Помоги проекту - поделись книгой:
Бордига дал свой ответ на этот аргумент в знаменитой статье «Демократический принцип» – он разъяснял, что далеко не во всех случаях большинство оказывается правым, а меньшинство неправым. Банальная арифметика правящего класса абсолютно неприменима к пролетарской организации. В качестве примера он приводил рабоче-крестьянскую власть в России, где голоса малочисленного пролетариата играют решающую, куда более важную роль, чем голоса крестьянского большинства. В каких-то случаях критерием действительно может стать решение большинства, в других, напротив, за самый верный выбор высказывается радикальное меньшинство. В этот раз он даже сознательно бросил камень в огород Ленина, не упоминая, впрочем, его имени, но выточив в тексте заявление о том, что известную формулу «демократического централизма» ни в коем случае нельзя возводить в принцип. Для коммунистической партии централизм в самом деле имеет основополагающее значение, заявил Бордига, а вот демократия – ни в коем случае. Оставим в уставах и статистических отчетах банальные механизмы подсчета голосов, говорил он, переча Ленину, которым неподдельно восхищался всю свою жизнь. Партия не может быть колонией одинаковых существ, наподобие кучи песка из одинаковых гранул или кораллового рифа из примитивных мадрепор. Основной характеристикой партии должно стать единство структуры и действия. Он сравнивал партию в этом смысле со сложным многоклеточным организмом, в котором каждый орган выполняет свою особую функцию и каждый по-своему является жизненно важным. Бордига считал, что партию следует строить на основе «органического централизма», при котором массовость не становится помехой единству, подчиняющему всех общей цели, четко обозначенной еще Марксом, а не прихотливым колебаниям в мнениях арифметического большинства.
В середине октября, сразу после выхода в свет декрета Джолитти и освобождения фабрик рабочими, Антонио Грамши и Амадео Бордига выехали в Милан, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию с местными сторонниками Коминтерна и участниками московского конгресса. На этой встрече было принято историческое решение об основании ИКП, либо через исключение реформистского крыла, либо через формирование коммунистической фракции и ее выход из ИСП. На следующем съезде партии в Ливорно был вынужденно реализован второй сценарий. Коммунистическая фракция под громкое пение «Интернационала» демонстративно покинула театр имени Карло Гольдони, где проходил съезд ИСП, и колонной прошествовала в другой городской театр, Сан-Марко, который тогда пустовал. Все участники откола были охвачены беспримерным энтузиазмом, кроме Грамши, который ходил за кулисами взад-вперед с озабоченным видом, заложив руки за спину. На сцене в это время был спонтанно организован первый учредительный съезд ИКП, генеральным секретарем которой единогласно избрали Амадео Бордигу. Затем был сформирован исполком, в который вошли Руджеро Гриеко из неаполитанской фракции, Умберто Террачини из Турина, Луиджи Репосси и Бруно Фортикьяри из Милана. Коминтерн на следующем конгрессе в Москве признал членство ИКП как коллективного кандидата, полностью соответствующего двадцати одному условию второго конгресса, и исключил ИСП.
Исполком ИКП сначала расположился в Милане, но вскоре переехал в Рим. Бордига и Гриеко взялись за управление основными региональными изданиями, включая «Новый порядок», Репосси были поручены все профсоюзные вопросы, в то время как Фортикьяри принял на себя командование подпольной вооруженной организацией партии. К тому времени подразделения красной гвардии с собственными схронами и арсеналами были сформированы во всех провинциях Италии. Когда пробьет час, они должны были сыграть решающую роль в вооруженном восстании, которое собиралась поднять ИКП. Примерно в это время на руководство коммунистической партии Италии вышел отставной капитан Витторио Амброзини, организатор и лидер первых фашистских группировок на Сицилии, недавно переметнувшийся на сторону левых штурмовиков из группировки «Ардити дель Пополо». Он предложил Бордиге возглавить эту организацию, чтобы начать полномасштабную гражданскую войну против фашистов. Грамши поддержал это предложение и посвятил ему две колонки в «Новом порядке». После кровавой бойни, произошедшей во время инаугурации мэра от ИСП в Болонье, Антонио считал фашизм самым отвратительным порождением реакции ультраконсервативных земледельческих кругов. В боевой антифашистской организации он увидел первую попытку рабочего сопротивления этой реакционной орде.
Мнение генерального секретаря Бордиги сильно отличалось. В прошлом он искренне уважал своего бывшего товарища Бенито Муссолини и не скрывал восхищения перед его талантами и энергией, когда тот еще занимал место главного редактора газеты «Аванти!». Они вместе боролись за исключение из партии франкмасонов, этих носителей либерально-демократических идеалов Просвещения, уводивших рабочих в сторону от классовой борьбы. Бордига, как и все, был поражен и разочарован отходом Муссолини от линии партии и резким разворотом к лагерю сторонников участия Италии в мировой войне. Данный разношерстный лагерь состоял тогда большей частью из революционных синдикалистов и творческой интеллигенции, влившейся в авангардное движение футуризма. Все они были заражены идеей прогрессивного значения войны одного народа, демократического и просвещенного, против другого, консервативного и авторитарного. В войне они видели путь к очищению и обновлению человечества. Этот вирус словно бы передавался воздушно-капельным путем от одного бестолкового говоруна другому, через крикливые собрания в душных помещениях и площадную агитацию перед сбитыми с толку прохожими в центре дремлющих городов. Князь Кропоткин после объявления войны писал из курортного Брайтона, что, будь он моложе, он защищал бы сейчас Париж и послереволюционную цивилизацию Франции от орды немецких гуннов. Его клич был подхвачен первыми фашистами Италии, которые, ссылаясь на прославленного русского анархиста, еще дальше раздули порочную динамику борьбы с «меньшим злом» в своем манифесте «революционного интернационалистического действия», выпущенном в Милане через пару месяцев после публикации кропоткинского письма.
Они призывали прогрессивную общественность Италии присоединиться к защите Франции от кнуто-германских империй Центральной Европы. Муссолини явно поддался воинственному обаянию этого манифеста. Бордига называл такое поведение иммедиатизмом – типичным симптомом хронической болезни политических активистов, когда они, не считаясь с научным подходом марксистской теории, стремятся ускорить события, переоценивая собственные возможности и личную роль в историческом процессе. Когда Муссолини основал новую газету и новую организацию, названную им революционной и фашистской, Бордига лично призвал к его бойкоту.
Порвав с социалистами после вступления Италии в войну на стороне Антанты, Муссолини ушел на фронт, где дослужился до капрала и был демобилизован после тяжелого ранения. После войны, в момент наивысшего подъема рабочего движения захвата фабрик, он решил вернуться в большую политику, вновь собрав свой революционный фашистский союз в центре Милана. Основные пункты программы союза чуть ли не дословно повторяли тезисы Грамши из редакционных передовиц «Нового порядка» – это были требования установить рабочий контроль на фабриках и допустить пролетариат к управлению производством. Тогда Бордига в очередной раз убедился в том, что Муссолини – это флюгер, готовый как угодно изменять взгляды ради подворачивавшихся шансов укрепления личной власти. От антиклерикальных лозунгов он переходил к правоверному католицизму, от революционной пролетарской риторики к охранительным гарантиям частной собственности для правящих кланов, от прогрессивного интернационализма к отъявленному шовинизму. На самом деле у фашизма не было реального наполнения. Когда демобилизованные погромщики из сельских округов Эмилии-Романьи и Паданской долины начали прикрываться демагогией фронтовика Муссолини, он охотно взял их под крыло. Вопреки мнению Грамши, это вовсе не говорило об аграрной сущности фашизма. Просто организованный городской пролетариат был ему еще не по зубам, да и не настал еще черед промышленников северо-запада предложить спонсорскую помощь. Неспроста ведь, наверное, первую сходку своего миланского союза Муссолини собрал не где-нибудь, а под офисным зданием Конфиндустрии.
Антифашизм был для Бордиги наихудшим продуктом фашистского движения. Необходимость совместного противостояния жупелу «большего зла», словно бы нарочно взлелеянному мелкобуржуазной Европой для этой цели, спихивала коммунистический авангард в зыбкую трясину либеральных предрассудков; обязывала пролетариат приносить человеческие жертвы на алтарь демократии, этой лукавой богини, оберегающей капитализм. Он помнил, как Ленин в своей телеграмме вождям венгерской коммунистической революции без всяких околичностей предупреждал их, что решение привлечь социалистов в правительство приведет к краху диктатуры пролетариата, что в итоге и произошло. Народные фронты, образованные во Франции, Испании и других странах десять лет спустя, стали сбывшимся кошмаром Бордиги, который он пытался предотвратить всеми силами, подобно прорицателю, чей голос слышать людям не суждено. Мятежная кровь Дуррути, Аскасо, других героев испанского рабочего класса, оказалась пролита на улицах Барселоны и Толедо только ради буржуазной Республики. Бордига называл антифашистские блоки гибридными монстрами на страже эксплуатации человека человеком. Бороться против фашизма как против частного эпизода общей агрессии капитализма значило раз за разом рубить лишь одну из голов гидры, теряя все больше сил, не пытаясь справиться с ней самой и обрекая ее на бессмертие.
Как бы то ни было, в тот раз, в вопросе создания антифашистского фронта, Грамши был поддержан только Николой Бомбаччи, тем самым, что после войны будет повешен на миланской площади Лорето вниз головой бок о бок с Муссолини. Исполком коммунистической партии единогласно постановил ответить капитану Амброзини решительным отказом. Более того, были приняты все меры, чтобы помешать капитану, находившемуся тогда в Вене, действовать где-либо от лица ИКП и пресечь любые его попытки получить доступ к тайной инфраструктуре периферийных групп вооруженного крыла партии.
Даже после знаменитого марша на Рим Бордига продолжал отстаивать перед Коминтерном свою точку зрения, казавшуюся все более парадоксальной: фашизм и либеральная демократия ничем для него не отличались, это были две формы, поддерживающие один и тот же общественно-экономический строй, вроде двух пар сменной обуви, годных для любой погоды. Марш на Рим, увенчавшийся поездкой Муссолини в спальном вагоне экспресса «Милан – Рим», чтобы предстать, в черном фраке и цилиндре, перед королевским троном, он называл не переворотом, а фарсом. Тем не менее в организованную Муссолини фашистскую партию вскоре вступили свыше трехсот тысяч человек, а это было намного больше, чем объединяла в своих рядах ИСП на пике своей численности. Поручение короля новоявленному дуче сформировать правительство было поддержано Конфиндустрией, для него это стало настоящим триумфом. На кого поступит главный заказ со всеми приложенными доносами, было вполне очевидно. Фашисты незамедлительно наведались в редакции главных коммунистических газет. В Риме все сотрудники сбежали через аварийные выходы, фашистов встретил лишь Тольятти, в гордом одиночестве, словно капитан тонущего корабля. Его уже поставили к стенке, чтобы расстрелять, но кто-то из толпы выкрикнул, что остальные сотрудники редакции бегут по крышам, и фашисты, бросив Пальмиро, сорвались с места, чтобы арестовать всех. Возможно, это спасло ему жизнь. Редакция «Нового порядка» в Турине была опечатана с конфискацией всего найденного огнестрельного оружия. Антонио Грамши к тому времени уже был назначен официальным представителем ИКП в Коминтерне и переехал в Москву. Вскоре по обвинению в заговоре против государства был арестован генеральный секретарь ИКП, инженер Амадео Бордига.
Под гением свободы на месте Бастилии
Клод Баттанлей растерянно крутил головой, дожидаясь бармена, готовившего его заказ за стойкой. Обычно к этому часу по пятницам в «Тамбуре» уже была открыта кухня, а помещение заполнено постоянными клиентами. Бросив очередной взгляд на дальний угол за кадкой с азалиями, где обычно ужинала алжирская чета, он вздрогнул от неожиданности, различив вдруг серый силуэт человека, смотревшего на него в упор холодными серыми глазами, растягивая тонкие губы в серозубой улыбке. Неприятный холодок пробежал по спине Клода, когда этот человек встал и чинно приблизился к его столику. В руке он держал свежий номер «Цивилизованного социализма».
– Вы позволите? – вкрадчиво спросил он, усаживаясь напротив, не дожидаясь, впрочем, ответа своего невольного визави.
Вопрос был задан на английском, но не потому, что этот человек, как некоторые недалекие заезжие литераторы из США, полагал знание английского в Париже чем-то само собой разумеющимся. Клод понял, что этот человек просто уже осведомлен о том, что он, Клод Баттанлей, свободно владеет английским, так же, как и о роде его занятий, о его политических убеждениях и, возможно, об интимных секретах.
– Нам не о чем с вами говорить, – ответил он сухо. – Я догадываюсь, кто вы.
– Меня зовут Олден Пайл, – приподнял серую шляпу американец, ничуть не смущаясь. – Я сотрудник посольства США по экономическим вопросам.
Клод хмуро взглянул на своего собеседника еще раз и отвернулся в сторону. Он оказался брошен всем миром один на один с этим типом. Даже бармен из-за стойки куда-то испарился, так и не собрав тарелку сыров.
– Меня давно уже впечатляет ваша эссеистика, – все так же вкрадчиво продолжал Пайл. – Глубиной и разноплановостью вашей мысли, нетривиальным подходом, а главное, поразительной, можно сказать неподражаемой, точностью в расстановке акцентов.
– Как я имел удовольствие сказать вам, нам не о чем с вами говорить, – буркнул Баттанлей, хотя и менее уверенно.
– Вы правы, я отнюдь не ваш единомышленник, не марксист и не левый, – ничуть не смутился Пайл. – Но, поверьте, как демократ и свободомыслящий человек, я не могу не разделять многих ваших чувств, ведь у нас с вами гораздо больше точек соприкосновения, чем вы полагаете. Начать можно с ужаса перед тиранией, ее абсолютного морального неприятия.
Завладев с третьей попытки доверчивым вниманием Баттанлея, чувствуя, как тот смотрит на него с возрастающим интересом, Пайл уже не сбавлял оборотов. Откуда ни возьмись, появился искренний блеск в глазах и непритворное подрагивание в голосе, когда он невзначай касался священных тем свободы, самоопределения, индивидуального права выбора. Лед растаял, два человека разговорились. Откуда ни возьмись вновь появился улыбчивый бармен с сыром, разлил по бокалам душистое вино.
– Мы ведь не только хотим помочь вам с финансированием журнала, – ввернул Пайл, но, пожалуй, рановато.
– Нет, нам ничего от вас не нужно, – ледяным тоном отрезал трезвеющий редактор. – Мы сами неплохо справляемся.
– Не так уж неплохо, как вы утверждаете, – американец перевернул журнал задней обложкой и стремительным росчерком авторучки вывел несколько цифр на оранжевой бумаге, прямо под указанием тиража. – Это ваши затраты против фактических продаж. Зря вы мне так не доверяете, месье Баттанлей. Именно зная об истинном положении дел с вашим журналом и будучи искренними ценителями вашего творчества, мы решились предложить вам посильную и необременительную помощь. Это частная инициатива незаинтересованных друзей.
– И чего же вы от меня ожидаете взамен? – подозрительно покосился Клод.
– Ни-че-го, – спокойно ответил Пайл. – Ровным счетом ничего. Нам хотелось бы, чтобы вы и дальше развивали ваши идеи и чтобы о них становилось известно как можно большей аудитории.
– Все-таки очень странно, – недоумевал пораженный Баттанлей. – Если я соглашусь, вы гарантируете, что никогда не попросите меня что-либо изменить, или вычеркнуть, или, скажем, добавить?
– Даю вам честное слово джентльмена, – с достоинством ответил Пайл. – Уверяю вас, у нас нет Эренбурга, с которым надо согласовывать свои мысли или обсуждать ценные указания вождя.
– Забавно, – от души рассмеялся Клод. – Это очень хорошо, что нет. Но, скажите честно, как вы лично относитесь, например, к идее диктатуры пролетариата?
– Как и должны демократы, – не моргнув глазом ответил Пайл. – У нас, в свободном мире, можно писать все, публиковать любые идеи, вы сами знаете. Если когда-нибудь избиратели предпочтут вас, нам придется работать на вас, как мы работаем на нынешнее правительство, честно защищать ваш строй.
Не уловив сарказма в словах своего нового знакомого, Клод задумался о реальных перспективах, которые ему сулил доступ к более широкой публике, о росте организации, которая сможет, наконец, встать в один ряд с колоссами, чтобы уже на равных плюнуть в лицо врагам. Если этого не произойдет, ее незачем было создавать. Разве они не хотели с самого начала отобрать рабочие массы у Коминтерна? Журнал сейчас не читают не потому, что его идеи слабы, – ему в самом деле не хватает грамотного толчка, который катапультирует слова Баттанлея на кумачовые транспаранты всего мира.
– Вы знаете, – доверительно сообщил Пайл, – так вышло, что у нас с вами есть общие знакомые, с которыми вам случалось делиться своими мыслями о психоанализе. Эти ваши мнения ведь тоже отличаются необыкновенной глубиной, ею ценны не только ваши политические тексты. Хотел бы вас попросить от себя лично: не зарывайте вы в землю все ваши таланты. Взять, например, Лакана – от него сейчас все без ума здесь, он буквально диктует свои мнения восхищенным парижанам. Но, признайтесь честно, как вы думаете, был бы он таким уж неоспоримым авторитетом, если бы люди узнали и о ваших оригинальных находках, точнее, не побоюсь этого слова, о ваших прозрениях в области человеческой души? Если вы вдруг решите попробовать себя в академической сфере, на досуге, в свободное от борьбы время, нам было бы приятно помочь вам, у нас много друзей в среде передовых ученых.
Он не переставал удивлять Клода, и даже не столько тем, что так много знал о нем, сколько тем, как сам он начинал реагировать на эти подозрительные познания. Ему было приятно разговаривать с этим внимательным и предупредительным собеседником, и он уже всерьез ценил его тонкое и чуткое понимание.
– Когда мы с вами встретимся снова? – задумчиво спросил он.
– Боюсь, не скоро, – ответил Пайл, поднимаясь с места, но не забыв оставить на столе стофранковую купюру, хотя чаевые превышали сумму самого счета. – Меня направляют с важной миссией в Индокитай. Перед отъездом я передам соответствующие инструкции своим коллегам. Не волнуйтесь, никто из них не побеспокоит вас личной встречей. Просто не думайте больше о материальной стороне дела, продолжайте писать и издавать ваш журнал. От всей души желаю вам удачи.
Клод Баттанлей привстал, чтобы пожать протянутую руку. Неожиданно он испытал легкую грусть от того, что уже приходится расставаться с этим удивительным человеком.
– Погодите, – негромко сказал он ему вслед.
Милый Пайл, словно бы ждавший этого оклика, сразу вернулся к своему месту, чтобы посмотреть на него доверчивыми, как у собаки, глазами.
– Могу ли я что-нибудь сделать лично для вас? – все так же нерешительно пролепетал Клод.
– Вы знаете, – мгновенно отреагировал Пайл, – лично мне представляются особенно ценными ваши критические разоблачения итальянца Бордиги. Крайне неприятный персонаж.
– Насчет этого можете не беспокоиться, – с облегчением выдохнул Клод. – Мы отправим его на свалку истории.
Пайл не сдержался, у него действительно были причины для глубокой личной неприязни к Бордиге. Политика здесь была ни при чем. Отвергнутый Москвой, ИКП и массовым коммунистическим движением, пожилой визионер из Неаполя не представлял никакой реальной угрозы для политических целей Пайла. Однако дело было в том, что в Париж он сейчас прибыл как раз прямиком из Неаполя, где обращался к старику со схожими предложениями. И его до глубины души уязвил тот резкий, уничтожающе презрительный тон, которым был выражен отказ на все его разумные доводы. Он нутром почувствовал в своем высокомерном собеседнике непримиримого врага, который искренне ненавидел все, что делал и за что боролся Пайл. Это был единственный маргинал из крайне левой среды, у которого не находилось ни одной мельчайшей точечки соприкосновения с машиной антисоветской пропаганды, запущенной ЦРУ к тому времени на все обороты. В казавшейся неизбежной Третьей мировой войне он открыто желал победы СССР, хотя и не любил Хрущева еще больше, чем Сталина, причем, в отличие от последнего, кажется, даже не уважал.
Когда полчаса спустя к Баттанлею присоединился Альберто Виго, он буквально ворвался в бистро, чуть не сбив с ног выходившего завсегдатая, нервически потрясая в воздухе свежим номером католической газеты Avvenire из Рима. Кто-то, видимо по ошибке, засунул эту газету с утра в его почтовый ящик. Глаза его лихорадочно блестели. Он живо жестикулировал, переводя Клоду статью на французский. По удивительному совпадению, в ней говорилось о том самом Бордиге, причем как о «тифози стран Оси», «ленинисте, который болел за Гитлера». Сенсационный материал был основан на раскрытых неким секретным архивом донесениях агента фашистской охранки, в свое время втершегося в доверие к опальному инженеру. Статья открывалась общим представлением массовому читателю давно забытого Амадео Бордиги, чье имя уже было практически неизвестно. Автор называл его истинным основателем ИКП и ее единственным историческим лидером, стоявшим на жестких позициях традиционного марксизма. «Ни Грамши, ни тем более Тольятти не сохранили на деле такой филологической верности основам идеологии бородатого философа-экономиста-социолога из Германии», – представлял Бордигу автор. Дальше предсказуемо начинался сущий публицистический ад. Анджело Аллиотта, специальный агент политического сыска, познакомился с Бордигой в Формии, где тот проживал с супругой с тех пор, как вернулся из ссылки на Устике и Понце, приняв поставленное фашистским режимом условие о полном прекращении политической деятельности. Шпик регулярно захаживал в гости к чудаковатому инженеру, который тогда ничего не писал, но оставался таким же красноречивым, как и прежде. Еще летом 1940-го в частной беседе Бордига с хладнокровием, достойным Люцифера, выражал надежду на смертельный удар, который Рейх совместно с Италией может нанести Великобритании, этому гегемону мирового капитализма. «Десятое июня, когда Муссолини объявил войну англичанам, стало для меня великим днем», – спокойно заявлял он ошеломленному Аллиотте. Правда, на тот момент Бордига уже начинал испытывать некоторое разочарование в Гитлере, который, казалось, тоже побаивается полного поражения Великобритании, потому что вместе с ней рухнет вся капиталистическая система. Он считал, что фюрер напрасно теряет время, угрожая Черчиллю, в то время как он мог бы предпринять решительное наступление еще два месяца назад. «Надеюсь, он не откажется от борьбы и пойдет до конца, до самых крайних последствий», – сказал он Аллиотте, слушавшему его с открытым ртом и машинально хлопавшему себя по карманам в поисках блокнота с карандашом, чтобы начать открыто записывать его слова, боясь упустить хоть одну из деталей его откровений. В Сталине, как выяснилось теперь, Бордига окончательно разочаровался лишь в сорок первом году, расценив как полное «предательство дела пролетариата» не что-нибудь иное, а именно его вступление в альянс с Лондоном и Вашингтоном. Дуче он продолжал считать «настоящим революционером», потому что тот всегда был «против плутократии, против демократий, парализующих народную жизнь». Но самого опасного из всех мировых лидеров он видел в Рузвельте. По его мнению, именно президент США, как никто другой, хотел мировой войны, добивался и провоцировал ее. Зачем? Франклин Делано не мог действовать иначе, потому что представлял интересы американского «сверхкапитализма», который по итогам войны имел шанс занять место Британской империи и установить над всем миром диктатуру «тоталитарного империализма». В случае победы союзников о мировой пролетарской революции можно было бы забыть едва ли не навеки – ей должна была бы тогда предшествовать как минимум Третья мировая с полным и сокрушительным военным поражением США.
– Какой редкий подонок! – воскликнул Клод.
– Мы отправим его на свалку истории, – заверил его Виго.
Разумеется, никому из них, ни автору статьи, ни ее читателям, и в голову не приходило, что хитрый неаполитанец с самого начала раскрыл миссию агента Аллиотты и через него, потехи ради, намеренно водил за нос, троллил и дурачил всю верхушку «Органа надзора за антигосударственными проявлениями» из Рима. Никаких подобных речей он не вел среди ссыльных на Устике. Вторично арестованный и сосланный в декабре двадцать шестого на этот выжженный солнцем островок, затерянный среди глубоких вод Тирренского моря, он открыл здесь, совместно с Антонио Грамши, неформальную партийную школу для других заключенных. Они читали лекции по очереди, иногда вдвоем, и ни один вопрос не считался исключенным или запретным для обсуждения. Страны Оси[16], слабейшего звена капитализма того времени, были наиболее уязвимыми для рабочего класса, и только по этой причине их победа могла стать прологом к интернациональной коммунистической революции. Но по этой же причине она была маловероятной. Позже фашистский режим потребовал от Бордиги молчания в обмен на жизнь и свободу, и он умолк. По иронии судьбы, первого собеседника ему навязал сам же фашистский режим. Но разговорился ли он с ним в самом деле, или это было лишь иной формой прозорливого молчания? История не сообщает об этом, а историографы лишь строят предположения, основанные в том числе на свидетельствах агента Аллиотты.
Что же до Сталина, то все точки над «i» были расставлены давным-давно, а отношения между ними были выяснены лично еще в начале того далекого двадцать шестого года, когда фашистский режим освободил Бордигу от первого тюремного срока. Его место во главе партии уже несколько лет было занято Грамши, но все же он не поленился снова отправиться в Москву, так как понимал, что наступает решительный момент в судьбе Коммунистического Интернационала. Один из итальянских делегатов рассказал ему, что год назад, после V пленума исполкома Коминтерна, Сталин остановил в кремлевском коридоре Грамши и, похвалив его за выступление итальянской делегации на тему большевизации ИКП, в то же время пожурил за то, что ни слова не было сказано о негативной роли троцкизма. Сталин понимал тогда, что Троцкого нельзя было одолеть внутри страны, не подорвав его международного престижа. И хотя Советский Союз уже встал на путь построения социализма в одной отдельно взятой стране, будущий наследник Ленина, кем бы они ни был, должен был возглавить и мировое коммунистическое движение, хотя бы в глазах советского народа. Грамши ответил осторожно, пообещав, что этот вопрос будет внесен в повестку дня и обязательно будет поднят итальянской делегацией. В вечернем выступлении делегата Скоччимарро из редакции «Нового порядка» действительно была высказана критика в адрес левой оппозиции и проведена параллель с экстремизмом Амадео Бордиги, с которым в настоящее время шла безжалостная борьба в рядах ИКП. Впрочем, итальянские делегаты старались, по возможности, не вдаваться во внутрипартийные дрязги российских большевиков, отделываясь по большей части комментариями общего характера. В январе двадцать шестого, когда в Москву прибыл Бордига, итальянскую делегацию возглавлял уже Тольятти, новый генеральный секретарь ИКП. Единственной темой, затронутой непримиримым инженером в его кратком выступлении на Исполкоме, стала экономика, точнее дальнейшее экономическое развитие России. Он поставил тогда вопрос ребром: одному ли ему кажется, что движение к социализму в народном хозяйстве СССР бесповоротно сворачивается в пользу перманентного государственного капитализма? Не дождавшись хоть сколько-нибудь осмысленного ответа, он покинул совещание, громко хлопнув дверью. Вечером Тольятти доложил Сталину об итогах собрания, и тогда Сталин пообещал ему прийти на следующий день в зал, зарезервированный за итальянцами, чтобы лично дать ответы на все вопросы. Известно, что Бордига в это время находился в гостях у Троцкого, где они обсуждали сложившееся положение вплоть до самого рассвета. Совещание итальянской делегации со Сталиным состоялось двадцать шестого февраля. При этом сама делегация как бы разделилась напополам. Группа Тольятти безуспешно пыталась удерживать дискуссию вокруг темы экономических решений XIV съезда ВКП(б). Бордига же, при поддержке другой половины делегации, неожиданно обрушился с яростной критикой на самого Сталина. Причем начал-то он действительно с экономики, как и остальные, а именно с уступок середнякам из крестьянства, но до личных обвинений в адрес лидерских качеств Сталина путь оказался недолог. Продолжение НЭПа в селах и курс на подчинение промышленности финансово-кредитному регулированию между городом и деревней он весьма прямолинейно назвал началом мелкобуржуазного вырождения и бюрократизации большевистской партии. Это же мнение, по его сведениям, разделял рабочий класс Ленинграда, который выражал недовольство таким оппортунистическим поворотом. Надо сказать, что признанным лидером ленинградской оппозиции оставался Зиновьев, и Сталин, разумеется, об этом знал, как никто другой. Поэтому он попросил Бордигу не выступать от лица ленинградских рабочих, когда он лишь повторяет мнение отдельных лидеров, которые еще в октябре 1917-го не верили в возможность социалистической революции. Бордига в ответ спросил: разве сам Сталин не помнит, как выступал против Ленина в вопросе революции семнадцатого? После этого Сталин надолго замолчал. Погрузившись в нелегкие размышления, в полной тишине притихшего зала, он старательно жевал усы перед тем, как заговорить. После затянувшейся паузы он сообщил собравшимся, что в революции он сомневался не в октябре, а в марте того года. После апрельского выступления Ленина в особняке Кшесинской на Каменном острове и на следующий день в Таврическом дворце, перед Петроградским советом он окончательно примкнул к Ленину и был с ним до конца. Почему же тогда он припоминает Зиновьеву ошибки семнадцатого только сейчас, поинтересовался Бордига. Ведь сам он начал борьбу против Троцкого именно тогда, когда тот обвинял Зиновьева ровно в тех же самых ошибках, проводя аналогии между нерешительностью Зиновьева в октябре семнадцатого в России и в октябре двадцать третьего в Германии. Тут он припомнил и самому Сталину его собственные колебания трехлетней давности. Коминтерн решился тогда, наконец, на пролетарское восстание в Германии, с которого и должно было начаться основное действо мировой коммунистической революции, и проводил соответствующую подготовительную работу на местах. Сталин колебался и выступал против. Он говорил, что в Германии не наступил еще революционный кризис, способный поднять миллионы немцев. Коммунистическое меньшинство он считал слабым, неготовым и неспособным взять в свои руки всю полноту власти без поддержки и участия социал-демократов. Он опасался, что в одиночку немецкие коммунисты провалятся и тогда их место могут занять немецкие фашисты. Кстати, как ни странно, если Троцкий и Радек были тогда уверены, что для революции в Германии будет достаточно формирования фабрично-заводских комитетов, то Сталин, согласившись в итоге на восстание, выступал за формирование пролетарских советов по территориальному признаку. В этом вопросе на его месте мог бы быть и сам Бордига. Но об этом речи не шло. Восстание было сорвано верхушкой самой КПГ в Саксонии и подавлено рейхсвером в Гамбурге. Больше Сталин в своем споре с Бордигой не умолкал и не задумывался растерянно, но отвечал твердо, громко и самоуверенно. Во-первых, сказал он, с Троцким он борется только потому, что в отличие от него верит в строительство социализма в одной отдельно взятой стране, в Советском Союзе. Во-вторых, если Троцкий изначально обвинял Зиновьева и его самого, Сталина, перед лицом всей партии за ошибки семнадцатого года и за провал в Германии, а теперь продолжает уже вместе с Зиновьевым обвинять его одного, так это не из любви к исторической истине, а потому лишь, что он «хочет сменить коней на полном скаку». Иными словами, внутрипартийную борьбу за власть и за место преемника Ленина ведут беспринципно и цинично обе стороны, дорогой товарищ Бордига, казалось, говорил ему Сталин одними глазами, и не тебе встревать в нее, поспешив занять одну из них. В этом месте, наконец, удалось вмешаться Тольятти, который погасил вспыхнувшее пламя, вернув оппонентов в более ровное русло экономической тематики. Он же под конец собрания спросил от лица всей итальянской делегации, каким товарищ Коба на самом деле видит дальнейшее развитие мировой ситуации. Сталин тогда решительно заявил, что для ВКП(б) развитие советской экономики однозначно является залогом мировой социалистической революции и ценно только этим, а не само по себе. Он признал, что не исключает возможности нападения сил реакции на молодую и неокрепшую советскую республику. Но если этого не произойдет, пообещал он итальянцам, тогда рано или поздно «мы сами перейдем в наступление» на развитые страны Запада. «Наш долг, – сказал он, – распространять революцию во всем мире всеми доступными средствами, и мы его выполним».
Могли Бордига в наступившем водовороте мировой истории сохранять какие-то иллюзии в отношении личности Сталина, его исторической роли, после той памятной перепалки? Агент Аллиотта считал, что да.
Потенциальная смерть капитала
– А как можно найти Ламарка? Хотел бы я перекинуться с ним парой слов. Слышал от американцев, что с шестьдесят девятого он живет в коммуне хиппи.
– Нет, это неправда, как и слухи о том, что он поселился в даосском монастыре. Если желание твое так велико, я дам тебе его адрес.
– Спасибо, Жюль.
На следующее утро были запланированы основные пункты программы участия в форуме – речь Тони Негри и манифестация против войны США в Ираке. Пробиться на выступление Негри было непросто, послушать его стремились тысячи, очередь надо было занимать как минимум за час. Аудитория в основном состояла из молодых людей в мешковатой одежде в стиле «гранж», перуанских вязаных шапочках, разноцветных ботинках «доктор мартенс» различной высоты и количества отверстий для шнурков. Представлены если и не все народы мира, то точно все основные расы. Довольно много симпатичных девушек, некоторые из них сидят на земле в обнимку с длинноволосыми парнями, которые тогда еще не начали отращивать бороды. Несколько человек, не попавших на огороженную площадку, забрались на деревья и слушают оттуда. Когда Тони Негри появляется на сцене, партер взрывается аплодисментами. Это высокий, поджарый человек с орлиным носом и седеющей, но густой шевелюрой, одетый в коричневую кожаную куртку поверх классической рубашки, с элегантным шарфом на шее. Когда он начинает говорить на французском, раздается недовольный ропот. Тогда он обещает дублировать каждую фразу на итальянском, чем поднимает новую волну рукоплесканий. Для начала он констатирует, что тысячи человек, собравшиеся в Париже, все как один выступают против капитализма и хотят изменить мир к лучшему. Но борьба против капитала – это отнюдь не поэзия, и его концепция нового класса «социальных рабочих» является далеко не поэтической метафорой. Сегодня трудящиеся работают точно так же, как сотни лет назад, но манера их труда во многом обновилась. Классовый состав пролетариата в наши дни безвозвратно изменился. Объясняя свою новую классовую концепцию, Негри возбуждается – начинает тараторить и обильно жестикулировать. Изменения в организации производственных процессов вызвали качественные изменения в техническом составе и политическом сознании трудящихся масс.
Оратор слегка путается в очередности своих итальянских и французских тезисов и нервно смеется вместе с публикой. Все эти изменения, продолжает он, стали результатом реструктуризации, предпринятой капиталистической реакцией в ответ на события шестьдесят восьмого года. С того времени фабрика больше не является центром производства прибавочной стоимости. Этот центр сместился, распространяясь из промышленных цехов на все современное общество, которое он называет «социальной фабрикой». В процессе производства прибылей для капиталистических корпораций заняты огромные массы населения. Няни, сиделки, работники системы лингвистических отношений, люди, занятые в сфере культуры и общественных связей и эксплуатируемые в качестве таковых капиталистическим обществом, являются сингулярными единицами нового классового множества. Собравшимся нравится это определение, они хлопают. Если бы здесь были попутчики Альберта и Айвара из автобуса, может быть, они перестали бы, наконец, рассуждать о промышленном рабочем классе и ощутили собственное достоинство, как и присутствующие. Речь Негри обращена как раз к таким, как они. «Грантоед ведь, к примеру, тоже работает, – думает Альберт, – чтобы выбить грант, он наверняка должен много договариваться, выполнять различные формальности, выстаивать очереди на прием – это, должно быть, весьма тяжкий и унизительный труд». Каждый ведь по-своему работает, отстаивал между тем свой тезис оратор, даже безработные, даже домохозяйки, и все они терпят эксплуатацию капиталистического общества. Основной характеристикой работы в наше время является ее нематериальность, в том смысле, что она все меньше направлена на производство конкретного продукта. Нет, конечно, материальный труд никуда не испарился, остается множество фабрик, цехов, потовыжималок с детским трудом, но он уже вторичен по отношению к интеллектуальной, сетевой, изобретательской и научной работе. Такая работа теперь находится в центре процесса самовозрастающей стоимости. Когда Маркс начал говорить об этом процессе, в мире насчитывалось лишь сто-двести фабрик. Сегодня проблема заключается не в том, чтобы заключить альянс между рабочим классом и альтерглобалистским движением, а в том, чтобы найти общее достоинство, которое они могут отстаивать, предлагая миру иной образ жизни. «Оставим альянсы Сталину!» – закричал Негри, но ожидаемых аплодисментов в этот раз не вызвал. Альберт думает, что вряд ли собравшаяся молодежь хорошо знает, кто такой Сталин. Тогда Негри приводит пример крестьянства – большой глупостью марксистов прошлого было исключение крестьянства из рабочего класса, потому что крестьяне трудятся, пашут, и еще как! В наше время они выстраивают новые отношения с природой, когда производят хороший сыр и хорошее вино. В то же время они обладают огромным потенциалом сопротивления поглотившему их глобальному капитализму. Нужно понимать специфичность труда каждого, а не смотреть на него сверху вниз глазами промышленной рабочей аристократии, которая считает, что крестьян не существует – «Какое дерьмо!». Негри теперь быстрее и сильнее вращает руками, вынуждая всех стоящих с ним на сцене помощников и английского переводчика каждый раз отступать и пригибаться, чтобы он им ненароком не заехал в челюсть. Потом он говорит о скрытой от всех повседневной работе женщин, домохозяек, чьей обязанностью всегда было знать «где лежат носки в доме». Этот невидимый домашний труд на самом деле является фундаментальным, хотя бы для воспроизводства рабочей силы для тех же заводов и фабрик. Офисным работникам известно, насколько важным является выстраивание отношений, «производство аффекта», «лингвистические отношения» в процессах производства прибыли и повышения стоимости. В общем, все работают, каждый по-своему, повторяет он, и капиталистическое общество покоится на эксплуатации работающего множества «социальных рабочих». Авторская формулировка Негри концепции «множества» положила конец не только концепции гегемонии пролетариата, считает он, но и понятиям народа и нации, растворяющимся в этом глобальном множестве, равно как и всех прочих надстроек, созданных государством ради обеспечения собственной представительской основы. Вот почему это множество нянь, программистов, домохозяек и лингвистов рано или поздно обретет собственное классовое сознание, чтобы создать свою политическую партию. Первыми требованиями такой партии должны стать выплаты глобального прожиточного минимума для всех и каждого, а также легализация иммигрантских потоков для обеспечения свободы перемещения рабочей силы. Что-то вроде шести миллиардов регулярных грантов и всеобщего безвизового пространства. Когда несколько обескураженный Альберт уходит с собрания, толпа скандирует «А! Анти! Антикапиталиста!».
Сначала он несет вместе с москвичами черный транспарант с белой надписью на французском «Капитализм = Каннибализм». Потом Айвар просит его выйти вперед, чтобы зарядить для всех партизанскую песню «Bella Ciao». Он передает свой кусок транспаранта Айвару, выходит вперед и начинает во всю свою луженую глотку заряжать: «Una mattina, mi son svegliato», и вся постсоветская колонна – россияне, украинцы, белорусы, казахстанцы – хором подхватывает «Oh, bella, ciao, bella, ciao, bella, ciao, ciao ciao!». Получается мощно и гулко. Колонна курдов сзади поддерживает ритм своими перкуссионными инструментами. Они маршируют, растянувшись плотной многолюдной цепочкой, вдоль улицы Бомарше, совершая ритуальный переход от площади Республики к площади Бастилии. «Маниф», уличная демонстрация – это один из не совсем понятных нашему человеку видов развлечений конца рабочей недели в западном обществе. Впереди колонна агрессивно настроенных активистов Социалистической партии, по бокам, по тротуарам, вдоль витрин банков и магазинов, замедленно и размеренно бегут, топая подошвами тяжелых ботинок, опустив забрала своих шлемов, силы полицейского спецназа CRS с плексигласовыми щитами наперевес и резиновыми дубинками наготове. Он ищет глазами кому бы передать диагональное красно-черное знамя анархии. Мимо в толпе французских студентов, с головы до ног одетых в черное, с лицами, замотанными шарфами и арафатками, проносится Ленька Трубачев с глазами полными шального блеска и восторга. Потом ему на минуту кажется, что он видит Ханифа с Муссом и Жан-Ба с фингалом под глазом, так же быстро проталкивающихся сквозь «черную колонну» и стремительно выбегающих из нее, чтобы тут же просочиться в ряды социалистов. Наконец его нагоняет матерящийся Свинтус, который тут же с негодованием сообщает ему о том, что «какие-то арабские гопники в толпе отжимают мобилы у французских камрадов». Выслушав, он без слов сует ему в руки древко знамени и ныряет в подземный переход вслед за Федяном. Тот нервно топчется у стены, делая вид, что внимательно изучает огромную рекламу котлов «Картье».
– Ты чего?
– Это сумасшедшие люди, Алька, я и не знал, что сюда сгонят тысячи мусоров с дубинками.
А на площади Бастилии царит неподдельная атмосфера подлинного празднества, балаганно-ярмарочных гуляний. Жонглеры на ходулях подкидывают горящие факелы над головами жующего, хохочущего, бранящегося скопища антивоенных манифестантов, среди тентов блошиного рынка и лотков с кебабами. По пути постоянно попадаются итальянцы, которые уже узнают Альберта, называют его братом и лезут с ним обниматься. На импровизированной сцене, прямо под колонной с «гением свободы», позолоченным, но крылатым, выступает «Бригада», пятеро бритоголовых чуваков в черном. «А ту но камарад! Ки не сон плю ла!»
– Вот это я понимаю! Вот это панк-рок, Федян! Не то, что всякие там «новые школы»!
Федян, сжав зубы, вскидывает руки с разноцветными фальшфайерами в вечернее небо и задирает голову к звездам. На сцену вскарабкивается возбужденный, счастливый Ленька, который что-то орет по-русски, тряся кулаком, и успевает в прыжке нырнуть в толпу, прежде чем его столкнут с подмостков скинхеды из службы безопасности. Толпа подхватывает его, и он продолжает что-то кричать о диктатуре пролетариата, скользя по вытянутым рукам.
После бритых парней из «Бригады» на сцену выходят длинноволосые анархо-вегетарианцы из группы «Клуб Человеколюбия к Крупным Скотам», играющей атмосферный блэк-метал. Во время их выступления публика начинает потихоньку разбредаться по переулкам, пока перед сценой, помимо Альберта и Федяна, не остается около дюжины задумавшихся, каждый о своем, слушателей. В полночь звук отрубают, в соответствии с законом о ночной тишине – на время форума его действие продлевали на час. Фиеста заканчивается, пора расставаться. Альберту вдруг нестерпимо хочется чистой воды и свежего воздуха.
Жан-Жак встречает Альберта у калитки, изящно сколоченной из длинных и ровных брусьев, служащей входом в обширное имение, где он проживает, обозначенное лишь простой деревянной вывеской: «Царство уверенности». Это невысокий длинноволосый корсиканец, сухощавый, с хорошо развитой мускулатурой, невероятно энергичный, несмотря на свой возраст под восемьдесят. Наверное, его знаменитый земляк был таким. Альберт только в этой поездке начал говорить по-французски, и иногда все еще выражается неправильно, коверкая итальянские слова на французский манер. Ламарк смеется и запросто переключается как с французского на итальянский, которым владеет в совершенстве, так и обратно, когда видит, что Альберт все понимает.
– Каким он был, Бордига?
– Амадео был очень доступным для всех человеком. Вне партийных собраний он очень много шутил и иронизировал, как все неаполитанцы.
Они выходят на опушку перед высыхающим прудом. Здесь они будут работать в ближайшие недели. Ламарк хочет с помощью Альберта спилить все деревья на берегу, чья корневая система высасывает слишком много влаги. Тогда пруд снова наполнится. И, конечно, они будут очень много разговаривать, общаться. Ламарк охотно отвечает на любые вопросы Альберта.
– Впервые окончательное истощение цикла революций было постулировано в III серии «Неизменности» в семьдесят четвертом году, – у Ламарка прекрасная память, и каждая веха пройденного пути хронологически ассоциируется для него с тем или иным этапом развития сообщества капитала. – С того времени борьба против существующей власти способна приводить лишь к усилению репрессивного аппарата последней и теряет смысл с точки зрения собственных целей, если они, конечно, не сводятся лишь к ритуальному самопожертвованию или жертвоприношению. Перспектива достижения коммунизма через революцию, увы, исчезла. История не закончилась, на самом деле, она просто так и не началась. По определению Маркса мы остались на этапе предыстории нашего вида. С другой стороны, революционная динамика все больше используется реакцией капитала, как в случае с феноменами «консервативной», «бархатной», «оранжевой» и прочих революций. Именно поэтому все они, как правило, сопровождаются резким ухудшением условий жизни широких масс. В начале восьмидесятых мы констатировали исчезновение пролетариата как сознательного класса. Мы словно бы потеряли близкого друга. Теперь, в нулевые, необходимо признать, что мы теряем врага. Контуры потенциальной смерти капитала вырисовываются отчетливо, как никогда прежде. У меня больше нет врагов.
– Я помню такие прогнозы, хладнокровно отлитые в непререкаемые формулы у Маркса[17], – говорит Альберт. – Ты считаешь, они начинают сбываться именно сейчас?
– После окончательного установления реального господства над трудом у капитала не осталось иной траектории развития, кроме дальнейшей автономизации. Фундаментальных противоречий в обществе больше нет – отсюда конец революций, люди больше не могут и не хотят сопротивляться феномену самовозрастающей стоимости. Ностальгические нарративы утопии и революции уступили место философии устойчивого роста, опирающегося на перманентный цикл инноваций и прочие протезы искусственной жизни нашего вида. Остаются только перспективы чистого экономического развития, которые поначалу представляются бесконечными. Соответственно, спираль автономизации капитала бесповоротно и неумолимо раскручивается в сторону полной абстракции, виртуального псевдобытия.
Ламарк полностью разделяет Марксову периодизацию истории капитализма с делением на этапы формального и реального подчинения труда из «неопубликованной» VI главы[18], но он не согласен с мнением Альберта, что последний этап наступил сразу после Второй мировой войны. Установление капиталом режима реального подчинения труда в планетарном масштабе осуществлялось исподволь в годы, ностальгически известные теперь в Западной Европе как «славное тридцатилетие», с сорок пятого по семьдесят третий. Вот почему в мае и июне шестьдесят восьмого восставшее население Франции по-прежнему пользовалось в своей риторике пролетарской идеологией, словно бы все еще находилось на этапе формального подчинения труда. Еще более тревожными для правящих классов стали «годы свинца» в Италии, после которых международный пролетариат как сознательный класс начали истреблять через планомерное ухудшение жизненного уровня, упразднение договорных отношений постоянной занятости и прочих социальных гарантий, по американской модели. Все это стало возможным в основном благодаря неоконсервативному перевороту в иерархических отношениях между корпоративным миром и правительствами национальных государств. Корпорация как венец эволюции автономного предприятия стала главенствующей организационной формой общества. Пролетариат в итоге, утратив классовое сознание, действительно исчез как класс.
Альберт вспоминает позабавившее его парижское выступление Тони Негри, в свое время отсидевшего по обвинениям в идеологическом пособничестве «Красным бригадам». Он подробно и живо рассказывает о нем Ламарку.
– Очень типичный симптом, – невозмутимо замечает Жан-Жак. – Этот человек сконфужен, растерян и ищет на что опереться. В восьмидесятые многие осознали исчезновение пролетариата как революционного класса. Но вместо того, чтобы встретить безжалостные факты лицом к лицу, они отчаянно бросились искать замену. Само собой, с тех пор выдвигались самые курьезные гипотезы.
По утрам, еще до рассвета, Жан-Жак бегает по необъятным угодьям и лесным землям имения, Альберт катается на велосипеде. За все это время ему так и не удается понять, где пролегают границы «Царства уверенности», ни конца ни края не видно этим исхоженным задумчивым Ламарком тропам, убегающим в необозримую даль среди высоких разнотравий за тенистыми шпалерами, обнесенными живыми изгородями, стройными террасами виноградников, яблоневыми садами и насаждениями киви. Где-то за этими границами лежат не менее обширные владения, выкупленные швейцарскими, британскими, немецкими пенсионерами. Наверное, в наше время на планете остается совсем мало таких мест, где можно укрыться от остального человеческого общества, думает Альберт. Он даже не пытается поспеть за Жан-Жаком – тот мчится сломя голову, уносится прочь, влекомый разрядами какой-то сверхчеловеческой энергии. Сегодня утром он все-таки настигает Жан-Жака на пригорке, где тот стоит, вдыхая чистый, напоенный смоляным ароматом воздух, наслаждаясь сочной панорамой в тиши безмятежного утра, выдыхая облачка пара, всецело поглощенный неподдельной радостью бытия. Альберту хочется больше узнать о том, что Ламарк думает об автономизации и потенциальной смерти капитала.
– Самым наглядным выражением триумфа капитала стал невиданный рост средних классов, занятых в сфере обращения капитала, особенно в годы «славного тридцатилетия». Оборотный капитал, таким образом, достиг автономии в абстракции посреднических циклов. Автономизация меновой стоимости – это процесс бегства все более фиктивного капитала от ограничений реальности, от того же материального производства, живого труда, представляющего собой тормозящий момент для циклов обращения, пожирающих уже отдаленное будущее. Все более долгосрочные инвестиционные программы, требующие многолетних кредитных линий при всей зависимости дивидендов и долгов от колебаний цен и процентных ставок, финансовые пузыри, безудержное ипотечное и потребительское кредитование, многослойное рефинансирование, репрессивные функции рейтинговых агентств, страховых компаний, МВФ, Всемирного банка, регулярно повышаемые потолки госдолга США, перегретый печатный станок ФРС – все это лишь вершина тающего айсберга. В III томе Маркс подчеркивал, что процентная ставка как цена капитала-фетиша – это иррациональная форма цены, абсурд. Всеобщий порядок не может покоиться на иррациональных началах вечно.
– Ты считаешь диктатуру долга одним из симптомов болезни?
– Экономические механизмы сейчас успешно заменяют собой человеческие отношения. Доверие, как и солидарность, взаимопомощь, сегодня чуть ли не под запретом. Денежная ссуда – это эрзац доверия и эталон зависимости. Амадео говорил, что, когда рабочий покупает что-то в кредит, без денег, он тем самым продает свою будущую рабочую силу, как если бы его забирали на это время в рабство. Реальное подчинение труда капиталом подразумевает его проникновение до самых крайних пределов человеческого существования – он антропоморфирует, всецело завладевает нашей плотью и кровью, господствует над нами круглосуточно, а не только в рабочее время. Все человечество, в конце концов, сегодня полностью превращено в переменный капитал. В наше время быть, существовать – значит платить. Мы покупаем или получаем в кредит пропитание, тепло, свет, связь, жилье, медикаменты, и все наши усилия от совершеннолетия до смерти направлены, в основном, на оплату различных счетов. Акт оплаты стал апотропеической метафорой человеческого существования. Движение капитала лишает всё субстанции, но одновременно завладевает субстанцией, которая ему мешает. Амадео любил поговаривать, что капитал охотится за скальпом человека, своего главного врага, хотя, разумеется, он имел в виду человека прошлого, сохранявшего в своей жизни некую естественность и общинное измерение. Такой человек – это самое последнее препятствие для чистого и ничем не связанного обращения потоков капитала. Это препятствие может быть преодолено только через поглощение и слияние с биологической жизнью человека. Но именно антропоморфоз капитала, как никогда, проливает свет на пределы его роста. Если капитал стал человеком, значит, он смертен. Логической развязкой текущей динамики капитала может стать только уничтожение живой природы и истребление человеческого вида.
Как это ни странно может прозвучать, но именно все эти умозаключения дают Ламарку повод для самого искреннего оптимизма.
– Порожденная капитализмом минерализация планеты вкупе с перенаселением наносит фатальные травмы биосфере, в то же время оставляя человеческие массы беззащитными перед цунами, торнадо, пандемиями. Маркс считал «промышленную революцию», которая на деле была инновацией, чем-то вроде «необходимого зла», но темпы, набранные с тех пор уничтожением живой природы, уже превысили скорость мел-палеогенового вымирания, в ходе которого исчезли динозавры. Феномен разумной жизни по идее должен заключать в себе более или менее сильный инстинкт самосохранения. Именно в кризисных ситуациях вдруг просыпаются забытые отношения солидарности между людьми и народами, заботы друг о друге, преодолевается вражда – это и есть первые признаки будущей инверсии видового поведения. Природа рано или поздно вынудит нас прислушаться к себе. Если же мы не успеем, нас могут ждать огненные штормы или годы ледяного мрака. Наукой уже доказано, что человечество вплотную приближалось к катастрофе полного вымирания сто двадцать тысяч лет назад, и еще раз через пятьдесят тысяч лет после этого. Наш общевидовой психоз укоренен в смутной угрозе вымирания, точно так же, как основой для психоза индивидуального служат перенесенные репрессии, подавление естественности обществом. Антагонизм с окружающим миром порожден генетическим сознанием именно этой угрозы. Но как раз он, в свою очередь, теперь привел нас к той же черте в третий раз. Выживание требует преодоления вражды и нового слияния с природой, союза с космосом. Мы должны покинуть этот мир уже сейчас, у нас нет другого выбора, – утверждает он. – В данный момент мы пересекаем пространство-время, полное угроз, катастроф, западней, иллюзий, миражей, но, по мере осознания нависшей над нами потенциальной смерти капитала, а вместе с ней и конца тысячелетних блужданий человечества, ничто не сможет помешать становлению подлинного человеческого «бытия-вместе», Gemeinwesen, мировой общины. Тогда будут преодолены все противоречия между нашим видом и природой, окружающим нас космосом, ведь все они были так или иначе навязаны бесчеловечными процессами воспроизводства и самовозрастания капитала.
Жан-Жак – сыроед, и все это время они питаются фруктами, орехами и грибами, произрастающими в избытке на территории имения. Им не нужно даже прерываться на обеды или ужины: когда захочется есть, можно просто залезть на дерево или зайти в виноградник.
– В наше время необходимо задаваться вопросом не о том, как можно бороться против капитала – он и так обречен, это вполне очевидно – а о том, как и где может зарождаться уже сейчас иная динамика жизни. Биологическое измерение в период антропоморфоза и потенциальной смерти капитала приобретает ключевое значение. Освобождение человечества, как мне кажется, настолько сильно изменит нашу жизнь по сравнению со всей остальной историей Homo Sapiens sapiens, что не будет преувеличением говорить о возникновении совершенно нового вида – Homo Gemeinwesen, которое совпадет по времени с этим освобождением. В условиях реального подчинения труда бессмысленно и бесполезно атаковать сообщество капитала, от него нужно просто уходить, не оборачиваясь, он обрушится сам собой, за нашей спиной.
– Поэтому ты говоришь, что у тебя нет врагов?
– Совершенно верно! У меня нет врагов вовсе не потому, что в мире не осталось больше эксплуататоров, они по-прежнему есть, и их много. Разница сегодня только в том, что они лишены прежней власти и почти ничем уже сознательно не управляют. Они сами стали жертвами, точно такими же марионетками инфернального механизма, как и эксплуатируемые массы. И они обречены.
– Но когда ты говоришь, что мы должны уйти из это мира, ты говоришь в фигуральном смысле?
– Нет, в прямом, – усмехается Жан-Жак.
– Стало быть, ты предполагаешь, что люди когда-то начнут исход из городов, со своими семьями и детьми, чтобы жить на природе, наподобие общин выживальщиков?
– Просто уйти из этого мира недостаточно – каждому необходимо обрести свой путь, жить и действовать так, словно капитализма уже нет. Если мы сможем прислушиваться к природе, откроемся вечности, космосу, это позволит нам различить признаки подспудного становления нового, свободного бытия уже сейчас, в наше время. Главным признаком станет, конечно, отмирание потребности в подавлении – родительском, социальном, любом ином. Ибо весь наш мир построен на подавлении, в первую очередь на подавлении природы, самого феномена жизни. Динамика возрождения человечества по скорости и охвату должна походить на солнечное излучение. Новая естественность будет во всем схожей со спонтанностью ребенка, не знающего оков родительского подавления. Шок будущего, сотрясающий знакомый нам мир, может способствовать возрождению, но только если будет с самого начала содержать в себе положительные ростки. Ведь мы должны не вернуться в какое-то прежнее, первобытное состояние со всеми его дремучими предрассудками и верованиями, а просто избавиться от структурного балласта, порожденного нашей цивилизацией, от излишков того же мертвого труда. Посмотрим. Никто не знает точно, как это будет происходить, – пожимает плечами Ламарк. – Мы подходим к точке пересечения: сама жизнь через человеческий вид столкнулась лицом к лицу с феноменом, ставящим ее под вопрос, препятствующим ее развитию. На мировом уровне мы живем словно в эпоху Страшного Суда, когда все, что было в прошлом, восстает вновь, чтобы предстать перед настоящим, перед временем действия, которое следует предпринять, скачка, который следует совершить, большой конфронтации с человеческими возможностями, с нашим потенциальным становлением. Мы подошли к краю крупного исторического периода, начавшегося с появления греческих городов и зарождения материальных ценностей: мы подошли к концу капитала. Мы должны уйти из этого мира, отформованного капиталом по своему образу и подобию. Коммунизм я, действительно, представляю себе как совместное проживание мужчин, женщин и их детей в небольших поселениях. Нынешнее перенаселение планеты является одним из самых чудовищных последствий реального господства капитала.
– Когда впервые потенциальная смерть капитала стала для тебя очевидной?
– В восьмидесятом. Амадео до самой своей смерти верил, что мировая коммунистическая революция начнется в середине или конце семидесятых в Германии. Вслед за ним, в той или иной мере, готовились к ней и мы, его ученики и последователи. Этого не случилось, но как раз в то время начали намечаться глубокие тектонические смещения в самой природе капитала, коренные эволюционные изменения в его органической структуре. Маркс предупреждал, что, когда число непроизводительных работников превысит количество производителей, это неминуемо приведет к катастрофе. В США количество работников, занятых в сфере услуг, впервые превысило количество производителей еще в пятьдесят шестом году, и это спровоцировало рецессию. С тех пор циклы роста этого сегмента регулярно перемежались с рецессиями, пока они не вылились в стагфляцию в восьмидесятых, сильно озадачив кейнсианских экономистов. И пока Рейган и Тэтчер пытались вслед за Пиночетом вдохнуть в капитализм новую жизнь, расщепляя старое классовое общество, они, в числе прочего, открыли дорогу виртуализации мировой экономики.
– Что нового, по-твоему, принесла эта виртуализация?
– Целью проекта капитала всегда оставалось достижение полной и безграничной свободы для финансовых потоков, которым пока еще мешает человеческая натура. Виртуальность, благодаря бурному развитию микропроцессоров, позволила реализовать весь вообразимый потенциал монетарного обращения. Но на этом закончилась эволюционная динамика – с разработкой искусственного интеллекта, а за ним и все более искусственного мира из протезов и артефактов, пределы разрыва с естеством были достигнуты. Это абсолютный тупик для линейной истории гипертелического техногенного развития, начавшейся с палки-копалки и рубила. Традиционный рынок, обладавший местом и временем, тот рынок, на котором можно было сравнивать, прицениваться, выставлять товар лицом – исчезает с лица земли. Виртуализация мирового рынка – это апогей автономизации меновой стоимости и общечеловеческого психоза. Начавшийся в конце прошлого века разрыв между так называемой реальной экономикой и рынком на глазах превращается в непреодолимую пропасть. Денежный капитал стремительно и безнадежно устаревает по отношению к информационной хрематистике. К тому же, благодаря негэнтропийному характеру информации, она обретает универсальную гегемонию в нашем восприятии, и мы все больше привыкаем считать окружающий мир в целом состоящим скорее из битов информации, чем из материальных атомов. Сам я, кстати, против того чтобы разделять материю, энергию и информацию или искать господствующее начало – такие поиски порождены неуверенностью, укоренившейся в нашем сознании после разрыва с природой. Виртуализация – это также попытка бегства оборотного капитала от мертвого труда, то есть, в итоге, от самого себя, от своих собственных начал.
– Распад Советского Союза как-то повлиял на все эти процессы?
– Разумеется, развал всего восточного блока не только открыл гигантские новые территории для освоения рынком, последнее белое пятно на карте реального господства капитала, своей непредсказуемостью он также потряс незыблемость его структур на вершине пирамиды. Словно бы им пришлось проглотить больше, чем они были тогда готовы органично усвоить. Победы в холодной войне не было, потому что никто ее никогда всерьез не планировал, Америке жилось вполне комфортно в двухполярном мире, отсюда существенные трудности с самоустранением удобного визави. Для Амадео центром подлинного, действующего тоталитаризма всегда был Вашингтон, а не Москва. При недавних попытках установления pax americana это подтвердилось. Но демократическая мистификация на уровне массового восприятия превратила именно твою страну сначала в «империю зла», потом в козла отпущения и корень всех бед современности. Отчасти, впрочем, проблема именно в том, что Россия заменила в этой роли Германию добровольно. Пошедшие в ход процессы никак не помешают, конечно, взрывному росту производительности, например, или инновационной креативности в коммерческих обменах. Загнивания капитализма не будет. Система обрушится, когда будет находиться в зените своего расцвета. И тогда человечество ждет или раскол на миллионы враждующих лагерей с программой тотального взаимного истребления, или совместное становление в гармонии с природой. Многое зависит от способности людей уйти из этого мира, – снова спокойно подчеркивает он. – Их действия представляют собой один из компонентов фактической смерти капитала.
– Какова разница между потенциальной и фактической смертью капитала? Какие их разделяют сроки?
– Та же, что между потенцией и актом, виртуальностью и энтелехией. Когда я говорю о потенциальной смерти капитала, я имею в виду максимальную вероятность, скрытую в динамике обращения его потоков. Само собой, запущенные им процессы какое-то время будут продолжаться как ни в чем не бывало, может быть годы, может, даже десятилетия. Кстати, для Лейбница пространство между бытием в потенции и бытием в актуализации заполнено как раз виртуальностью.
Когда они уносят с берега распиленные деревья, они тщательно разбрасывают вокруг пней столько ведер листвы, сколько могло опасть с этих деревьев за сезон. Ламарк отдает должное совершенству круговорота веществ в лесном ареале. Перегной из опавшей листвы, устилавшей лесные земли миллионы лет, всегда содержал в себе столько фосфата и азота, сколько требовалось для плодородного слоя почвы. Ризоматический симбиоз лесного опада со сложным переплетением корневищ растений, валежником, демисезонными дождями, грозами и талыми снегами полностью обеспечивал жизнь семени, принесенного ветром и павшего в этот питательный слой. Еще в начале двадцатого века французский анархо-натурист Эмиль Гравель подсчитал, что, если бы лесная почва оставалась нетронутой, на каждого француза приходилось бы до двенадцати с половиной тысяч квадратных метров плодородной земли. Плуг человека разрушил этот биоценоз за последние полторы тысячи лет, в результате чего богатейшие питательные слои почвы были большей частью смыты в океан, сохранив лишь скудный потенциал естественного воспроизводства.
– Жан-Жак, когда ты говоришь о максимальной вероятности, ты допускаешь, что фактической смерти капитала может и не произойти? – не унимается Альберт.
– Возможность может сбыться или нет. Потенциал – это нечто, уже находящееся в процессе становления, подобно химической реакции, начавшейся с наблюдаемого соединения всех требующихся веществ, результаты соединения которых заранее известны. Возможность статуи заключена в глыбе мрамора, в то время как потенциал дуба, например, скрыт в желуде. Мой прогноз основан на многолетних наблюдениях и теоретической работе, включая занятия логикой и математикой. Сам я уверен, что, если фактической смерти капитала не произойдет, наш вид ждет вымирание. Но я не Господь Бог и не кибернетическая программа – я лишь депозитарий определенных знаний. Аристотель в своей полемике с Диодором Кроном говорил, что бытие в потенции может достичь бытия или небытия, а значит, отрицание разницы между потенцией и актом становится отрицанием всего становления. Столетия спустя эта полемика почти зеркально повторилась между Спинозой и Лейбницем. Против капитала должна восстать сама природа, которую он уничтожает, включая некоторых из нас самих – ведь мы часть природы, хоть и не помним об этом – биологическую революцию поднимет сам феномен жизни. Но даже после распада капиталистической системы не исключено движение вспять, к ее восстановлению, или некая синергетика с азиатским способом производства. В истории Китая от него неоднократно пытались уйти, но он возрождался всякий раз после вмешательства западных капиталистов. Как я говорил, важнейшая роль принадлежит способности людей уйти из этого мира, человеческому фактору. Дуне Скот[19] полагал, что между потенцией и актом совершается виртуальный акт – то есть внутренний акт, порождающий решительную готовность к действию, которого еще не произошло в реальности. Осознание человеком потенциальной смерти капитала стало бы первым виртуальным актом, первым шагом к его фактической смерти.
– Из чего мог бы состоять такой виртуальный акт?
– Уйти из мира капитала, перестать считать становление феномена капитала абсолютной необходимостью, а значит, в каком-то смысле, вернуться к точке исторической бифуркации. Тогда стало бы возможным положить начало основанию иной реальности, в которой феномен капитала отсутствовал бы как непосредственная предпосылка нашей жизни. Это будет движение глобальной инверсии, наподобие движений ранних христиан из катакомб, манихейцев, гностиков, или, ближе к нашему времени, анархо-натуристов, либертарных коммун, уход от репрессивного сознания, техногенных абстракций, порочной дихотомии войны и мира, революций, вражды. Оно пробудит в человеке подавляемую веками естественность, поможет сорвать маски с тысячелетних механизмов приручения, позволит достичь спонтанности, конкретности, непосредственности в нашей жизни. Инверсия будет выражена в первую очередь в новом, невиданном поведении человека в окружающей среде, и этим она будет радикально отличаться от революций и инноваций. Разумеется, этот процесс будет обладать геологическим измерением. Фактическая смерть капитала станет конечной вехой четвертичного антропогенового периода, потому что человек перестанет отделять себя от природы в качестве познающего субъекта – это будет полная реализация квантового единства Вселенной, в том числе в нашем сознании. Наше явное приближение к границе антропоцена и зарождающееся движение инверсии взаимосвязаны, но этой моей гипотезе все еще требуется какое-то время для подтверждения, как теореме Ферма.
Поделиться книгой: