Помоги проекту - поделись книгой:
14 (26) апреля 1828 года началась очередная Русско-турецкая война.
Разразившийся в посленаполеоновскую эпоху на балканской почве кризис в международных отношениях поучителен. В ходе его сошел со сцены Священный союз как политическая и организационная структура, разбившись о балканские утесы, и немалая «заслуга» в этом принадлежала царизму. В борьбе между чувством и долгом самодержавие мучительно и с колебаниями выбрало последнее и встало на путь поддержки освободительного движения христианских народов и попрания власти легитимнейшей из династий, Османской. Подобного удара по своим принципам Священный союз не выдержал. Его Веронский конгресс (1823 год) оказался последним, хотя участники конгресса разошлись под бодрые пожелания ему долгих лет жизни и процветания. На самом деле строй держав смешался, никогда больше Россия, Австрия, Франция, Пруссия не выступали в едином строю, каждый защищал свои интересы и тянул воз на себя.
Но духовно, как выразитель начал легитимных и охранительных, Священный союз продолжал существовать. Различные комбинации правых сил, сражавшихся с революцией, нарекали его именем.
Балканы рано вышли из тени Священного союза, оказавшись в развилке между постулатами легитимизма и государственными интересами России. Сомкнулись соображения стратегической безопасности, коммерческой выгоды, народной симпатии к православным и стремление избавить их от османского гнета. В кои-то веки власть пошла вместе с обществом.
Лишь уникальное стечение обстоятельств подвигло царизм занять на Балканах разрушительную для Священного союза позицию. Во всей остальной Европе государственный интерес усматривался в другом. Николай I мнил себя рыцарем мира и освященных Богом порядков, его цель – «поддерживать священный огонь 1815 года» и сражаться с «адскими принципами революции». Беда заключалась в том, что отстаиваемые порядки подгнили и рушились, несмотря на его самоотверженные усилия по их спасению. Уже представители старой отечественной историографии пришли к выводу о тщетности и бессмысленности его подвигов: «Император Николай I оставался неутомимым защитников порядков, которые давным-давно утратили право на существование»[434], – свидетельствовал монархически настроенный профессор Ф. Ф. Мартенс.
Тонкий покров союза трех держав прикрывал их взаимное недоверие и соперничество, что в полной мере сказалось во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов. В Лондоне ее вообще расценили как «нашествие» на бедняжку Турцию, глава Форин-офис лорд Дадли счел ее беспочвенной – «неразумно и несправедливо идти на риск сокрушения империи (Османской. –
К. В. Нессельроде поспешил заверить британцев: Россия не стремится к расширению своих пределов или сокрушению державы султана, «ни свержение этого правительства, ни завоевания не являются нашей целью, они принесут больше неприятностей, чем пользы». Взгляды государя не изменятся, даже если Османская империя «по воле божественного Провидения» развалится[435]. Британский кабинет занял позицию пристального и отнюдь не беспристрастного наблюдателя за происходившим, будучи обуреваем стремлением добиться наименее болезненного для Турции урегулирования.
В Англию в помощь Х. А. Ливену назначили опытного дипломата A. A. Матусевича в качестве посланника. Важно было не допустить формального развала альянса трех держав, гарантировавшего Петербург по крайней мере от открытого перехода союзников на сторону Турции. Глубокую тревогу вызвало их решение восстановить дипломатические отношения с Высокой Портой, возвращение двух послов в Стамбул было воспринято там как свидетельство разногласий в среде неверных и желание двух из них достичь согласия с Высокой Портой.
Кампания 1828 года не оправдала надежд на быструю капитуляцию турок. Их армия, вопреки ожиданиям, оказывала ожесточенное сопротивление. В Дунайских княжествах 6 недель ушли на осаду и штурм крепости Брэила (Браилов). 27 мая произошло форсирование Дуная у Исакчи. Старый и осторожный командующий фельдмаршал П. Х. Витгенштейн приступил к осаде крепостей, дабы после их взятия двинуться вперед. Армия оказалась распыленной и застряла под стенами Варны, Шумлы, Силистрии, а турки слыли большими мастерами обороны. Наступать было просто некому. 29 сентября (11 октября) ценой больших потерь удалось взять Варну. На том кампания и завершилась, войска переправились на левый берег Дуная на зимние квартиры, оставив на правобережье заслоны. Витгенштейн, ввиду явного несоответствия занимаемой должности, получил отставку.
От фельдмаршала можно было избавиться, чего нельзя сказать о царском брате великом князе Михаиле Павловиче (армейское прозвище – рыжий Мишка), прославившемся крылатой фразой: «Наука в военном деле не более чем пуговица к мундиру». Рыжий Мишка провалил осаду Силистрии, погубив тысячи солдат и офицеров в плохо подготовленных, а потому и бессмысленных приступах. Не удержался от соблазна появиться если не на поле боя, то на операционном театре сам император. Его окружала «Золотая орда» – толпа генералов, флигель– и просто адъютантов, штатских лиц, включая вице-канцлера Нессельроде, ординарцев, обслуги во главе с церемониймейстером. Казна финансировала действующую армию скуповато. Военный министр А. И. Чернышев запросил 73 миллиона рублей серебром, глава финансового ведомства Ф. Ф. Канкрин после длительного торга снизил цифру до 48 миллионов. К осени армия ощущала нехватку в оружии, снаряжении, продовольствии, фураже. На обслуживание царской квартиры требовалось 10 тысяч лошадей – число, достаточное для формирования двух кавалерийских дивизий[436]. Разгул «Золотой орды» происходил на фоне массового падежа конского состава от бескормицы.
К счастью, в 1829 году Николай Павлович благоразумно воздержался от экскурсии в Болгарию. Союзники-соперники не без удовлетворения отметили отсутствие в первой кампании сколько-нибудь значительных результатов – а может быть, русские вообще не справятся с турками один на один? В январе 1829 года газета «Тайме» опубликовала многозначительную статью: воля султана несгибаема, Англия, Австрия и желательно Франция должны помешать сокрушению его державы дипломатическим путем, но, в случае нужды, и более энергичным. Медлить опасно: «Несравненно легче помешать императору Николаю покинуть зимние квартиры и переправиться через Дунай в Болгарию, нежели вернуть его в ту же Болгарию после того, как он своими глазами увидит Босфор»[437]. Существовали веские внутренние причины, побуждавшие правительство его величества к сдержанности. Непрекращавшиеся волнения в Ирландии и агитация в стране за предоставление избирательных прав католикам (в основном ирландцам) доставляли ему немало хлопот. Глава кабинета герцог А. Веллингтон решил выступить с биллем о предоставлении этого права, чем возбудил недовольство в собственной торийской (консервативной) партии и резкую критику в свой адрес.
В первый и единственный раз на протяжении всей британской истории премьер-министр А. Веллингтон с оружием в руках (дуэльным пистолетом) отстаивал свою политику – он стрелялся с лордом Винчелси, но промахнулся, а его оппонент выстрелил в воздух и принес требуемые извинения. Герцогу пришлось преодолеть сопротивление совершенно замшелого ретрограда короля Вильяма IV. В апреле 1829 года закон об эмансипации католиков вступил в силу.
Ввязываться в конфликт с Петербургом деловая Англия не желала, поскольку экспорт товаров в Россию в три раза превосходил вывоз в Турцию и Грецию. Посол Х. А. Ливен получил два письма от владельца могущественного банка Натаниэла Ротшильда с выражением готовности, в согласии со своим братом Жаком, главой парижского дома фирмы, предоставить заем в 1 миллион фунтов стерлингов[438]. И на Уайт-холле считали длительную и далекоидущую ссору с самодержавием шагом непредусмотрительным и рискованным.
Успокоительные сигналы поступали из Парижа. Посол К. О. Поццо ди Борго сообщал: Бурбоны не желают плестись в хвосте кабинетов Лондона и Вены, ставить себя в унизительную зависимость от двух дворов. Доживавший последние месяцы режим Реставрации боялся испортить отношения с гарантом устойчивости, порядка и легальности, каковым представлялся Николай.
В том же духе поступала информация из Вены от Д. П. Татищева: состояние финансов, «медлительность и чрезвычайная осмотрительность ее кабинета» дают гарантии того, что пределы интриг она не пойдет. Еще до войны канцлер К. Меттерних попытался побряцать оружием, объявив об увеличении армии на 60 тысяч человек, но наскрести на это денег не удалось. Его призыв (декабрь 1828 года) о созыве конгресса с явным намерением сколотить на нем антироссийский фронт отклика не встретил. Австрия самостоятельной силы не представляла, бросить царю вызов не смела, и в Зимнем дворце заговорили о ее «ничтожестве». С этой точкой зрения солидаризовался виконт Г. Д. Пальмерстон, восходящая звезда либеральной партии (вигов): Австрия «по причине узости своих взглядов и несчастных предрассудков своей политики довела себя, в смысле влияния, почти до уровня второстепенной державы»[439]. Попытки Меттерниха натравить на царизм его союзников провалились, и ему оставалось пугать Николая революцией, в ответ на что царь любезно обещал российскую помощь, если венский двор окажется в беде.
