с ультраправыми ревизионистами и антисемитами. Тогда мы еще не знали, что позже он станет отрицать существование газовых камер и сам факт геноцида. В самой книге он просто упоминал, что узники Доры-Миттельбау, подразделения Бухенвальда, в котором он сидел, не верили в существование газовых камер, что «кого-то вроде бы умертвили и таким способом, но не так много, как сейчас думают». Вот за эти слова и ухватился профессор Форисон из Лиона. Вступив в переписку с Расинье, он начал копать, ездил в Аушвиц и пришел к парадоксальным и притянутым за уши выводам о том, что массового уничтожения узников концлагерей в газовых камерах не было вообще! Он утверждал, что печально известный газ «Циклон Б» использовался нацистами исключительно в качестве дезинфицирующего средства в ходе борьбы администрации концлагерей против эпидемии тифа. Использование крематориев было якобы также обусловлено санитарными целями. Само собой, когда во Франции началась травля этого профессора, Пьер бросился на его защиту с открытым забралом. В прессе началась ожесточенная перепалка. Хуже всего было то, что после злополучного письма в «Либерасьон» он начал подписывать все свои опусы и листовки коллективной подписью «Призрак Европы». Словно ему было мало того, что прикрывался именем молчавшего Гийома Аннюйе, утверждая, что тот разделял его взгляды. В доказательство он приводил два факта: во-первых, Аннюйе нигде не опровергал и не критиковал Пьера, во-вторых, во всех своих известных книгах он ничего не писал о Холокосте, словно бы нарочно избегая этой темы. Некоторые товарищи из групп, участвовавших в собраниях Межотраслевого совета в Сансье в мае шестьдесят восьмого, действительно активно поддержали Пьера, но наша группа, к тому времени издававшая журнал «Новое коммунистическое движение», никакого отношения к отрицанию холокоста не имела и не желала иметь. Но нас свалили в одну кучу со всеми. Нам даже припомнили публикацию одного из текстов Бордиги в семидесятых годах в нашем журнале. И чем больше дерьма набрасывал Пьер на вентиляторы СМИ, тем более заляпанными оказывались и мы.
Жюль даже невольно простонал, вспоминая об этом, и лицо его исказила гримаса отвращения.
– Что это был за текст Бордиги? – заинтересовался Альберт.
– «Аушвиц, или Великое алиби», – ответил Жюль. – Бордига написал эту статью в шестидесятом году, в ней содержался стопроцентно марксистский анализ холокоста, типичный для этого автора. Он объяснял, в частности, что ослабленная немецкая экономика в тридцатых годах столкнулась с проблемой массового разорения мелкой буржуазии, которая к тому же не могла плавно перелиться в рабочий класс, как в других странах, из-за высокой безработицы в германской промышленности. Видимо, тогда правящая партия НСДАП и решила избавиться от излишков деклассированного населения, разделив мелкую буржуазию по этническому признаку и вынудив одну часть этого класса преследовать, гнать и, в итоге, уничтожать другую. Примечательно, что до самого разгара Второй мировой войны основной лозунг антисемитской кампании в Германии был «Juden raus!», то есть евреев попросту принуждали покинуть страну. Вот здесь и начинается преступная ответственность развитых государств Запада, однозначно отказавшихся принимать столь массовые потоки миграции. В той же мере, в какой нацистское правительство облегчало процедуру выезда, способствуя эмиграции из страны, Англия, Америка и Франция создавали все мыслимые и немыслимые препятствия перед въездом в свои государства обнищавших или ограбленных мигрантов из Германии. Разумеется, это объясняется экономической нецелесообразностью, ведь великий кризис тридцатых был общемировым. Этот факт, подчеркнутый Бордигой, проливает свет на истинную подоплеку трагедии холокоста – на самом деле это было осознанное массовое жертвоприношение на алтарь Капитала. Уже в разгар конвейерного уничтожения узников в лагерях смерти главный палач еврейского народа Эйхман предложил англо-американской коалиции циничную, но по-своему гуманную сделку: ровно миллион живых евреев, собранных с любых территорий Третьего рейха, в обмен на десять тысяч единиц тяжелой спецтехники, необходимой для фронтовых нужд. Сто тысяч человек Эйхман обязывался освободить из концлагерей немедленно после согласования сделки, авансом, так сказать. Согласно Бордиге, само это предложение, очевидно согласованное верхушкой НСДАП, красноречиво свидетельствует о том, что нацисты были одурачены пропагандой коалиции ничуть не меньше, чем весь остальной мир сейчас: они искренне поверили, что союзники действительно пекутся о спасении жизни еврейских узников концлагерей. Уполномоченный СС вести переговоры по этой сделке представитель будапештской общины евреев Йоэль Бранд встретился с лордом Мэйном, британским послом в Каире, в апреле сорок четвертого. Мэйн передал через него свой ответ Эйхману: ни за десять тысяч грузовиков, ни за пять. «Что мне с ними делать? – риторически спросил он Бранда. – Куда мне их девать? Кто их примет?» И Бранд ответил ему: «Если на всей Земле не осталось места для нас, пусть нас уничтожат, нам не остается ничего другого». Бордига объяснял, что эти жертвы отталкивала вовсе не планета Земля, а господствующее на ней капиталистическое общество – проблема была в том, что они оказались исключенными из процессов капиталистического производства. Позже Бранд узнал, что Мэйн по-своему все-таки сочувствовал жертвам холокоста. Его устами говорила бесчеловечная администрация Лондона. После окончания войны англоамериканские империалисты подобно стервятникам ринулись с объективами ненасытных камер на горы разлагающихся трупов из лагерей смерти, тиражируя фотографии и кадры кинохроники. Ужасы капиталистической смерти должны были заставить рабочий класс позабыть об ужасах капиталистической жизни и о том, как неразрывно они связаны между собой. Эксперименты доктора Менгеле помогают забыть о производстве канцерогенной продукции, влиянии алкоголизма на наследственность, радиоактивности демократических бомб. Абажур из кожи мертвых помогает забыть о том, что капитализм превращает в подобие абажуров людей, в которых видит исключительно рабочую силу. Продажа волос и золотых зубов помогает забыть о повседневной продаже живого труда.
Жюль задумчиво пригубил вино и поправил очки.
Поделиться книгой: