Нить времен

– Даже если бы мы в нее врезались, мы вряд ли смогли бы контролировать бесперебойные поставки через всю территорию страны, – добавляет Никитос.

– Вопрос опять же в том, – говорит Данила, – насколько нас будут поддерживать другие регионы. Допустим, мы объявили рабочий контроль у нас, а они у себя, в Нижнем. Это будет всего лишь два социалистических предприятия, между которыми будут пролегать огромные пространства матушки России. Какой бы ни была производственная цепочка между нашими двумя предприятиями, ее запросто можно будет оборвать, если кто-то будет против в Забайкалье или, например, на Урале.

– Все это так, – соглашается Михась, – но где-то ведь надо начинать! Если мы пока не можем взаимодействовать с другими коллективами, нет проблем, отложим. Вы слышали, что сказал Тимур? Представьте, что мы сможем заливать каждый раз по полному танкеру нефти. Это по сто двадцать тысяч тонн, вы хоть понимаете, сколько мы будем зарабатывать? Да мы сможем финансировать несколько ГАЗов беспроцентными кредитами!

– На ГАЗе могли бы полностью перейти на выпуск линейки газомоторных автомобилей, – предлагает Тимур. – Это помогло бы создать большой внутрироссийский рынок для нашего газа.

– То есть мы совместно создали бы искусственный спрос только ради монопольных целей двух наших предприятий? – смеется Альберт. – Что-то это не очень похоже на социализм.

– Без сбыта продукции наше предприятие встанет, – пожимает плечами Тимур.

Несмотря на тщедушное телосложение, Тимур – довольно решительный парень, неплохо разбирающийся в своей работе, но демонстрирующий очень странный ход мысли. Например, когда он видел Альберта с чашечкой эспрессо, то понимающе подмигивал и спрашивал, что он будет пить, когда на место Рокко заступит бельгиец. Когда Альберт отвечал, что тот же самый эспрессо, на лице у Тимура проступало искреннее недоумение. Похоже, он был в самом деле убежден, что национальность начальника и выбор напитка должны быть как-то тесно связаны между собой. Впрочем, он быстро забывал об этом и, если снова встречал Альберта с эспрессо, снова заговорщицки подмигивал и задавал тот же вопрос. Когда операторы привели его, причем не в среду, а во вторник, Альберт удивился, но возражать не стал – значит, он в курсе всех планов и ребята ему доверяют.

Журналы от Ларса только придали всем решимости. Изложенная в них история действительно была занятной. В начале семидесятых часовой завод «Лип» обанкротился, его собирались закрыть, а всех рабочих – уволить. В ответ коллектив решил сначала замедлить темпы производства, чтобы взять ситуацию в свои руки, а немного разобравшись, рабочие заперли администрацию в кабинетах. Когда они получили доступ к конфиденциальной документации, планы всеобщего сокращения и закрытия завода подтвердились. Полиция освободила заложников, но к тому времени бунтовщики успели вывезти и спрятать двадцать пять тысяч наручных часов. На следующий день была объявлена бессрочная забастовка с захватом предприятия, и они вывезли еще тридцать пять тысяч часов, припрятав их в разных местах вокруг города. На четвертый день общее собрание постановило запустить две сборочные линии, чтобы наладить производство и обеспечить выплату зарплат. Они начали рассылать собственных коммивояжеров по всем регионам Франции для сбора заказов. За два месяца им удалось продать шестьдесят две тысячи хронометров. Продавали по себестоимости, то есть с сорокапроцентной скидкой. Когда жандармерия изгнала их с завода, они продолжили собираться в других помещениях и наладили кустарный выпуск малых партий часов, обладавших чисто символической ценностью. При этом им удалось развернуть широкомасштабную медиакампанию, нацеленную на создание у публики своего положительного образа. Спустя еще полгода, после марша солидарности, организованного работниками «Лип» вместе с коллективами других предприятий, было принято компромиссное решение – некий независимый предприниматель предложил выкупить завод и трудоустроить весь оставшийся за бортом коллектив. Полиция освободила завод от своего присутствия, рабочие вернули спрятанные товары, производство возобновилось еще на пару лет – предприятие все равно оказалось убыточным. Новый собственник был вынужден принять решение о ликвидации фирмы. Рабочие повторно захватили завод. Поскольку рынок был перенасыщен часовой продукцией от «Лип», они пытались расширить производство с использованием доступных им новейших электронных технологий. Попытка производства альтернативных товаров провалилась – рынок просто не воспринял медицинские приборы под торговой маркой часового завода. Тогда после полутора лет экспериментов было решено вернуться к производству часов, на этот раз путем образования рабочего кооператива. Этот кооператив создал несколько побочных артелей, швейную бригаду, гончарную мастерскую, открыл собственную столовую, СТО, парикмахерскую, детский сад. С тех пор «Лип» остается образцом рабочего самоуправления. Завод перекупали несколько раз, он выжил и сейчас, при новом владельце, продает по миллиону часов в год. В следующий вторник они обсуждали опыт самоуправления на заводе «Лип» и собственные перспективы. Если получилось у французских часовщиков, то можно было представить себе, что чеховской группе удалось бы наворотить с продажами нефти и газа! По самым оптимистичным оценкам Данилы, сейчас им не хватало примерно дюжины человек. Альберт предположил, что проще всего будет набрать их из десяти тысяч рабочих, занятых на строительстве пятой «нитки», у которых были временные контракты до конца строительного проекта и ожидалось их сокращение, но Данила отмел такую возможность. Во-первых, этому мешал элементарный языковой барьер – большинство этих рабочих были вывезены из самых разных уголков мира – от Палестины до Бангладеш. Объяснялось это весьма просто: расходы на рабочую силу для капитального строительства относились к категории возмещаемых затрат, за которые Россия оставалась должна консорциуму из своей доли нефти. Во-вторых, работники, требовавшиеся для контроля над узловыми точками технологического процесса, должны были обладать достаточной квалификацией или стажем, ну или хотя бы определенным уровнем знаний по физике и другим естественным наукам. Данила был убежден, что отбирать людей надо было не абы как, и пусть на это уйдут месяцы, но после правильного отбора захват предприятия можно будет осуществить за сутки, а его успешную эксплуатацию – гарантировать на годы вперед.

Как раз в этот момент позвонил Михась, дежуривший на месторождении. «Врубайте телевизор! – орал он в трубку. – Здесь происходит черт знает что. Палестинцы вышли на стройплощадку с флагами, запускают фейерверки и петарды, пляшут. Охрана не знает, что делать, вызвала ментов». Альберт включил телевизор – по всем каналам крутили кадры воздушной атаки на небоскребы Нью-Йорка.

В тот вторник они засиделись за полночь, обсуждая события и теряясь в догадках, как и весь остальной мир. Судя по сообщениям Михася, эти атаки уже влияли и на местную жизнь. Что будет дальше, и как теперь быть? Альберт предложил чеховской группе сформулировать свою собственную позицию по этому происшествию, и все с жаром принялись обсуждать детали происходящего. По итогам был составлен небольшой текст коллективного заявления, который Альберт распечатал на русском и английском языках, размножил и принес на общее собрание вечером в среду. Смена Михася уже закончилась, поэтому ему не было известно, что происходит в стройгородке. Ходили слухи, что палестинцев вроде бы вызывают на допросы в ФСБ и собираются депортировать.

Когда текст листовки приняли, Альберт предложил устроить что-то вроде городского квеста. Собравшимся предлагалось разойтись по городу небольшими группами в разные стороны и расклеить листовки в самых проходимых или самых неожиданных местах. После этого предполагалось собраться в «Ольстере», где все будут поить пивом автора самой оригинальной идеи. Что ж, Никите каким-то образом удалось пробраться в благоустроенный городок западных менеджеров и прилепить листовку на входную дверь бунгало Жюстена-Мари, генерального директора. Поэтому в тот вечер его охотно поили черным стаутом и красным элем все кому не лень. «А что, пусть почитает, – повторял Никитос, едва ворочая языком. – У него там местные девочки голышом каждый вечер, горячая вода есть в душе, пусть теперь и стенгазета будет».

На следующее утро чеховская группа проснулась знаменитой. Кто-то сфотографировал листовку, и она попала в Indymedia[6]. В основном на них выходили через москвичей, у которых было больше всего международных связей. Теперь им писали активисты со всего мира, выражали благодарность и поддержку, предлагали общаться. Кто-то хотел, чтобы под опубликованным воззванием стояла коллективная подпись, кто-то предлагал координировать конкретные действия, кто-то просто просил почтовый адрес, чтобы прислать свою печатную продукцию. Перед Альбертом начали открываться новые теоретические перспективы. По почте на абонентский ящик поступали все новые газеты, журналы, брошюры. Один раз в Чехов заехал Арно, путешествовавший по России школьный учитель из парижского района Дефанс. Сам он политикой не интересовался, но по просьбе коллег привез Альберту целый багажник литературы, перевязанной в тяжелые связки. В съемной квартире уже не оставалось места, где хранить всю эту печатную продукцию. Но очень многое из того, что присылали, было чрезвычайно интересным – малоизвестные, чуть ли не эзотерические тексты ультралевых мыслителей, подкапывавшихся все глубже и глубже под мистификацию нашего капиталистического мира, которую первым начал разоблачать Маркс.

Позже Альберт понял, в чем крылся секрет такой неожиданной популярности чеховской группы – за две недели, что прошли между самими терактами и установлением ответственных за них, весь мир пребывал в состоянии легкого когнитивного диссонанса. Никто не знал, что думать и как к этому относиться. В среде левых активистов почему-то наибольшее хождение получила версия причастности Красной армии Японии, якобы недавно заявлявшей о приближающемся дне начала мировой революции. Судя по рассылкам, социальным сетям и комментариям в Indymedia, реакции были самыми противоречивыми. Например, какой-то голландский анархо-веган, эковоин и член Фронта освобождения животных побежал за шампанским и ходил по соседним квартирам с поздравлениями до тех пор, пока не получил в рыло от квартиросъемщика одного из своих соседей по лестничной площадке, родом из Техаса. Люди выходили в интернет и не находили вразумительных ответов на вопросы, которыми они задавались в те дни. Возможно, поэтому многим понравились простые слова, с которыми сахалинские нефтяники обратились к человечеству.

Вот текст воззвания:

Мощный, зрелищный удар был нанесен по США. Если целью этого удара было правительство США, виновное в злоупотреблениях политической, экономической и социальной властью во всем мире, то он попал мимо, как обычно.

Если среди целей этого акта были несправедливый общественный порядок, эксплуатация, промывание мозгов в культуре, угнетение и насилие со стороны мировой финансовой и промышленной буржуазии, то он был нанесен в противоположную сторону и убил много надежд у тех, кто верит в будущее освобождение и посвятил свою жизнь борьбе за него.

Если он замышлялся как начало насильственной социальной революции, то на деле он стал отрицанием собственной мотивации и нанес серьезный ущерб самой идее такой революции.

Вместо этого были убиты ни в чем неповинные люди, уничтожены плоды человеческого труда, посеяны семена вражды, ненависти и отчаяния.

В результате этого безответственного террористического акта трудящиеся всего мира, их семьи и подопечные сегодня сталкиваются с угрозой милитаристской и полицейской истерии в своих странах.

Мы присоединяемся ко всем людям доброй воли, готовым идти на сознательное сопротивление как контрреволюционным силам, спровоцировавшим эту войну, так и надвигающейся военной реакции со стороны национальных государств.

Альтерглобалистский форум

Альберт не удержался и принес один из самых интересных памфлетов, полученных по почте за последнее время, в «Ольстер», куда были перенесены общие собрания. Авторами текста значились два парижанина: Жюль Девьен, известный своей ролью в событиях Красного Мая 68 года, и Шарль Митич, бывший член легендарной организации «Цивилизованный социализм». Эта группа, как выяснилось теперь, вдохновила социологические исследования автономистского течения в Италии еще в пятидесятых. Девьен и Митич писали и про «Лип», упоминая, что в период самоуправления на самом деле рабочие гораздо больше занимались продажами часов, чем их производством. Авторы называли этот опыт экспериментом по самоэксплуатации, подчеркивая, что неоднократные захваты завода на самом деле были вынужденной мерой защиты от безработицы, но никак не воплощением будущей программы.

– А ведь и то правда, – заметил Никитос. – Если опыт с рабочим самоуправлением на этом заводе до сих пор считается образцовым, как писали москвичи, почему с тех пор никто не последовал их примеру?

– Да потому что это было одно отдельное предприятие, – ответил Данила. – Помните, я вам говорил, что в одиночку трудно будет выжить, нужна поддержка других регионов, всей страны.

– Тут они дальше как раз пишут об этом, – продолжил переводить Альберт. – В Португалии после «революции гвоздик», в середине семидесятых, волна захватов предприятий и рабочего самоуправления распространилась по всей стране. Сначала в наименее капиталоемких отраслях, таких как текстильная, мебельная, агропромышленная, затем практически на всех предприятиях малого и среднего бизнеса. После свержения диктатуры Салазара там свирепствовал экономический кризис и захваты предприятий, как правило, были реакцией на объявления об их ликвидации из-за банкротства, реального или мнимого, сторонниками старого режима. Они объясняют, почему, несмотря на рабочее самоуправление в общенациональном масштабе, Португалия так и не стала коммунистической страной: там сохранился денежный оборот и руководящая роль государства. Рабочие самоуправляемых предприятий были вынуждены обращаться к центральному правительственному аппарату за кредитами и субсидиями. Государство выступало в качестве посредника между различными предприятиями, которые иначе не могли договориться между собой. На таких самоуправляемых предприятиях было действительно достигнуто относительное равенство в зарплате, демократизация организационной иерархии, рядовые работники участвовали в принятии важнейших решений по производственным задачам, найму и увольнению наравне с руководством. Но рабочим контролем все и закончилось.

– То есть авторы хотят показать, на примере Португалии, что даже если рабочие захватят предприятия по всей стране, это все-таки не приведет к социализму? – подытожил Никитос.

– Вроде того, – подтвердил Альберт. – Вот они пишут дальше: «Движение так и не вышло за рамки рабочего контроля над производством, зарплатной шкалой, наймом и увольнением. Это было что-то вроде опыта завода «Лип», распространенного на целую, относительно бедную, капиталистическую страну. Этот опыт словно бы резюмировал в себе все тупиковые ошибки прошлого: популизм, ленинизм, сталинизм, самоуправление.

– Россию тоже к числу самых богатых стран не отнесешь, – заметил Данила.

– Это ладно, это пусть, может статься, они даже и правы, пусть так, – хлопнул Михась по колену Альберта. – Но что этот твой Жюль или Шарль предлагают взамен? Что делать-то надо?

Альберт листал французский памфлет до конца и какое-то время словно бы выискивал в тексте какие-то подсказки или предположения. Потом он вернулся в самое начало.

– Ничего, – честно признал он наконец. – Они, правда, говорят, что одной из причин провала коммунистического движения на сегодняшний день, через 154 года после издания «Манифеста», надо считать чересчур важную роль, которую мы придаем труду.

– Это как? Что-то я не вклеил, – удивился Михась.

– Ну вот здесь конкретно они цитируют «Немецкую идеологию» Маркса: «Дело теперь не в том, чтобы освободить труд, а в том, чтобы этот свободный труд уничтожить». Они говорят, что после мая 68-го наиболее актуальной стала критика самого труда.

– Почему именно после мая 68-го? – спросил Никитос.

– Потому что, по их мнению, в мае того года состоялась последняя в истории человечества попытка труда добиться власти над капиталом.

– А с тех пор что изменилось?

– С тех пор была предпринята реструктуризация капитала, которая якобы не оставила места рабочему капитализму а-ля «Лип», хотя и он никуда не вел.

– Очень негативное видение мира, – заметил Никитос.

– В самом деле, – согласился Альберт. – Хотелось бы мне напрямую поговорить с ними, понять, что они сами видят положительного в наличествующем потенциале современности. Ведь они постоянно ссылаются на возможность будущей «коммунизации», что бы ни значил этот термин.

– Вы обратили внимание, – спросил Данила, – что в их тексте не просматривается никаких мнений о том, что надо делать простым смертным, которые стремятся к коммунизму?

– Во-о-от, – удовлетворенно произнес Михась. – А если они только критикуют и ничего не предлагают взамен, на кой ляд нам вообще знать их мнение?

– Мне просто хочется добраться до сути вопроса, – признался Альберт. – Всегда хотелось.

Спустя пару месяцев после этого знаменательного разговора координационный совет «Автономной сети» известил Альберта, что он был выбран одним из делегатов на Социальный форум в Париже. Как ему объяснили, такие собрания стали новым этапом развития альтерглобалистского движения после уличного насилия и убийства Карло Джулиани в Генуе. Сначала при поддержке бразильской рабочей партии был организован Всемирный социальный форум в Порту-Аллегри. Затем разные активистские организации начали проводить континентальные форумы на регулярной основе. Они должны были стать площадкой для мирных переговоров между различными силами, организациями и группами, выступающими против неолиберальной глобализации. Если раньше такие силы собирались только для протестов против главных финансовых институтов глобального капитала и подчиняющихся им правительств развитых стран, то теперь им предлагалось в качестве альтернативы мирное общение друг с другом для выработки конструктивных начинаний. «Автономную сеть» интересовало запланированное выступление Тони Негри, главного идеолога автономистского марксизма. Складывалось впечатление, что в последнее время он начинает претендовать на роль одного из лидеров альтерглобализма, и Альберту предложили выслушать его, пообщаться с участниками семинара Негри и представить свою трезвую оценку перспектив подключения российской «Автономной сети» к этому движению.

* * *

Около часа ночи они высаживаются в Волоколамске и бредут по тихим улочкам привокзального района. Явочная квартира расположена в одном из серых кирпичных трехэтажных домов. Практически на пороге Альберт знакомится с харизматическим Айваром Кармановым, молодым, но уже опытным лидером евразийской секции IV Интернационала, и с Василием из Сибирской конфедерации труда. Именно Василий в свое время ставил коллективную подпись от лица СКТ под воззванием чеховской группы. Попутчики уже рассказывали Альберту, что по всей России намечается анархо-троцкистская конвергенция для леворадикальных сил.

Вечером Айвар, извинившись, что не может принять участия в кухонной беседе, работает на старинном «Ремингтоне» над редакцией протокола собрания под надзором бойкой анархистки с цветным ирокезом на голове, подсказывающей или исправляющей содержимое набираемого текста. Остальной народ спит или разошелся. Судя по всему, идеальный консенсус между непримиримыми сторонниками разных подходов к осуществлению исполнительных полномочий в будущем обществе достигнут не был и изначально планировавшаяся конвергенция урезается и перекраивается на глазах.

После ужина Альберт прямо в одежде растягивается на видавшем виды матраце, пытаясь уснуть под бубнящий голос Дианы-Димки и заговорщицкие перешептывания Леньки с разбуженным им Свинтусом, мирно храпевшим до этого в спальном мешке в противоположном углу. Потом Ленька идет в подъезд, несколько раз скрипит и хлопает входной дверью, когда Альберт наконец проваливается в столь необходимый ему сон.

Рано утром Ленька будит его, тряся за плечо:

– Пойдем, камрад, по чайку, тебе надо, перед тем как выдвинемся.

Он проходит за ним в неопрятную тесную кухню со следами вчерашнего застолья. Леня и в самом деле заварил пару чашек крепкого чая.

К ним присоединяется Димка, и вот уже в семь утра они садятся на электричку в Москву. За окнами проплывают меланхолические осенние виды окрестностей Волоколамского шоссе.

Не забудем ваш подвиг… Одноклассники в красных галстуках… И ведь где они все сейчас… Кто в Канаде, кто в Бельгии, кто в Австралии, а кто и на Бурундайском кладбище… Полный актовый зал… И, появляясь, исчезают вновь… А земля пребывает вовеки… Тот старичок, ветеран ВОВ, его пригласила директриса накануне Дня Победы… «Полк наш был сформирован в июле сорок первого в Алма-Ате… В сентябре уже бросили нас, Панфиловскую дивизию, в гущу боев, в самое пекло…» «Гони немца в мороз…» И возвращается ветер на круги своя… Огонь и черный дым до небес… До самого горизонта, куда ни глянь… Снежные поля, усеянные вражескими трупами в лунном свете… И снова в бой… Самое пекло… Целые армады танков… Тонны брони… Все прут и прут на Москву… «Велика наша Родина, а отступать некуда», запомните эти слова политрука… Знайте, дети, что тогда человек больше любил Родину, чем собственную жизнь… Пожертвовать собой ради вас и вашего будущего не казалось чем-то особенным… Скольких друзей и товарищей не досчитывались мы после каждой атаки врага… И снова в бой… В самое пекло… Когда перешли в рукопашную, били немца кулаками по холеной морде, пинками, прикладами… Стенка на стенку… А фрицы до мордобоя неохочими оказались, все побросали и наутек… Пятнадцать километров мы их гнали… Командование нас остановило: «Вы куда? Вернуться на артподготовку…» Потом те своим, видать, понарассказывали о нас… «Дикая дивизия» из Алма-Аты… Так и величали… Два станковых пулемета… Штабелями их на снег укладывали… Память людская… Видел я все дела, что делаются под солнцем… Снежные поля, усеянные до самого горизонта… Зловонные скелеты в полуистлевшем темном немецком обмундировании – танкисты… И снова в бой… В самое пекло… А чаек-то хорош…

В помещении подпольного горкома IV Интернационала – арендованной бывшей коммуналке в одной из старых многоэтажек на Варшавке – они получают у бухгалтера суточные на неделю вперед, а у завхоза казенные спальные мешки и пенки.

Пока они идут по просторным тротуарам широких проспектов старой столицы, залитых светом полуденного солнца, по уютным, отогревающим душу аллеям Бульварного кольца, Альберта вновь невольно переносит в детство, в наивную и чистую страну его рождения, несмотря на то, что и здесь изменилось очень многое. Такое чувство, что, парадоксальным образом, после затянувшихся странствий и мытарств, он на время наконец-то вернулся домой. Прохожие теперь, в деловой столичный полдень, уже не кажутся зомбированным роем, как во вчерашний час пик, скорее наоборот – предстают теми самыми адекватными людьми, благодаря которым живет и дышит мегаполис. При свете дня особенно заметно, что Москва все-таки выстояла и пережила все обрушившиеся на нее шквальные ветры перемен. Переварив и усвоив новые миграционные потоки, она осталась собой, но в то же время словно бы впитала и унаследовала многие славные традиции сотен городов своей отчаянной глубинки. Грязи сюда теми же ветрами принесло тоже изрядно, но вся она, вместе взятая, оказалась неспособной полностью залепить, одолеть и испортить величие и светлый облик города-героя. А Белорусский вокзал почти не изменился… Надо покурить успеть перед отправлением… Что-то Димка чересчур остро реагирует на табачный дым и несознательное, неэкологичное разбрасывание окурков… С ней поделикатней надо… Поезд отходит… Вот крутизна все-таки… Непередаваемое ощущение… Почему человеку становится хорошо и спокойно, когда он в движении?.. And we hit the road again… Надо под открытым окошком устроиться… И мы снова выходим на дорогу… Вот так вообще замечательно… С ветерком по телу… Знакомая прохлада… Новые перроны, новые пути… Бубнящий Димкин голос… Заговорщицкие перешептывания со Свинтусом… Нет, у них, конечно, очень правильные идеи, очень разумные… Прямо переносит в детство, в наивную и чистую страну… Энгельс о происхождении семьи и частной собственности… Кропоткин о межвидовой солидарности, в пику Дарвину… Вы читали третий том «Капитала»?.. Нет, увольте, не осилила… Айвар, наверное, читал… А первый?.. Ну, первый доводилось, само собой… Вязьма… Еще один город воинской славы… Здесь прорывался противник… Долгие версты войны… Прут и прут на Москву целые армады, тонны брони… Полное окружение наших войск… Вяземский котел… Знайте, дети, это не казалось чем-то особенным… Ленька Трубачев, Свинтус и бубнящий Димкин голос… Провалилась конвергенция… Документы к следующему съезду… Тезисы Димы Саблина… У Димы или у Ларса… У Димы… «Но у Ларса обязательно будет свое особое мнение, я в этом уверена…» – «Уж у нас с консенсусом прокапает, я позабочусь об этом…» Интересно, как Свинтус заботится о консенсусе?.. «Хочешь есть?..» Нет, спасибо… Я лучше покурю в тамбуре… Город-герой Смоленск… Долгие версты войны… Не забудем ваш подвиг… Огонь и черный дым до небес… Именно здесь захлебнулся блицкриг… В самое пекло прут и прут зловонные скелеты в полуистлевшем обмундировании… «Чего они хотят?.. Я не знаю…» Доктор Геббельс: «Мы можем забыть о блицкриге, господа…» «Shoot'em in the back now…» Дискуссия оживляется… Ленька Трубачев, товарищ Димка и Свинтус на задних сиденьях… Они вырабатывают пар и жару… «Гони немца в мороз…» «Когда я слышу слово культура, я хватаюсь за пистолет… Рухнет как карточный домик… Происходят очень тяжелые бои…» Вот крутизна все-таки… И снова в бой… В самое пекло, на снежные поля, усеянные целыми армадами зловонных скелетов… «Застрелите их в затылок…» «О блицкриге не может быть и речи…» Еще один город-герой… Освобождение спустя два тяжелейших года… Непередаваемое ощущение долгих верст войны, уже после Сталинграда, после Курской дуги… Чудо военной мысли, дымящиеся «Тигры» и «Пантеры», кровавое зарево, черный дым до небес… Рина рассказывала, что ее дядя тоже был там… Итальянских союзников пригнали на берега Дона… Муссолини еще в двадцатом году в Истрии, на хорватской земле, объявил славян низшей, варварской расой, вынудив несчастных усташей отрицать собственные хромосомы… Операция «Уран», операция «Сатурн», когда началось паническое бегство… Небывалый, невиданный, невообразимый доселе героизм… Жестокий бой за каждый сантиметр сталинградской земли… Знайте, дети, это не казалось чем-то особенным… И дух наш, слава богам, тоже тверже их духа, а в удел им достанутся раны и смерть… Чудо западного рационализма… Этого они учесть никак не могли… С чисто немецкой методичностью… «Происходят очень тяжелые бои…» Плач, рев, растерянность, неразбериха, самые невероятные слухи, десанты и диверсанты… Орша… Здесь мир впервые услышал, как заговорили «Катюши»… Мощность грузовиков не была рассчитана на всех желающих спастись… Они рубили окоченевшие пальцы своих соратников саперными лопатками, когда те хватались за борт уходящего грузовика… Джиованни, Пеппе, Чиро, Альфредо, Тонино… Addio, camerata… Черное личико абиссинки… Прощай навсегда… Самое пекло, а «отступать некуда»… Рубили пальцы своих же соратников… Поля, усеянные трупами в лунном свете, огонь и черный дым до небес… Неужели мы уже в Беларуси?.. Пересечение границы здесь абсолютно неощутимо… Ее здесь словно и не бывало… Где-то они появляются, где-то исчезают… И, появляясь, исчезают вновь… Отсюда на Минск долгими верстами войны… Гонят скот, вывозят машины, станки и бредут, бредут навьюченные даже дети, тащатся из последних сил – только бы уйти от немца… Непередаваемое ощущение освобождения спустя два тяжелейших года, уже после Сталинграда, после Курской дуги… Наше тело более способно… Танки взрываются, башни отлетают, пехота дезориентирована… Вентиляционные решетки, ведущие в моторные отсеки «Тигров», вспыхивают в одно мгновение, это коктейли Молотова… Все бои становятся рукопашными… А фрицы до мордобоя неохочими оказались… Стенка на стенку… Величайшая из всех эпических битв в истории человечества, невиданный героизм, огонь льется и сверху… Небесные Т-34… Эти самолеты выдерживают прямые удары зениток… Ад на земле, самое пекло, от снежных полей до белорусских лесов… Зловонные скелеты в полуистлевшем обмундировании… И дух наш, слава богам, тоже сильнее их духа… «Чугуначный вакзал».

В Минске они выбираются в город. Все-таки надо перекусить хотя бы разок сегодня. Это добрый, просторный и опрятный город. Видно, что здесь живет славный народ. Здесь нет нищих, бомжей и профессиональных попрошаек. Как и в старые времена, все при деле – выпускают качественную промышленную продукцию. После звонков родным с главпочтамта удивляет, что на улице темно уже в четыре часа пополудни. Здания приятно подсвечены. Смахивает на Рождество. Минчанин Коля приводит их на площадь Победы, чтобы показать уютный деревянный домик зеленого цвета, из которого некогда поднялось революционное движение России – именно здесь, в глубокой конспирации, состоялся учредительный съезд РСДРП. Такое ощущение, что только этот домишко и пощадили, по незнанию, немецкие бомбы. Несмотря на свой внушительный исторический возраст, Минск кажется молодой столицей из-за полного отсутствия старинной архитектуры. Интересно, оставался здесь хотя бы десяток уцелевших зданий к концу войны?

Однако с общепитом все обстоит из рук вон плохо даже в самом центре города. В первом пустынном кафе они не могут никого дозваться. Во втором все происходит так же, до тех пор пока из темноты не выдвигается прямо на них угрожающая женская фигура, которая с угрюмым выражением лица без единого слова теснит их своим необъятным бюстом и буквально выпихивает на улицу. Молча захлопывает прямо за ними дверь и вывешивает на ней табличку «Закрыто».

– Меня как будто в детство перенесло, – замечает Альберт.

– Точно, очень похоже, – соглашается Димка.

– А я тогда совсем мелким был, такого вообще не помню, – вставляет свои пять копеек Ленька.

В конце концов, уже удалившись от центра, они набредают на вагончик с надписью «Закусочная», внутри два пластмассовых столика и задымленный прилавок. Набирают лидского «Жигулевского» и огромную тарелку драников. Отличный выбор.

Интересно, здесь оставался хотя бы десяток уцелевших зданий к концу войны?.. Еще один город-герой… Тяжелые бомбовые удары нацистской авиации… Германизация Восточной Европы… Чудо военной мысли… Идеальный демографический план… Этот мужественный город целенаправленно сровняли с землей… Реализовано с чисто немецкой методичностью… Разворотили бомбовыми ударами все, вынудив целый народ жить в землянках… Плач, рев, растерянность, неразбериха… Кровопролитное освобождение спустя два тяжелейших года… Должны были миллионы людей, отрекшись от своих человеческих чувств и своего разума, идти на Восток с Запада и убивать себе подобных… А немецкие самолеты ходят по головам, что хотят, то и делают… Снова «Чугуначный вакзал»… Точно так же с Востока на Запад шли толпы людей, убивая себе подобных… Электричка на Барановичи… Новые перроны, новые пути… Волчковичи, Бережа, Клыповщина, Отцеда, Кучкуны, Темные Ляды… В этих лесах нашли свою смерть тысячи оккупантов… Зловонные скелеты в полуистлевшем обмундировании… Грязно-рыжие бинты и вата… Шестеро в эсэсовском, остальные в серовато-мышином, пехотном… Обезображенные тлением и стервятниками, с обклеванными вороньем конечностями… Заросшие тропы в темных чащобах, непролазный глушняк, густая лопушистая трава… Фрицевские походные ранцы с рыжеватым верхом из телячьих шкур и солдатские каски… Болота, покрытые мхом и ольшаником… Нам как раз сюда…

В Барановичах они садятся в двухэтажный красный автобус, зафрахтованный IV Интернационалом и под завязку забитый разношерстными активистами, направляющимися под руководством Айвара на альтерглобалистский форум в Париже. Окна второго этажа завешены партийными и красно-черными флагами.

Пассажиры, человек сорок-пятьдесят, представляют собой сборище прогрессивно мыслящих интеллектуалов из офисного планктона, неформалов, хипстеров, пронырливых тусовщиков, грантоедов и блогеров, погруженных в виртуальную реальность.

Всю долгую дорогу они в миллионный раз пережевывают мысли о мессианской роли рабочего класса. Смешно, но никто здесь, кроме Альберта и Айвара, бывшего токаря-фрезеровщика оборонного завода, да железнодорожника Василия, никогда не был рабочим, не надрывал спину, не пачкал рук. Никто из них не дышал цеховыми испарениями, не передвигался годами по ограниченному периметру вокруг станка под отупляющий, монотонный гул машин. Поэтому, говоря о промышленном пролетариате, они не способны думать о реальных лицах, силуэтах, судьбах. Они не знали, как Альберт или Айвар, чем живет настоящий рабочий, на что он надеется, как он выстраивает план своей безрадостной жизни. С ними невозможно разговаривать как раз из-за этой бездонной пропасти, что зовется опытом и отделяет битое жизнью безгласное существо от резво порхающих мотыльков, вылепленных эконом-сегментом общества потребления. Когда они заговаривали о диктатуре пролетариата, трудно удержаться от ухмылки. Это порождает смутную классовую неприязнь. Ведь если отвлечься от платоновских абстракций, то выходило так, что все они не находят ничего умнее, как назначить их с Айваром своими диктаторами, для того чтобы вытесывать слаженный коллектив из их аморфной, взбалмошной массы, исправлять их непутевую жизнь, учить их элементарным навыкам.

Так они достигают границы Союзного государства. Перед ними – длинная колонна автомобилей, фургонов и прочих транспортных средств многочисленных челноков, направляющихся за польскую границу.

Брестская крепость… Прощай, Родина!.. Небывалый, невиданный, невообразимый доселе героизм… «Яумираю, но не сдаюсь…» А нацисты в это время уже подходили к Москве… Беженцы, подводы с барахлишком, инвалидами и стариками, обозы с ранеными… Воронки от бомб, трупы на обочинах… Новые дороги, новые пути… Прощай, Родина… В потоке бесчисленных челноков на рынки Варшавы дорогами Сорок седьмой армии… В порыжелых домотканых маринарках, в платках, картузах и польских форменных фуражках с лакированными козырьками… Прорыв обороны, форсирование Западного Буга, выход на Седльце… Перегон подержанных, утопленных и краденых «БМВ» и «Фольксвагенов» из Германии… Наводненные рухлядью авторынки СНГ… «БМВ» в прошлом поставщик Люфтваффе… Гонят скот, вывозят машины, станки и бредут, бредут навьюченные, даже дети… «Народный автомобиль» Гитлера… Освобожденный Люблин, занятые Сандомирский и Пулавский плацдармы… Ликвидирована остаточная группа немцев во главе с умирающим от гангрены генералом… Ленька Трубачев, Свинтус и бубнящий Димкин голос… Они вырабатывают пар и жару… Весь автобус гундосит что-то о промышленном рабочем классе, каждый на свой лад… В этом есть своя ирония… Любимая тема, на все лады… Никто из этого автобуса, никто и никогда, кроме нас с Айваром, не стоял в реальной жизни за фабричным станком, не гробил долгие утренние, дневные, а порой и ночные часы своей жизни в монотонном лязге и нездоровых миазмах настоящих цехов настоящих промышленных предприятий, не производил своими руками настоящую промышленную продукцию, чтобы заработать этим себе на хлеб да на жизнь… Только я и Айвар…Но, несмотря на это, все здесь бесконечно бубнят об этом… Зачем, почему… Они ведь понятия не имеют, о чем говорят… Ленька Трубачев, товарищ Димка и Свинтус на задних сиденьях вырабатывают пар… Очень важный вопрос… Встречаются ли вдоль маршрутов манифестаций магазины «Наш» и кофейни «Старбакс»?..

– А вам это вообще зачем?

– Мы хотим присоединиться к «черным дюжинам». Эти магазины надо громить везде, камрад, везде, где они встречаются, – они ведь эксплуатируют местное население, в том числе детей, на потовыжималках за гроши.

– Слушай, Ленька, а ты знаешь, что такое социальный демпинг?

– Не-е-ет, а что это?

– Так это называют американские профсоюзы. Тебе никогда не приходило в голову, что уровень жизни и заработной платы в развитых и развивающихся странах абсолютно несопоставим? Что те грошовые зарплаты, о которых с таким негодованием говоришь ты, служат единственным доступным средством для этих рабочих, в том числе детей, прокормить себя и свои семьи? Низкие зарплаты в нашем мире – это, увы, необходимый этап в становлении развивающихся стран, он дает им шанс на развитие в будущем, опять же, если оставаться в рамках капиталистической системы, само собой. Но зажравшиеся американские профсоюзы из AFL–CIO плевать хотели на этих детей и на их семьи, они готовы отобрать у них последнюю краюху хлеба и обречь на выживание на свалке, лишь бы потуже набить свои кошельки, они этим не погнушаются. Именно поэтому они так яростно выступают за повышение зарплат и обеспечение обязательных профсоюзных прав в третьем мире – ведь это заранее невыполнимое условие. Поэтому они науськивают сытых студентиков, сбившихся в «черные дюжины», на действия против компаний, замешанных в переносе производств и нарушении протекционистской политики. Подумай об этом, Ленька, камрад.

Варшава тоже кажется совсем молодой, несмотря на внушительный возраст, из-за полного отсутствия старинной архитектуры… Еще один освобожденный город… Интересно, здесь оставался хотя бы десяток уцелевших зданий к концу войны?.. План Пабста… Чудо западного рационализма в градостроительной мысли… Германизация Восточной Европы… Полное подчинение низшей, славянской расы через уничтожение материальных проявлений ее архитектурной культуры… Гонят скот, вывозят машины, станки… Сокращение избыточного населения с полутора миллионов варшавян до ста тысяч – идеальный демографический план для будущего германского областного центра… Миллион убитых – реализовано с чисто немецкой методичностью… Систематическое, поквартальное уничтожение варшавских зданий с помощью динамита и огнеметов… Под надзором ученых экспертов из столицы Германии… Все, что сулила, исполнила Гудрун… Гетто в огне… Ожесточеннейшие бои: безоружные, по существу, люди противостояли танкам, авиации и артиллерии немцев… В порыжелых домотканых маринарках… Город, буквально возрожденный из пепла в советское время…

– Держи, камрад, это твое, – Ленька протягивает Свинтусу пол-литровую пластиковую бутылку «Пепсиколы».

– Благодарю, как раз сушняк долбит, – он жадно прикладывается к горлышку бутылки.

Ускорение… Смена воеводств… Новые трассы, новые пути… Легница… Горделивый, воинственный альянс из усатых сарматов в цветастых шароварах, тамплиеров и тевтонских рыцарей в сияющих на солнце латах выходит навстречу пришедшему издалека полчищу народов с Востока, почему-то прозванному «татаро-монгольской ордой»… Стенка на стенку… Убегай и внезапно разворачивайся… Чудо военной мысли… Эпический махая… Наше тело более способно переносить стужу, зной и труды… Этого они учесть никак не могли, когда началось паническое бегство… Если только мы удалимся от него, на два или три дня пути, то царь уже не будет в состоянии догнать нас… Рубили пальцы своих соратников… Поля, усеянные вражескими трупами в лунном свете, и снова в бой… Тевтонцы до мордобоя неохочими оказались… Пятнадцать километров мы их гнали… Копыта серебристо-белого коня… «Происходят тяжелые бои… О блицкриге не может быть и речи…» Народы с Востока… «Чего они хотят?.. Я не знаю…» Штабелями их на снег укладывали… Кто знает, как сложились бы судьбы Европы, если б не умер тогда в стольном граде Каракоруме третий сын Чингисхана… Дойти до последнего моря, до вечерних стран, где каждый день тает солнце… Сровнять эти построенные римлянами города с землей и превратить их в пастбища для лошади Пржевальского… Прощай навсегда, черное личико абиссинки… Встряхнуть всю Вселенную, чтобы запечатлеть на ее лике свою судьбу – судьбу Человека, зашедшего за край тьмы и поднявшегося до облаков… Непобедимое войско должно было продолжать идти до вечерних стран, до последнего моря… Пусть все человечество станет безмолвным свидетелем чудес, на которые способна осознанная воля… Внук Потрясателя Вселенной в зареве пожаров… Субкультурные трущобы и гитарные герои… Я хочу, чтобы весь мир узнал о том, что никому в этой жизни не суждено носить на себе колодку рабства… Ты завариваешь чай в офисе боссам, считающим тебя глупой, но на деле ты работаешь под прикрытием, запертая в их коробках, в тебе есть потенциал неподчинения… И дух наш, слава богам, тоже тверже их духа…

Они высаживаются у придорожной закусочной. Свинтус, оказывается, богат злотыми и готов раскошелиться. Он опять охвачен странным возбуждением, глаза блестят, без устали делится ворохом новых идей, время от времени поскрипывая челюстями. Они набирают на его злотые румяных колбасок и разливного пива «Живец».

– А вот позвольте спросить, молодые люди, куда путь держите? – обращается к ним по-русски круглолицый католический священник, коротающий время с кружкой «Живца» за соседним столиком.

– Во Францию, отче, да вы присаживайтесь к нам, присоединяйтесь, – Свинтус щедр и словоохотлив. Он опять подзывает официанта. – Бутылочку «Выборовой» нам, пожалуйста, будьте любезны.

Тот поначалу прикидывается, что не понимает, но священник переводит для нас. Димка встает и демонстративно уходит, чтобы не сидеть в одной компании с врагом абортов.

– Насчет водяры – это правильно. Завинегретить надо, – поддерживает Ленька.

– И как находите новую Польшу? – не унимается поп.

– Да нормально, святой отец, – поддерживает разговор Альберт. – А вам как, нравится, поди? Скоро в Евросоюзе будете как-никак, в Шенгенской зоне.

– Нет, не нравится. Совсем не нравится. Это то, что Хитлер хотел с нами сделать, муви, да не сделал, а теперь, муви, за него другие это делают.

Отец Богомил, францисканский викарий местного прихода, между делом рассказывает удивительную историю своей семьи – на протяжении всей войны его родители прятали от немцев у себя дома еврейскую девочку, которую с тех пор он так и называет своей сестрой. Он каждое лето ездит в отпуск к ней в Хайфу, они много общаются и заботятся друг о друге.

– Камрады, предлагаю тост – Хитлер капут! – предлагает Айвар. – Мой дед в те годы до Бреслау дошел.

– Мой до Кенигсберга, – говорит Альберт.

– Мой до Берлина, – радостно сообщает Ленька. – На Берлин, камрады! Хитлер капут!

Они чокаются с отцом Богомилом и пьют до дна.

После почти всенощного стояния с тщательной проверкой документов и доскональным досмотром багажа (некоторые везут с собой кипы печатной продукции левого толка) они переваливают через границу Европейского союза уже на рассвете. Уставшие путники проявляют энтузиазм и повышенный интерес к происходящему вокруг.

Уже в следующем году государственной границы здесь не будет… Странное дело, где-то они появляются, где-то исчезают… И, появляясь, исчезают вновь… Германия воссоединилась и вошла в состав нового наднационального образования, которое уже в следующем году поглотит и Польшу… Германизация Восточной Европы… Чудо западного рационализма в градостроительной мысли… Полное подчинение… Идеальный демографический план… А у нас, наоборот, появляются все новые преграды, проволочки и препоны там, где раньше, при тоталитарном режиме, была сплошная свобода перемещения… Величайшая геополитическая трагедия… И в нашей жизни… Те же перроны, те же пути… Перемены, которых мы не ждали и которых мы не хотели… Зееловские высоты… Здесь еще не снесли памятник советским воинам… Не забудем ваш подвиг… Одноклассники в красных галстуках… Сколько их сюда переехало за эти годы… Право крови против права почвы… Знайте, дети, что тогда человек больше любил Родину, чем собственную жизнь… Пожертвовать собой ради вас и вашего будущего не казалось чем-то особенным… Двадцать лет прошло… И, появляясь, исчезают вновь… Память людская… Если ты работаешь на кухне, ты можешь начать раздавать еду нуждающимся…

Под Берлином запланирована остановка на двадцать часов. Альберт выпрыгивает в Потсдаме и бредет через Бабельсберг, разгребая ногами желтые, красные и оранжевые листья, которыми к вечеру засыпаны все бульвары, время от времени сверяясь с распечатанной схемой. Все расписано достаточно точно и подробно, и он без особых усилий находит нужный адрес. Это небольшой двухэтажный дом в спокойном квартале в центре города на тихой улочке. Альберт подходит к большой, во всю стену, витрине. Там в глубине офисного помещения, словно в аквариуме, сидит за компьютером Курт с прилипшей к нижней губе самокруткой с дешевым табаком. Альберт стучит по стеклу, Курт медленно поднимает голову, недоуменно рассматривает его, потом расплывается в улыбке и машет рукой, приглашая заходить.

– Ты знаешь, Альберт, это было самое удивительное совпадение в моей жизни.

– А как получилось-то?

– Я просто набрал твое имя в «Yahoo!», чтобы узнать, нет ли о тебе каких-то новостей в сети. Вышли определенные ссылки, говорящие о твоей деятельности в последние годы, а также номер «аськи». Я отправил по «аське» сообщение, думаю, у вас была уже ночь.

– Да, я получил его и ответил на следующее утро, прямо перед моим отъездом.

– Обалдеть. И ты успел скачать координаты с моего сайта по ссылке.

– Точно. Ну, рассказывай.

– Давай где-нибудь в другом месте, не в офисе, ладно?

– Хорошо.