«Дружеским» излияниям Меттерниха в Петербурге не верили: в глубине души он хочет объединить великие дворы «против России, убедив их, сколь важно положить предел нашим претензиям». После провала идеи конгресса канцлер стал хлопотать о европейском посредничестве. К. В. Нессельроде выражал пожелание, чтобы его австрийский коллега «впредь вкладывал меньше жара и больше осмотрительности в свои демарши с целью вмешаться в российско-турецкий конфликт»[440].
В Петербурге успокоились – открытой перебежки союзников-соперников в противный лагерь не произойдет. Опасение, как бы самодержавие не вышло за согласованные рамки, побудило троицу вновь сесть за стол совещаний. 3 (15) марта 1829 года состоялось подписание очередного протокола. В нем говорилось, что послы Англии и Франции в Константинополе будут вести переговоры от имени трех держав (чем ограничивалась их самостоятельность). При содействии французов удалось заручиться британским согласием на включение в Грецию земель Балканского полуострова по линии между заливами Волос и Арта и островов Кикладских и Эвбеи (прежде Форин-офис ограничивал пределы создаваемого государства Мореей (Пелопоннесом). Сюзеренные права султана ограничивались получением дани, выражалось пожелание установить в Греции наследственную монархию[441].
В Зимнем дворце поздравили себя с успехом. Протокол, подчеркивалось в депеше К. В. Нессельроде от 19 апреля, «обеспечивает полную безопасность наших операций в начинающейся кампании, он парализует зловредные намерения держав, которые хотели бы воспрепятствовать нам и остановить наш прогресс, он сохраняет между тремя державами видимость союза, оказывающего столь оздоровительный моральный эффект на общее спокойствие в Европе; наконец, он предоставляет в руки России решение греческого вопроса. Сравнивая это решение вопроса с тем раздражением против нас, которое в конце прошлого года повсеместно царило, бесконечными опасностями в связи с вероломными инсинуациями Австрии и высокомерными заявлениями Англии, нужно признать, что наше политическое положение чувствительно улучшилось»[442]. В этом рассуждении явственно прозвучали нотки совершенно необоснованной самоуспокоенности. Как это будет видно из дальнейшего, Форин-офис не собирался предоставлять России решение судеб Греции, а хотел установить в стране свое преобладающее влияние.
Приспели долгожданные победы на поле боя. У нового командующего армией на Дунае И. И. Дибича сравнительно скромные силы – 125 тысяч штыков и сабель при 450 пушках, но действовал он смело и напористо, разбил армию Решида-паши при Кулевче, добился капитуляции ключевой крепости Силистрия. В начале июля во главе 35-тысячного войска он двинулся за Балканы. Неприятель в панике отступал, и не пули, а болезни больше косили солдат. К Адрианополю генерал привел всего 17-тысячный отряд, но неприятель сдал крепость без сопротивления 8 (20) августа. До Константинополя осталось всего несколько переходов. Находившийся в столице очевидец так описывал царившее в городе настроение: «Всяк норовил удрать подальше от широких равнин Адрианополя, и возглас "Спасайся, кто может!" больше всего подходил к создавшейся обстановке»[443]. На Кавказе корпус И. Ф. Паскевича занял Каре, Ардаган, Ахалцих, Поти, Баязет (1828 год) и Эрзерум (1829 год) и подошел вплотную к Трапезунду (Трабзону). Победа была полной на обоих фронтах. Малочисленные силы Дибича шли на Стамбул, не встречая сопротивления.
Реис-эфенди Пертев-паша обратился к послам Великобритании и Франции Р. Гордону и А. Ш. Гильомино с просьбой о посредничестве. Его предложения включали два пункта, совершенно неприемлемых для российской стороны – заключить перемирие (чтобы выиграть время и собрать силы) и исключить греческий вопрос из предстоявших переговоров, дабы решить его в дальнейшем вчетвером, с участием Лондона и Парижа. А пока что два дипломата в обращениях к Дибичу, предназначавшихся и царю, запугивали самодержца последствиями, могущими произойти в случае крушения султанской власти. От имени «всей Европы» они предостерегали: «ужасающая анархия… распространится беспрепятственно… и с самыми пагубными последствиями для существования как христианского, так и мусульманского населения». И баланс сил на континенте рухнет[444]. Игра была шита белыми нитками. И. И. Дибич докладывал: «Придерживаясь смысла данных мне инструкций, буду, насколько возможно, самым вежливым образом избегать постороннего вмешательства в переговоры». Никакого перемирия и никаких «дружеских советов» по ходу урегулирования! Выбор, и выбор вполне удачный, государя в качестве первого уполномоченного пал на знаменитого позже Алексея Федоровича Орлова. Утром 2 (14) сентября состоялось подписание трактата, нареченного Адрианопольским. В соответствии с ним граница между двумя империями в Европе проходила «по-прежнему по реке Прут». Тем самым подтверждался зафиксированный в одной международной конвенции и двух протоколах отказ России от территориальных приращений на Балканах. Предусматривался, однако, переход к России островов в протоках Дуная, ничтожных по площади, но контролирующих выход из реки. Тщательно сформулированная статья 7 обязывала Турцию обеспечить полную свободу судоходства в Черном море и Проливах для кораблей под российским флагом и «всех держав, состоящих в дружбе с Блистательною Портою». Значение этой статьи выступало особенно рельефно в связи с чинившимися османскими властями в 1820-е годы препятствиями для торговли через Босфор и Дарданеллы. Та же объемная по содержанию статья устанавливала, что «российские подданные будут пользоваться во всей Оттоманской империи, на суше и на морях, полною и совершенною свободою торговли». Весь комплекс экономических условий трактата способствовал хозяйственному развитию обширного причерноморского региона, причем не только в российских пределах.
Статья 4 посвящалась территориальным проблемам в Закавказье. К России отходили Ахалцих, Ахалкалаки, «равно и весь берег Черного моря от устья Кубани до пристани Святого Николая включительно». Анапа и Поти остались за Россией, занятые ее войсками Каре, Баязет и Эрзерум возвращались Турции.
Статья 5 договора восстанавливала автономные права Дунайских княжеств, попранные после 1812 года. Следующая, 6 вменяла султану в обязанность предоставить самоуправление Сербии. Понадобилось 15 лет дипломатических усилий и войн, чтобы возрождение государственности сербского народа стало фактом.
Многострадальной греческой проблеме посвящалась статья 10 трактата. Турция обязывалась принять положения Парижской конвенции от 6 июля 1827 года и Лондонского протокола от 22 марта 1829 года. Лишь торжество России на поле боя сломило упорство Высокой Порты.
Эпопея миротворчества в его важнейшем, греческом звене не завершилась подписанием договора. Совещания трех продолжались, и в ходе их британская дипломатия нанесла удар, выбив у самодержавия почву для установления в Элладе своего прочного влияния. По ее инициативе в Лондонском протоколе от 22 января (3 февраля) 1830 года был зафиксирован независимый статус Греции. Греки об этом мечтали и согласились на автономию только по причине обрушившихся на них тяжелых неудач. Российская сторона, радетельница освобождения Эллады, не могла возражать против предоставления той более высокого государственного статуса. Так что действовали британцы наверняка, оппозиции их инициатива не встретила. Сопротивляться требованию трех держав Высокой Порте было не под силу. Но Россия теряла при этом варианте право покровительства, распространявшегося на «турецких христиан», – на народы, находившиеся в прямой или вассальной зависимости от Османской империи, каковыми эллины переставали быть. Петербург утрачивал единственный правовой рычаг для поддержания своего влияния в стране. В конкурентной борьбе все козыри оказывались в британских руках: индустриальная мощь «мастерской мира», неограниченные тогда финансовые ресурсы, притягательный для поднимавшейся национальной буржуазии конституционный строй, одним словом – все предпосылки для прочного утверждения в Греции, что в итоге и произошло.
Отечественной науке приходится сейчас продираться сквозь дремучие заросли классового подхода. Это целиком относится к балканским сюжетам. «Советская историческая энциклопедия», не обращая внимания на клятвенные заверения трех правительств о бескорыстии, бестрепетно утверждала: «Русско-турецкая война 1828–1829 гг. была вызвана борьбой держав за раздел владений Османской империи» (!). Автор ценной фактическим материалом монографии A. B. Фадеев в разоблачительном порыве декларировал: «Даже свою восточную политику царское правительство подчинило политике „жандарма Европы“»[445]. Не щадил он и командующих, И. Ф. Паскевича и И. И. Дибича, представляя их ничтожествами в генеральских мундирах, изобличая их в стратегической близорукости, укоряя за тактические упущения, а Дибича наделяя дополнительно внешностью уродливого карлика. Позволительно, однако, предположить, что победоносная кампания осуществлялась при их активном участии и даже под их руководством, а не вопреки их усилиям провалить задуманные операции.
5-6 (17–18) сентября, когда мир уже был заключен, но весть о нем еще не поступила в Петербург, Николай I созвал совещание по всему кругу проблем, которые тогда называли восточными. Участвовали в совете люди, пользовавшиеся его особым доверием: председатель Комитета министров и Государственного совета граф В. П. Кочубей, глава военного ведомства граф А. И. Чернышев, князь А. Голицын, граф П. А. Толстой, статс-секретарь Д. В. Дашков. Все участники, кроме присутствовавшего по должности К. В. Нессельроде, – представители родовой русской или украинской знати, хотя административный аппарат, офицерский корпус и дипломатическая служба кишели прибалтийскими баронами. Николай Павлович хорошо помнил судьбу деда и отца, поплатившихся смертью за излишнюю самостоятельность, и в решающий момент прибег к консультации с видными и авторитетными представителями знати, разделив с ними ответственность за вырабатываемый стратегический курс.
Секретный комитет заслушал меморандум, зачитанный К. В. Нессельроде и выражавший точку зрения царя (иного мнения вице-канцлер не имел), и обсудил «плоды размышлений некоторых лиц, осведомленных в Восточной вопросе». Нессельроде начал с фразы: конечно, если водрузить крест на храм Святой Софии, подвижников богоугодного дела осенит вечная слава. Но спешить с этим не следует, ибо «сохранение Турции более выгодно, чем вредно действительным интересам России… никакой другой порядок вещей, который займет ее место, не возместит нам выгоды иметь соседом государство слабое, постоянно угрожаемое революционными стремлениями своих вассалов и вынужденное успешною войною подчиниться воле победителя». Д. В. Дашков присоединился к мнению, выразив убежденность в территориальной насыщенности России. Стране «нужны не новые приобретения, не распространение пределов, но безопасность оных и распространение ее влияния между соседственными народами, чего она удобнее достигнуть может, продлив существование Оттоманской империи на известных условиях» (желательно, ее подчинения)[446]. В принятом единогласно решении комитет разделил указанную точку зрения, предопределив стратегический курс в восточных делах на обозримое будущее. Сие означало отказ от территориальной экспансии на Балканах и переход к усилиям по упрочению свого влияния в регионе. Собравшиеся на совет сознавали: еще один шаг, и Россия окажется в изоляции, и что еще хуже – столкнется с союзниками. Идти на риск европейской войны они не желали.
Отказавшись от утверждения в регионе, опираясь на грубую силу, царизм вступил на извилистую и обрывистую тропу маневрирования и противоборства с Лондоном и Веной. В выигрыше остались балканские народы, занятые укреплением своей государственности и успешно обучавшиеся использовать, к выгоде для себя, соперничество и противоречия между «великими».
Император Николай был в восторге от подписанного мира. Льстецы от дипломатии в лице Ливена и Матусевича курили ему фимиам: «Европа с Англией во главе склонится перед решением, которое соизволит принять император». Обессиленная Турция превратится в послушного сателлита. По словам Ливена, «если Оттоманскую империю и сохранить, мы без опасения можем навязать ей все условия, которые требуют наши интересы, наша честь, наша торговля и абсолютная необходимость утвердить наше преобладание в Леванте»[447].
Не ведали тогда обитатели Зимнего дворца, какие сюрпризы преподнесет им следующее десятилетие! Держава султанов стала полем столкновений, в которых у соперников царизма оказались все преимущества – экономическое преобладание, широкий выбор промышленных товаров, свободные капиталы, морская мощь, идеологический багаж в богатом ассортименте для вооружения им поднимающейся балканской буржуазии, возможность заигрывания с турецкими реформаторами. Самодержавие еще не отдавало себе отчета в том, что зреющие в регионе силы ему не опора и представляют они слои общества, ориентирующиеся на Запад. А пока что и Петербург, и Лондон, и Вена рассматривали Адрианопольский трактат с точки зрения своих непосредственных выгод или потерь, и все обнаружили историческую близорукость. В Австрии его восприняли кисло, но протестовать канцлер К. Меттерних не решился и прислал требуемые поздравления, действуя по поговорке – «могло быть и хуже». Французский министр-президент Ж. Полиньяк расценил условия мира как «снисходительные»[448]. Резко и раздраженно встретили договор в Лондоне – как кабинет, так и парламент и пресса. Смысл газетных высказываний, по словам ХА. Ливена, сводился к тому, что «султану будет оставлена видимость самостоятельного существования». Но отсутствие союзников и наличие лишь дипломатических средств воздействия, доказавших свою неэффективность, склоняли к осторожности. В свою очередь Петербург демонстрировал готовность к компромиссу и достижению согласия по болезненному вопросу о статусе Греции. Оставалось сделать последний аккорд в адрианопольском урегулировании.
Положение в самой стране после торжества революции сложилось тяжелейшее. Хозяйственное разорение сопровождалось политическими разборками, соперничеством разных группировок, бонапартистскими замашками бывших полевых командиров. Шла борьба за власть между крупными землевладельцами и торговой и судовладельческой буржуазией. Консулы России, Великобритании и Франции поощряли «своих греков»; лившиеся потоком из Петербурга предостережения против конституционализма, либерализма и демагогии, или, выражаясь словами К. В. Нессельроде, против порядка вещей, который «ежеминутно угрожал бы обратить эту страну в позорище смут, революционных попыток и преступлений»[449], производили эффект, обратный желаемому, ослабляя так называемую «русскую партию», возглавляемую И. А. Каподистрией, покинувшим свое швейцарское уединении. В 1827 году он был избран президентом Греции, но в 1831 году пал жертвой покушения, что свидетельствовало о степени внутренней напряженности в стране.
На этом тревожном фоне дипломатия трех держав, преодолевая разногласия, вырабатывала статус создаваемого государства. Решение сделать его независимым[450] играло на руку Великобритании, Россия теряла право покровительства над ним. Все три покровителя высказались в пользу установления в Греции монархического строя. Поиска кандидата на трон в Афинах сперва не ладились, претендентов отпугивало мятежное состояние страны. Наконец всплыла кандидатура 17-летнего принца Оттона Виттельсбаха, за которого хлопотал отец, баварский король Людвиг, убежденный филэллин. Возражений она не вызвала, юноша не принадлежал к крупным правящим династиям, и, стало быть, не возникало опасений усиления влияния какого-либо двора по родственной линии.
В конвенции от 6 мая 1832 года упоминалось о выработке в дальнейшем греческой конституции. И Ливен, и Матусевич уверяли Николая I, что не следует пугаться самого слова и что употреблено оно для обозначения государственного устройства и ничего подрывного в себе не несет[451]. Царь настаивал на том, чтобы Оттон принял православие как господствующую среди его подданных религию. Воплощением в жизнь угодного православию дела занялась необычная для подобной миссии троица: лютеранин Х. А. Ливен, католик A. A. Матусевич и приверженец совсем редкой в России англиканской церкви К. В. Нессельроде. Радели они, видимо, без души, больше суетились, и Оттон не покинул лоно католичества. Впоследствии, когда король возмужал, он превратился в деспота, чуждого культуре и традициям народа, принявшего его как суверена.
Вскоре царским сановникам пришлось убедиться, как трудно тягаться в Греции с Великобританией на равных, не опираясь на право покровительства. При отплытии российской эскадры из Эгейского моря Оттон не соизволил дать прощальную аудиенцию ее флагману контр-адмиралу П. Рикорду. Мальчишка-король выслал на встречу своего адъютанта. С. С. Татищев писал о настроениях в российских сферах: «Разочарование было полное. Та самая Греция, которая должна была дополнить систему политического преобладания нашего на Востоке, оказалась державою не только нам недружественною, но и прямо враждебною»[452]. Первый опыт создания на Балканах независимого государства нанес России серьезный ущерб, в нем прочно утвердилась Великобритания.
Страна эллинов выступала своего рода белой вороной в стае молодых христианских государств, все прочие опирались и ориентировались на Россию. Балканы вступили в полосу возрождения – подъема экономики, общественной жизни и культуры.
Глава VI
Заря Адрианопольского мира над Балканами
Адрианопольский трактат впечатляет своей исторической масштабностью и четкостью своих формулировок. Видное место уделено в нем Дунайским княжествам. Было постановлено, что «оным княжествам предоставляется свобода богослужения, совершенная безопасность, народное независимое правление и право беспрепятственной торговли». Отдельный акт договора говорил об этих преимуществах подробно. Он подтверждал принцип избрания господарей чрезвычайным боярским собранием, но уже не на семь лет, как то водилось прежде, а пожизненно. Молдавия и Валахия впредь пользовались полным внутренним самоуправлением. Порта запрещала своим пашам в какой-либо форме и под каким-либо предлогом вмешиваться в дела господарств. Жители к югу от Дуная не имели права переправляться через реку. «Для вящего обеспечения неприкосновенности земель молдавских и валахских» Высокая Порта обязывалась «не оставлять за собою на левом берегу Дуная никакого укрепленного места и не дозволять мусульманским своим подданным иметь какие-либо на оном заведения». Турецкие крепости на левобережье, подкреплявшие военной силой османское господство, подлежали срытию, города возвращались Валахии, мусульмане, в них проживавшие, обязаны были в течение восемнадцати месяцев покинуть дома, продав свое недвижимое имущество местным уроженцам. После более чем столетнего перерыва княжества смогли возродить свои вооруженные силы (милицию)[453].
Потерпев поражение, Порта «прозрела» и выразила желание предоставить Молдавии и Валахии «все возможное благосостояние». «Удостоверяясь в злоупотреблениях и притеснениях, происходивших при сборе различных запасов для продовольствия Константинополя и крепостей, лежащих на Дунае, равно как и для потребностей арсенала, – говорилось в отдельном акте, – Порта ныне совершенно отказывается от такового права»[454]. Молдавия и Валахия в обмен на определенную сумму денег, ежегодно выплачиваемую, освобождались от поставки в Стамбул хлеба, овец, леса, рабочей силы для поддержания в порядке крепостей. Трактат предоставлял жителям «свободу торговать произведениями своей земли и промышленности». Российское оружие пробило товарам Молдавии и Валахии окно на Запад, дунайская пшеница потоком хлынула в Лондон и Амстердам.
Курс на отказ от завоеваний в Юго-Восточной Европе воплощался в жизнь. Когда знатнейшие бояре представили Николаю I прошение с уверениями в «вечной преданности», царь заметил: «Мне ее не нужно, я им буду отвечать, чтоб и в голове не имели присоединения к России»[455].
В княжествах вплоть до 1834 года действовала русская администрация во главе с опытным военачальником, относительно либерально настроенным генералом Павлом Дмитриевичем Киселевым. Он столкнулся с тяжелым наследием войны – хозяйственной разрухой, опустошением казны, массовыми заболеваниями, даже эпидемией чумы, унесшей жизни 25 тысяч человек, включая 8 тысяч российских солдат. П. Д. Киселев пытался бороться с коррупцией, которая, подобно второй чуме, разъедала чиновничество сверху донизу и умело приспособилась к обстоятельствам военного времени. Поставки для российской армии произвольно завышались, и разницу лихоимцы клали в свои карманы. Учиненное расследование обнаружило, что под разными предлогами с населения было взыскано незаконно 2,2 миллиона лей поборов. Сколько было похищено в действительности, оставалось тайной за семью печатями, сражение Киселева со взяточниками и казнокрадами можно было смело уподобить схватке Дон Кихота с ветряными мельницами.
В Адрианопольском договоре султан заранее выразил согласие на проведение в княжествах необходимых преобразований. Пора было приступать к ним. Важными актами, способствовавшими экономическому развитию Молдавии и Валахии, явились отмена внутренних таможен, налога на ввоз сельскохозяйственных продуктов в города, разрешение свободной продажи соли и торговли с заграницей. Была реорганизована полиция, отменены пытки и смертная казнь. В соответствии с трактатом в княжествах были воссозданы национальные вооруженные силы (земское войско), важнейший атрибут государственности. Первый контингент составили добровольцы, сражавшиеся на стороне России в войне.
В 1831 году в Валахии, а в следующем году и в Молдавии вступили в силу Органические регламенты – первые в их истории конституционные акты, определявшие государственный, административный и юридический статус княжеств, финансы, вооруженные силы, аграрный строй, положение различных классов в обществе. Провозглашался принцип разделения властей – законодательной, исполнительной, судебной и административной. Впервые в законе были определены права и обязанности различных институтов, учреждены министерства, введена система судебных трибуналов (в том числе коммерческих, призванных защищать интересы торговли), созданы прокуратура и адвокатура. В регламентах говорилось о торговле как источнике общественного благосостояния и о расширении прав купечества.
В княжествах вводилось почти идентичное законодательство, в регламентах говорилось, что происхождение, язык, общая религия создают предпосылки для их объединения[456].
Регламенты, будучи документами прогрессивными, внедрявшими буржуазное законодательство в европейскую глушь, несли в то же время на себе отпечаток своего боярского происхождения: разделы регламентов, посвященные аграрным отношениям, предусматривали значительное сокращение крестьянских наделов и рост их повинностей в пользу землевладельца, что позволило Карлу Марксу назвать их «кодексом барщинных работ»[457]. Основоположник учения упустил из виду, что одновременно произошло значительное уменьшение падавших на крестьян налогов и повинностей в пользу государства. В. Я. Гросул, внимательно и скрупулезно исследовавший сложнейшую систему аграрных отношений в Молдавии и Валахии, осторожен в выводах: регламент «увеличил доходы землевладельцев и, по-видимому, несколько отяготил положение крестьян. Но это не было резким ухудшением положения основного населения страны, а было дальнейшим развитием процесса, начавшегося раньше». Он подчеркивает: «ни о каком значительном ухудшении положения крестьян… мы говорить не можем»[458]. Но вот о росте доходов помещиков, переадресовавших себе немалую часть прежде поступавшей в казну ренты, говорить можно и должно. Попытки П. Д. Киселева умерить боярские аппетиты ни к чему не привели, он хотел добиться некоторых изменений в этом смысле при утверждении регламентов в Стамбуле – неудачно. Ему оставалось жаловаться в письме К. В. Нессельроде: «Мое положение весьма щекотливо… Я один должен защищать этих беззащитных людей (крестьян. –
Несмотря на эти минусы, ослабление зависимости от Порты, упорядочение государственного строя, проведение реформ способствовало вступлению княжеств в полосу подъема, хотя и на несколько измененной феодальной основе. Посевные площади в Молдавии в послевоенное десятилетие выросли в 2, в Валахии – в 1,4 раза. Опережающими темпами этот рост шел под посевами пшеницы, ставшей основной экспортной культурой. Увеличивалось городское население, а вместе с ним и внутренний рынок, росло число ремесленников, появилось несколько керамических и стекольных мануфактур, в горных лесах стучали топоры, звенели пилы, в Зимниче и Джурджу на воду спускали корабли.
Укрепление и расширение автономии, экономический подъем, увеличение буржуазной, главным образом торговой прослойки, появление национальной интеллигенции – все это способствовало процессам культурного возрождения. В один и тот же 1829 год в Яссах и Бухаресте стали выходить газеты «Курьерул ромынеск» и «Албина ромыняскэ» («Румынская пчела»). Издавали их известные просветители И. Элиаде-Рэдулеску и Е. Асаки Газеты приобрели важную роль в культурном прогрессе, социальных и политических преобразованиях региона. В 1830 году И. Элиаде опубликовал грамматику румынского языка. Активно велась борьба за развитие просвещения на родном языке (до этого широкое распространение в школе имел греческий). Впрочем, все это относилось лишь к городам, где повеяло обновлением, престижной стала офицерская карьера, в валашской столице открылась академия Святого Саввы, молодежь из состоятельных семей хлынула в зарубежные университеты, главным образом французские и немецкие. Деревня же, как и 100-200-300 лет назад, прозябала в нужде и безграмотности. И позже общественная медаль обернулась обратной стороной со страшным ликом крестьянского малоземелья на ней.
По Адрианопольскому трактату Турция в третий раз обязалась предоставить Сербскому княжеству автономные права. Первыми двумя обязательствами, по Бухарестскому договору 1812 года и Аккерманской конвенции 1826 года, она пренебрегла, но после разгрома в последней войне прежний опыт пренебрежения зафиксированными в договорах положениями пришлось сдать в архив. В соответствии с султанскими указами (хатт-и-хумаюнами) от сентября 1829 и августа 1830 года, оставаясь под верховной властью Османской империи, Сербия пользовалась полным внутренним самоуправлением, в которое османская власть не могла вмешиваться, и была должна лишь выплачивать Высокой Порте фиксированную дань. Особо оговаривалось запрещение вводить в Сербии новые подати. Турки подлежали выселению из княжества за исключением гарнизонов шести расположенных на его землях крепостей, включая твердыню Калемегдан в центре Белграда. Жителям предоставлялась свобода вероисповедания, право свободной торговли, возможность открывать школы, основывать больницы и типографии, налаживать почтовую службу. Султанский берат признал Милоша Обреновича наследственным правителем сербских земель с княжеским титулом.
Острым оставался неурегулированный территориальный вопрос: в 1813 году, после подавления первого восстания, Порта отторгла от сербских земель 6 нахий (округов) и установила в них свое прямое правление, но ненадолго. Милош инициировал в них весной 1833 года восстание. На расправу Порта не решилась, она терпела неудачу в конфликте с могущественным наместником Египта Мухаммедом Али, и крайне нуждалась в российской помощи. В ноябре 1833 года, по новому султанскому хатт-и-шерифу, 6 нахий вошли в состав княжества, размер ежегодной дани определялся в 2 миллиона 300 тысяч грошей (курушей), турецкое мусульманское население обязывалось в течение 5 лет продать свое недвижимое имущество и покинуть сербские земли (за исключением жителей белградских предместий, окружавших Калемегдан). Тогда же сербская церковь отделилась от Константинопольской патриархии и стала автокефальной (самоуправляющейся). То, что все эти успехи на пути к самостоятельности княжества обязаны своим появлением Адрианопольскому миру, ни у кого не вызывало сомнений.
Значительно скромнее выглядели подвижки в сфере хозяйственной. Отсталое земледелие – господствующая в ней отрасль. Мелкое крестьянское хозяйство, как правило, едва обеспечивало потребности семьи. Земельный фонд пополнился конфискованными у турецких феодалов площадями. Частично ими завладели старейшины во главе с Милошем, превратившиеся в крупных землевладельцев. В их среду активно проникали чиновники, образовалась прослойка великашей. Но появления класса помещиков удалось избежать, отрегулированной системы их отношений с крестьянами не возникло, хотя многие земли обрабатывались на условиях кулука (барщины) – дарового труда без точно установленных размеров. Товарное производство в сельском хозяйстве ограничивалось свиноводством, хрюшки вывозились или перегонялись в Австрию. Промышленность сводилась к ремеслу, организованному в эснафы (цеха).
Милош Обренович, своего рода патриархальный деспот, превратился во владельца обширных поместий, земля в которых обрабатывалась барщинным трудом крестьян. Он сосредоточил всю власть в своих руках и сопротивлялся стремлению старейшин приобщиться к ней. Постепенно оппозиция его правлению оформилась в движение уставобранителей, сторонников принятия устава (конституции) с введением в стране гражданских прав. В начале 1835 года в нескольких округах вспыхнула Милетина буна (восстание под руководством Милеты Радойковича). Милошу пришлось, по требованию повстанцев, созвать скупщину, принявшую Сретенский устав, провозгласивший равенство граждан перед законом, их право занимать государственные должности, неприкосновенность личности и имущества, собственность крестьян на обрабатываемую ими землю, свободное пользование лесами и пастбищами. Предусматривалось образование Государственного совета из старейшин по назначению князя, но с пожизненным пребыванием в должности. Несменяемость подрывала зависимость его членов от князя.
Устав не просуществовал и двух месяцев, Милош отменил его с согласия Высокой Порты и Петербурга, которым представилось, что Сербия заходит слишком далеко на пути конституционализма.
Послевоенные годы ознаменовались серьезными сдвигами в развитии просвещения и культуры. Школы появились не только в городах, но и в некоторых селах, несколько гимназий, один лицей; в Крагуеваце, тогдашней столице, – высшая школа. Сербы приобрели в России типографию, с 1834 года издавалась официальная газета «Новине српске». В 1835 году в Крагуеваце открылся театр, просуществовавший, впрочем, недолго. Действовало несколько больниц. Церкви и монастыри получали поддержку из государственной казны. Печатавшиеся в Сербии книги, в том числе и на болгарском языке, распространялись и за ее пределами. Милош осторожно способствовал народным волнениям в Старой Сербии (Косове), Боснии и Болгарии, его авторитет как главы полунезависимого государства рос в славянской среде. Поддерживались тесные связи с австрийскими сербами, благо жили они совсем по соседству, за рекой Савой, что протекает у Белграда. Выходцы оттуда занимали видное место и в общественной, и в культурной жизни. Княжество становилось очагом притяжения для близкородственных черногорцев, боснийцев, герцеговинцев.
Судьбы Греции в 1830-е годы, в отличие от предшествовавшего десятилетия, решались за ее пределами. В Лондоне заседали послы держав-покровительниц – Великобритании, России и Франции.
Конвенция от 7 мая 1832 года, под которой стояла подпись и представителя Баварии, определила статус государства как независимой наследственной монархии под гарантией трех дворов. В страну прибыл отряд баварских войск в 3500 солдат и офицеров. До совершеннолетия Оттона (1835 год) страной управляло регентство из трех баварцев. Гаранты предоставили королевству кредит в 60 миллионов франков на государственное обустройство.
Юный Оттон прибыл в Афины, ставшие столицей, в 1833 году на британском фрегате «Мадагаскар», в Морее квартировали французские войска под командованием генерала Мезона. Эскадры трех держав покинули греческие воды, однако англичане не отказались от «морских прогулок» вблизи берегов Эллады, а то и с заходом в порты, чтобы не исчезло впечатление об их морской мощи. Поблизости от побережья располагались Ионические острова, находившиеся во владении Великобритании. Российский посланник Г. А. Катакази писал о стремлении Лондона господствовать «в этих краях»[460]. В стране существовали три «партии» – английская, французская и русская, состоявшие из сторонников ориентации на Лондон, Париж и Петербург. Непосредственно после войны и Адрианопольского мира пророссийская пользовалась немалым влиянием, о чем можно судить по тому, что Национальное собрание провозгласило флагмана российской эскадры контр-адмирала П. И. Рикорда греческим гражданином, а группа сенаторов предлагала назначить его президентом правительства. Коллеги Катакази, посланники Англии и Франции, деятельно хлопотали в пользу «своих» греков, пристраивая их на влиятельные и теплые местечки в администрации и не забывая об их материальных интересах. Николай I считал подобные методы неподобающими и предписывал бороться за влияние в стране, действуя через короля. Особое значение он придавал переходу Оттона в православие, вероисповедание подданных. Попытки воздействовать на юного монарха через отца Мисаила, обучавшего его греческому языку, успехом не увенчались. Хлопоты по дипломатической линии, которыми занималась Х. А. Ливен, А. Ф. Матушевич и К. В. Нессельроде, постигла та же участь. Брак Оттона с принцессой Ольденбургской Амалией выдался бесплодным, так что испарились надежды и на будущее. Влияние «русской партии» покатилось вниз, многие ее сторонники перебежали к оппонентам, что сулило выгоды служебные и материальные. Спохватились в Петербурге с опозданием, обнаружив, что завоевывать влияние заново гораздо труднее, чем удерживать старое. Француз А. де Риньи стал в Греции контролером финансов, его соотечественник Ф. Грайар командовал жандармами, британцы Т. Гордон и Э. Масон стали соответственно начальником генерального штаба и генеральным прокурором. Когда же баварское регентство вздумало назначить английского генерала А. Черча греческим посланником в Петербург, терпение самодержавия лопнуло. Склонный к иронии Ф. И. Тютчев заметил, что британцам проще было бы назначить на сей пост какого-либо секретаря своего посольства в Петербурге, не пришлось бы тратиться на путевые издержки. В результате посланником стал бывший молдавский господарь М. Супу (Суцос в греческом варианте).
Баварократия, как именуется этот период в греческой истории, продолжалась 30 лет, первые три года ее осуществляло регентство, затем Оттон собственной персоной. Самое важное, чего ожидали жители, на три четверти селяне, – наделения землей, – они так и не дождались. Большие площади, оставленные сбежавшими турецкими землевладельцами, государство забрало себе. Правда, были приняты законы, предоставлявшие участникам революции право выкупить участки, но на условиях столь обременительных, что мало кто этим правом воспользовался. Лишь немногие крестьяне приобрели наделы в собственность, все прочие из поколения в поколение оставались арендаторами. Страна медленно и с трудом выползала из состояния безвластия и анархии. Были предприняты определенные шаги по разработке законодательства, приняты гражданский и уголовный кодексы, расширена сеть начальных школ, значительно увеличено число средних, создана административная система управления – деление на провинции (номы) и округа (епархии), – сохранившаяся в основе своей до наших дней. Церковь вышла из ведения Константинопольской патриархии и стала автокефальной. Ее главой объявили короля, что выглядело нелепо, – мог ли католик-монарх радеть искренно и самоотверженно о православии? С монастырями баварцы обошлись жестко, даже жестоко: монахов в возрасте до 40 лет вернули к светской жизни, число монастырей сократили с 524 до 146; чувства верующих были оскорблены. Распродажа имущества религиозных заведений, считавшаяся святотатством, вызывала озлобление прихожан.
Греческую армию преобразовали на баварский лад, большинство не только офицеров, но и солдат в ней составляли немцы. Участники войны за независимость были уволены из ее рядов с нищенским пособием, немалое их число от безысходности подались в разбойники. Деревня продолжала жить натуральным хозяйством.
Дипломаты и путешественники не скупились на описание разгула в Греции бандитизма, волнений в провинциях, преследований прессы, расточительства двора, бездумной растраты полученного от покровителей кредита. Но время брало свое, постепенно затягивались раны, причиненные почти что десятилетней освободительной войной и последовавшей за ней разрухой. Восстанавливалась мирная жизнь в селах, возрождались города. Приезжавшие в Афины после долгого отсутствия люди изумлялись – вместо поселка с покосившимися хибарами, над которыми возвышались величественные развалины Парфенона, их встречал немалый по тем временам город (25 тысяч жителей) с прямыми улицами, красивыми административными зданиями и даже первым на Балканах университетом. Не стыдно было взглянуть на возрожденные Афины. Столица!
Болгария в Адрианопольском договоре не упоминалась, генерал И. И. Дибич утешал жителей – наступит иное время и для них. Но тем ждать не хотелось, начался массовый отток населения – в Дунайские княжества и Россию. Эмиграция подданных встревожила султана Махмуда II, и, неслыханное дело, появился ферман, в котором падишах обещал беженцам, буде приедут назад, возвратить землю и имущество и гарантировать безопасность. И, действительно, многие подались назад. Но главное: болгарские земли, подступавшие к центрам империи, оказались вовлеченными в реформационный процесс – в Танзимат, в ходе которого рухнула основа основ державы, сипахийская военно-ленная система[461], доказавшая свою полную непригодность в минувшей войне. Средневековое конное ополчение не выдерживало боя с европейскими армиями. Сипахи зачислялись в формируемые кавалерийские полки, их тимары (наделы) поступали в государственный фонд: земля ведь, по Корану, принадлежала Аллаху, и распоряжался ею султан. В качестве вознаграждения бывшие тимариоты получали от казны ренту, равную их прежнему доходу землевладельца. Крестьяне превратились в наследственных держателей своих наделов за ренту, колебавшуюся от 710 до половины урожая в зависимости от местоположения и плодородия почвы. Сложнее обстояло дело в тех районах (главным образом на западе Болгарии), где существовала крупная частная земельная собственность. Здесь крестьяне превратились в бесправных арендаторов, иногда – в наемных рабочих; существовал и третий вариант, кесимджийство, когда в качестве арендатора выступала вся община. Но в любом случае власти не регламентировали отношений между землевладельцем и крестьянином, что тяжело сказывалось на положении последнего. Запад страны превратился в арену постоянных волнений селян.
В целом военно-феодальная система землевладения превратилась в государственно-феодальную. Казна предоставляла крестьянам право на землю и собирала причитавшуюся ренту. Создавшаяся ситуация имела в перспективе один плюс – при освобождении от власти Высокой Порты болгарские крестьяне становились собственниками обрабатываемых ими наделов, что и произошло.
Военная реформа оказала серьезное воздействие и на ремесленное производство. Создаваемая турецкая регулярная армия нуждалась в дешевом и прочном обмундировании, на его пошив шло грубошерстное сукно, называемое аба. Одежду, пошитую из абы, носило все малоимущее население страны, как сельское, так и городское. С конца 1820-х годов казна стала размещать государственный заказ на производство абы. Появляются отдельные текстильные мануфактуры с разделением труда. В 1834 году в Сливене приступила к работе первая фабрика. В остальном производстве эснафы (цеха) сохраняли свои позиции.
После заключения Адрианопольского мира в Болгарии начался своего род бум в школьном деле. Но об этом ниже.
Эйфория по поводу заключения мира длилась в царском окружении недолго. Ее сменили тревога и страх, по Европе прокатилась революционная волна. В июле 1830 года восстал Париж, за ним грянула революция в Бельгии, в ноябре огонь перекинулся на Польшу. Балканские дела отошли на второй план. Европа, представлялось самодержцу, требовала его внимания и забот. Первым его порывом при вести о «бунте» во Франции было порвать отношения с «узурпатором», «королем баррикад» Луи Филиппом Орлеанским. Он снарядил эмиссаров к «друзьям», в Вену и Берлин, с целью разведать возможность совместного вмешательства. Старый Фридрих Вильгельм Прусский столько набегался от Наполеона, что и слышать не желал о новой схватке с галлами. Не нашлось волонтеров для участия в крестовом походе и в Вене, там еще не угасла память о четырех опустошительных и кровопролитных войнах.
Июльская революция войны дворцам не объявляла. Настало время, когда на смену потомкам древних родов к власти приходили обладатели толстых кошельков. Николай Павлович, считавший, что на троне можно восседать только по милости божьей, а не по воле улицы, оказался в одиночестве, ему оставалось поддаться на уговоры К. В. Нессельроде и признать новый парижский режим. Каких душевных мук это ему стоило, видно из записки вице-канцлеру: «Сдаюсь на Ваши усилия, но призываю небо в свидетели, что сделано это и останется против моей совести». Он продолжал третировать выскочку. Вместо полагавшегося между монархами обращения «Брат мой» он написал обидное «Добрый друг». Задетый явным пренебрежением Луи Филипп заметил, что император всероссийский скорее отрежет себе руку, чем начертает надлежащие слова.
Король-буржуа прошел в своей жизни огонь и воду. В молодости он вслед за своим отцом примкнул к Французской революции, принял фамилию Эгалитэ (Равенство), служил в ее армии офицером, дезертировал в страхе перед якобинской диктатурой, испытал мытарства эмиграции, добравшись до Соединенных Штатов Америки. Луи Филипп сделал все, чтобы 1830 год не повторил 1793-й[462]. Бывший гражданин Эгалитэ умел терпеть и проглотил нанесенную ему обиду, но что продолжавшееся 18 лет третирование его особы царем наносило большой ущерб отношениям двух стран, не вызывает сомнения. Маниакальная ненависть Николая I к выскочке на престоле преграждала путь к партнерству Петербурга и Парижа и заставляла обитателя Тюильри особо ценить дружбу с Великобританией. Кабинету ее величества оставалось лишь благословлять принципиальность Николая Павловича, а то ведь союз Петербурга и Парижа мог перетасовать баланс сил Европе в свою пользу.
Июльская монархия объявила, что собирается соблюдать все условия Венской системы договоров, и не поощряла реваншистские круги в стране. На самодержца все это не действовало. Испытания победой царь не выдержал, голова его закружилась от успеха, присущая его натуре самоуверенность затмила такие полезные для государственного мужа качества, как реализм, осторожность, взвешенность в суждениях, умение смиряться с неизбежным. Николай Павлович, по сути дела, толкал орлеанистский режим в объятия Джона Буля. А возродившаяся из пепла поражения Франция представляла немалую величину, и у нее были очаги напряженности в сношениях с владычицей морей. В Лондоне косо смотрели на покровительство Тюильри египетскому правителю Мухаммеду Али, на завоевание Алжира, на попытку Луи Филиппа поживиться при разграничении между Нидерландами и родившимся Бельгийским королевством. Глава Форин-офис обошелся тогда с французами откровенно грубо, заявив, что им не удастся оттягать в свою пользу даже капустной грядки. Британцам удалось пристроить на престол в Брюсселе члена своей королевской фамилии Леопольда Саксен-Кобургского. Луи Филиппу пришлось удовольствоваться тем, что он отдал свою дочь в супруги новому монарху. Брак выдался счастливым, и потомки пары до сих пор царствуют в Бельгии.
Было бы неверно приписывать англо-французское сближение 1830-х годов, первое «сердечное согласие», Антанту, исключительно тому остракизму, которому Николай подвергал обитателя Тюильрийского дворца. Всякое слабое правительство во Франции – а таковым являлся орлеанистский режим – нуждалось в добрых отношениях с Альбионом. Приступать к созданию второй колониальной империи, после того как Наполеон растерял остатки первой, можно было только с санкции владычицы морей, хотя бы молчаливой, так что существовали мощные факторы, толкавшие «морские державы» к сближению. В том же направлении действовал Николай Павлович, когда с упрямством носорога портил отношения с Францией. А в образовавшуюся брешь проникала габсбургская дипломатия. Меттерних, в отличие от своих преемников, не выдвигал Турции территориальных претензий, а самодержец после подписанных в Адрианополе соглашений сдал в архив свою наступательную политику на Балканах. Открылось поле для сотрудничества по охране общественных устоев от шашней революционеров.
Меттерних быстро убедился, что парижские «узурпаторы» и не думают посягать на Венскую систему договоров, ведут себя сдержанно и благоразумно, а царизм занялся подавлением своих польских подданных. Двинуться с мечом на Галлию не было ни смысла, ни возможности. Российско-австрийское сотрудничество вылилось, если не считать обмена полицейскими доносами о кознях злоумышленников, в род душевного альянса.
Самодержавию пришлось сражаться с гидрой революции не на Сене, а на Висле. Восстание удалось подавить мерами крутыми и быстрыми. Польский сейм своим постановлением низложил Николая с престола. После этого ни одна держава не выступила в защиту повстанцев.
На этом европейском фоне происходила растянувшаяся на Балканах на четверть века англо-российская дипломатическая дуэль, завершившаяся Крымской войной.
Охранительные функции на континенте царь Николай собирался сочетать с подчинением ослабленной Османской империи своему влиянию. И как венец всего, виделся ее развал под грузом внутренних центробежных сил без какого-либо вмешательства извне. И тогда станет возможно, не опасаясь упреков и противодействия, призвать Европу к заполнению вакуума, разделу ее остатков на сферы влияния. При этом упускалось из виду, что в еще живой Турецкой державе предстоит иметь дело с сильными, обладавшими большими средствами воздействия соперниками. Царь взял на себя заботу о наследстве «больного человека», как стали именовать Османскую империю, и вообразил, что к этому делу можно привлечь партнеров, которые смерти «больного» не желали и собирались выступить в роли его лекаря. После нанесенного в Адрианополе удара власти султана никто не верил в искренность клятв самодержца, что он не подталкивает Османскую империю к гибели. Затишья в восточных делах не наступило. Неприятности обрушились, как всегда, неожиданно. Осенью 1831 года разразился конфликт между султаном и правителем Египта Мухаммедом Али, который остался недоволен полученным за участие в борьбе против греческой революции вознаграждением. Его войска заняли Сирию. В сентябре 1832 года армия под командованием сына паши Ибрагима преодолела горный хребет Тавр и вступила в Малую Азию. 11 декабря великий везир потерпел поражение в битве при Конье. В Константинополе началась паника, и восточный вопрос вновь встал на повестку дня концерта держав.
Турки метнулись за помощью в Лондон. Их встретили приветливо, но к немедленному отклику на поступившую просьбу о поддержке адресаты не были готовы. Крутой разворот событий на востоке застал Форин-офис врасплох. Правительство было занято внутренними делами – проведением в 1832 году парламентской реформы, значительно расширившей круг избирателей. В вигийском (либеральном) кабинете пост министра иностранных дел занял виконт Генри Джон Пальмерстон, который вплоть до 1865 года играл видную роль в определении и претворении в жизнь внешнеполитического курса страны.
После Адрианополя турецкие дела находились, с британской точки зрения, в неутешительном состоянии. В Форин-офис никак не могли решить, впала ли уже держава султана в состояние комы, или у нее сохранились шансы на выживание. И не пора ли переориентироваться на Мухаммеда Али? По здравом размышлении мысль была отброшена; сам старец признавался крупным политическим деятелем, но неизвестно, сколько ему отпущено земного существования. А его сын Ибрагим – способный генерал, но не более, и вдобавок горький пьяница. Мухаммед Али, выходец из скромного албанского рода, в молодости, по слухам, промышлял разбоем на большой дороге. Султан – прямой потомок пророка Магомета, халиф (верховный глава всех мусульман, в том числе и проживавших в Индии). Никогда временный владыка Египта не будет пользоваться в исламской среде тем уважением, с которым она относится к халифу и падишаху (императору). Мысль о переориентации была отброшена. Обнаружилось, что у британского кабинета, даже захоти он делом помочь Порте, отсутствовали необходимые на то силы, флот его величества блокировал голландские берега, побуждая короля Вильгельма к уступчивости при проведении границы с только что образовавшейся Бельгией, другая эскадра караулила Португалию, где разразилась гражданская война. Г. Д. Пальмерстон признавался в беседе с российским послом Х.А. Ливеном: «Великобритании было бы трудно предоставить султану действенную помощь. Британский флот находится в разных местах…» Король Вильям IV направил султану письмо с изъявлением дружеских чувств и заверением о своей заинтересованности в сохранении Османской империи в целости и незыблемости и обещанием не оставлять ее в беде. Но сердечные излияния за подписью монарха не могли заменить Порте военной поддержки[463].
В Петербурге, в отличие от Лондона, не знали колебаний. Утверждение Мухаммеда Али в Константинополе означало бы крах всего курса отношений с Портой, заложенного в Адрианополе. Вместо «тяжело больного» на границах империи появился бы сильный и беспокойный сосед, пребывавший в тесной дружбе с режимом постылой июльской монархии. Николай I предвидел распад турецкой державы и жаждал его ускорить, но он должен был происходить под его наблюдением и к его выгоде, а тут вырисовывалась перспектива погружения в мрачную и исполненную опасностями неизвестность.
В ноябре 1832 года Николай направил в Константинополь и Александрию генерал-лейтенанта H. H. Муравьева, знакомого с ближневосточными делами и владевшего турецким языком. Тому удалось добиться у Мухаммеда Али издания приказа о прекращении наступления его армии. Но то ли из-за медлительности тогдашних средств сообщения, то ли по злой воле продвижение войск продолжалось. Они заняли Кутахью и приблизились в Брусе (Бурсе). До Мраморного моря оставалось рукой подать.
Убедившись, что Лондон из дремотного состояния не выведешь, султан обратился за помощью к России. Он просил прислать отряд в 25–30 тысяч штыков и эскадру. 8 (20) февраля 1833 года эскадра в 9 вымпелов (5 линейных кораблей и 4 фрегата) бросила якорь в Босфоре у Буюк-Дере. Тем временем Ибрагим сместил турецкие власти в Смирне (Измире), показав тем самым, что собирается обосноваться там всерьез и надолго. 26 марта (7 апреля) на Босфор прибыла вторая морская дивизия (11 вымпелов) с десантом на борту. На азиатском берегу пролива, в местечке Ункяр-Искелеси расположился 10-тысячный отряд пехоты. Мухаммед Али признал свой проигрыш; по перемирию, заключенному при содействии французской дипломатии в ставке Ибрагима, он удовлетворился пожизненным правлением в Сирии и округе Адан (май). Договоренность представлялась зыбкой, египтяне не покидали занятых позиций.
В том же мае в Стамбул для руководства всеми дипломатическими, а в случае нужды и военными операциями прибыл генерал Алексей Федорович Орлов, уже известный здесь по переговорам, приведшим к заключению Адрианопольского мира. Он нанес визиты сановникам и был принят султаном Махмудом. Все его собеседники признавали, что царские войска избавили столицу от нашествия и выражали желание оставаться под их защитой. Орлов заверял министров, что не покинет их в беде.
12 (24) мая Ибрагим известил великого везира, что приступил к эвакуации войск, растянувшейся на полтора месяца и проходившей под наблюдением турецкого и русского офицеров. 25 июня (7 июля) Орлов уведомил падишаха об уходе последнего египетского солдата за Твырский хребет и «испросил» разрешения на возвращение домой экспедиционного корпуса, которое было немедленно и с величайшей готовностью предоставлено.
А на следующий день взорвалась дипломатическая бомба – состоялось подписание российско-турецкого оборонительного союзного договора, названного Ункяр-Искелесийским. Суть его заключалась в следующем: стороны, во имя сохранения спокойствия и обеспечения своей безопасности, согласились «подавать взаимно существенную помощь и действительное подкрепление». Россия – сухопутными и морскими силами, Турция от подобной тягости освобождалась и ограничивала «действия свои в пользу Российского двора закрытием Дарданелльского пролива, то есть не дозволять никаким иностранным военным кораблям входить в оный под каким-либо предлогом»[464]. О Босфоре текст умалчивал, запрета входить в него не налагалось, умолчание позволяло трактовать это как разрешение на вступление в пролив российских военных судов, что серьезно укрепляло безопасность Черноморского региона[465]. Николай Павлович мечтал увидеть распад Османской империи и полюбовный раздел сфер влияния между державами на ее развалинах, но не помышлял о насильственном ее сокрушении с последующим столкновением с ее покровителями. Никаких конфликтов он не предвидел, прорыва севастопольской эскадры в Средиземное море не намечалось, это грозило всеевропейской бойней, отчего избави боже! Сколь ни утопичны царские замыслы, из них следует исходить при оценке подписанного акта. Помощь султану предусматривалась лишь в случае внешней угрозы его власти: «Россия будет защищать Турцию только против агрессии, – говорилось в инструкции А. Ф. Орлову, – при этом лишь в европейских владениях»[466]. Освободительное движение подданных агрессией не считалось. Связывать себя обязательством подпирать разваливавшуюся громадину и тем более восстанавливать ее там, где она рухнула, царский двор не собирался. Орлов вежливо, но твердо отклонил попытки своих турецких собеседников договориться о наступательном союзе. Босфор был открыт для судов под Андреевским флагом с санкции Высокой Порты, что же касается Дарданелл, то фигурировавшие формулировки отражали отсутствие не только планов, но и намерения российской стороны форсировать его и врываться в Средиземное море под пушки судов его величества. Стоит привести здесь слова К. В. Нессельроде в письме А. Ф. Орлову: надо, чтобы Порта связала себя «официальным соглашением, которое обезопасило бы южные провинции, граничащие с Черным морем». Ранее действовало «древнее правило» Турецкой державы о закрытии Проливов. Но ведь правила и существуют на то, чтобы их нарушали. Теперь вход для незваных гостей из Средиземного моря запирался на более прочный международный замок. Давая высокую оценку договору, Е. П. Кудрявцева сопровождает ее важным уточнением: «Россия обезопасила свои южные границы и превратила Черное море во внутренний русско-турецкий бассейн. Все это являлось крупным политическим достижением России, впрочем, очень скоро утраченным»[467].
На этом «впрочем» стоит остановиться.
Реакция Уайт-холла на заключение договора была немедленной и бурной. Глава Форин-офис
Подобного намерения не существовало и в помине. В исторической перспективе, в свете развернувшегося вскоре британского наступления, в ходе которого российские позиции на Ближнем Востоке полетели кувырком, все происходившее выглядит как буря в стакане воды. Но участники драмы действовали под влиянием своих эмоций и продолжали накалять атмосферу.
В октябре 1833 года кабинеты Лондона и Парижа направили резкий протест петербургскому ведомству иностранных дел: в случае вооруженного вмешательства России во внутренние дела Турции (о чем тогда никто в стане «агрессора» не помышлял) две державы «сочтут себя вправе следовать образу действий так, как если бы помянутого трактата не существовало». Ответ российского МИД был выдержан в энергичных тонах: договор будет соблюдаться, как будто упомянутой ноты не существовало[470]. Оппоненты попытались привлечь к антироссийским действиям Австрию. Князь К. Меттерних не поддался на нажим. Адрианопольский мир он встретил в паническом настроении: «Зло свершилось, существование Оттоманской империи стало проблематичным». Но, придя в себя, он успокоился. Курс царя на сохранение слабого соседа Габсбургов устраивал: «больной человек», по мнению Меттерниха, проскрипит еще десятки лет. Николай представлялся важным партнером при сохранении незыблемости Венской системы договоров. Меттерних сознавал: позиции царизма в 1829 и 1833 годах несопоставимы. Царь стал гораздо отзывчивее к его просьбам крепить фронт против гидры мятежа, а в восточных делах гораздо доступнее голосу разума. Показательно заявление императора австрийскому послу Ш. Л. Фикельмону: обладание Константинополем привело бы к созданию нового делового центра притяжения для южных провинций, начиная с Грузии и кончая Украиной. Российская империя распадется на две части, и скорее всего это приведет к созданию нового государства, которое уже не будет русским. По логике канцлера, в создавшихся условиях следовало не бумажными протестами заниматься (камень в британский огород), а без шума и под журчание дружеских речей вместе с Веной установить некий контроль над активностью самодержавия в делах восточных[471].
В сентябре 1833 года, в разгар «нотной войны» с морскими державами, в Мюнхенгреце (ныне – Мнихово-Градиште в Чехии) состоялась встреча Николая Павловича с кайзером Францем и прусским королем Фридрихом Вильгельмом III. Монархи договорились о взаимопомощи в борьбе с «мятежными движениями». Они совершили политически бестактный и практически вредный шаг, направив Луи Филиппу дружеский совет о противодействии революционной пропаганде, чем добились дальнейшего крена орлеанистского режима в сторону Англии. Два императора обязались «поддерживать существование Оттоманской империи под властью нынешней династии». В секретной статье предусматривалось, однако, что, если «невзирая на общие их пожелания и усилия, нынешний порядок будет все же ниспровергнут», они будут сообща иметь наблюдение за тем, чтобы «перемены, совершавшиеся во внутреннем положении этой империи, не могли нанести ущерба безопасности их собственных владений, ни правам, обеспеченным каждому из них договорами, ни европейскому равновесию»[472]. Царь вообразил, что склонил партнера к дележу в перспективе наследства «больного человека». На самом деле он получил на руки пустую бумажку, ибо австрийцы прочили «больному» еще долгие годы жизни. Николаю позволили лишь тешиться заветными мечтаниями. Реальное значение встречи в Мюнхенгреце состояло в том, что Россия на какое-то время вышла из международной изоляции.
Меттерних, не заинтересованный в перерастании спора между бывшими союзниками в войну, выступил в роли своего рода дипломатической подушки, стремясь смягчить остроту конфликта России с Великобританией и Францией. В оценке встречи в Мюнхенгреце он выступал как реалист, а царь как фантазер. Австриец решил, что лишняя здравица в честь Османской империи не помешает, но оказался непонятым за Ла-Маншем, и у него буквально на пустом месте произошло столкновение с Пальмерстоном. Канцлер убеждал упрямого британца, что царь согласился с его политикой сохранения Турецкой империи, а не он с российским курсом на ее разрушение. Пам ему не верил и в грош не ставил старика – тот робок, лжив, труслив и по «турецким делам выступает глашатаем России». Меттерних жаловался: у Пальмерстона темперамент дуэлянта. Тот твердил, что Россия была, есть и будет могильщиком Османской державы (хотя в этом плане Зимний дворец взял серьезный тайм-аут). Свою политику Пальмерстон формулировал кратко и выразительно в письме послу в Вене сэру Фредерику Лему: «Страны, составляющие Турецкую империю, должны образовать независимое и прочное политическое государство, способное играть роль в общем балансе сил»[473].
Последствий перепалка между министрами не имела. Начавшееся британское наступление на российские позиции в Константинополе показало надуманность и беспочвенность опасений Пальмерстона о нависшей над бедняжкой Турцией угрозе.
В конце 1833 года в Петербурге успокоились: западным нахалам дали по рукам, с Веной удалось достичь договоренности. В отчете МИД выражалась надежда на то, что Ункяр-Искелесийский договор «раз и навсегда положит конец колебаниям Турции» в выборе союзников. «Восточный вопрос закрыт, по крайней мере так заявляем мы», – ликовал Нессельроде[474]. Скоро ему пришлось спуститься с небес на грешную землю. Иной точки зрения придерживался Г. Д. Пальмерстон, прочно утвердившийся не только во главе Форин-офис, но и внешней политики своей страны. В течение 30 лет борьба за преобладание на Ближнем Востоке, за округление владений короны, за контроль над имперскими морскими коммуникациями шла под аккомпанимент его красноречия. Именно Пальмерстону принадлежит затасканная нашими СМИ и приписываемая то Б. Дизраэли, то даже У. Черчиллю фраза: «У нас нет ни вечных врагов, ни постоянных союзников. Но постоянны и вечны наши интересы, и защищать их наш долг»[475].
Подкоп под Ункяр-Искелесийский договор он начал исподволь и без промедления. Д. Голдфрэнк озаглавил один из разделов своей книги о подготовке Британии к Крымской войне: «Прыжок вперед. 1835–1841»[476]. В беседах с турецким послом Мустафой Решидом-пашой, будущим выдающимся реформатором, Пальмерстон подчеркнуто именовал Мухаммеда Али «губернатором Египта», заверял, что не будет способствовать его «порочным наклонностям», манил Порту перспективой возврата Сирии и предостерегал от коварства «московитов»[477]. Пребывание в Лондоне убеждало Решида в британской мощи, пашу пленял конституционный строй страны, он превратился в убежденного англофила.
Царизм не мог противостоять напору британской дипломатии, опиравшейся на морское могущество, безбрежные тогда экономические и финансовые ресурсы, идеологический потенциал, под воздействием которого находилось турецкое реформационное движение. Российская дипломатия металась в поисках средств отпора и не находила их – ни товаров, ни кредита, ни идей, а от отсталого крепостнического строя либерально настроенные люди отшатывались с чувством, в котором недоумение смешивалось с негодованием. Дипломатия не допустила ни одного провала и даже значительного промаха. Но на балканской почве состязались соперники разной весовой категории, одна – феодальной, другая капиталистической, и Турция уплывала из зоны российского влияния. Появились тревожные признаки охлаждения к официальной России и вожаков балканского освободительного движения по мере того, как укреплялась их самостоятельность и ослабевала нужда в ее услугах.
Роковым для самодержавия выдался 1838 год – количество переросло в качество. Был подписан англо-турецкий акт, скромно названный торговой конвенцией. Он предусматривал продление консульской юрисдикции над подданными ее величества и сохранение за купцами прежних привилегий, устанавливал низкую, в 5-процентную ввозную пошлину (при 12-процентной вывозной). Конвенция носила откровенно неравноправный характер, обязательства налагались только на Высокую Порту, о принципе взаимности для турецких товаров вообще не упоминалось. Султан Махмуд не сразу дал санкцию на подписание конвенции. Колебания его прекратились по соображениям не экономического характера, а исходя из страстного желания сокрушить ненавистного Мухаммеда Али с английской помощью. Самодержавие в бессилии наблюдало за переходом Турции под британское крыло. Закрепляя сближение со Стамбулом, Пальмерстон направил корабли к устью Дарданелл, состоялись совместные англо-турецкие морские маневры в Восточном Средиземноморье. Одновременно в сентябре-октябре 1838 г. севастопольская эскадра крейсировала у малоазиатского побережья Черного моря.
Поделиться книгой: