Помоги проекту - поделись книгой:
Есть свидетельства и иного рода: валашские бояре дважды обращались к Бонапарту с просьбой о защите от произвола Порты и покровительстве[382]. Можно поэтому говорить о начавшемся в элите Дунайских княжеств размежевании по вопросу о внешнеполитической ориентации. Но после Тильзита Наполеон был занят играми с Россией. Когда же пути двух стран разошлись и схватка между ними близилась, он заманивал в свой стан Австрию, предлагая ей в виде вознаграждения Молдавию и Валахию. Так что серьезных шансов на то, чтобы завербовать императора французов в свои защитники, у княжеств не существовало.
Донесения французских консулов из Ясс и Бухареста содержали примечательное признание: «Большая часть жителей привержена России». Тут же следовало уточнение: «Не потому, что они желают перейти под ее управление», а ввиду «надежды на восстановление, под ее влиянием, действия хатт-и-шерифа 1802 года; таковы мотивы, воздействующие на умы большей части жителей»[383]. Идея национального освобождения еще не созрела, противоборство с Османской империи представлялось невозможным, но мысль о значительном расширении национальных прав с опорой на Россию владела умами.
Свидетельств о целенаправленной оппозиции российскому правлению в княжествах в отечественных архивах почти не сохранилось. Некий спатар Иордакий Катарджи, будучи в Вене, «показывал неудовольствие, говоря о Молдавии». Его «тайным образом» схватили и посадили в Тираспольскую крепость. Иордакий покаялся: он-де по легкомыслию «изъяснял речи, его званию неподобающие», и его отпустили с миром. О том, что Катарджи был послан единомышленниками в Париж, просить там протекции Наполеона, не дознались[384].
Мерилом общественных настроений может служить участие местных жителей в войне на стороне России. Вскоре после вступления полков И. И. Михельсона в княжество удалось сформировать 6 отрядов по 600 человек в каждом. В дальнейшем создавались и другие части под названиями одно красочнее другого: «македонские драгуны», «эллинский корпус», полк казаков, «черные валашские гусары», в которые вступали как сербы, болгары и греки, проживавшие в княжествах, так и коренные жители. В условиях «странной войны», когда боевые операции прерывались длительными перемириями, содержать их было накладно, особенно во время бездействия. Одно из донесений A. A. Прозоровского содержит совсем грустную констатацию насчет солдат, завербованных князем А. Ипсиланти: они «действительно никуда не годятся и совершенно ни к чему не способны. Я нашел почти всех в ободранном платье и обуви и большей частью в одних постолах»[385]. Их командиры сообщали начальству завышенное число имевшихся у них людей и получали на них довольствие.
Но не все было плохо. Наиболее боеспособной частью разношерстных национальных формирований ялялись пандуры (стражники) Малой Валахии (Олтении). Они несли службу на правом берегу Дуная, прикрывая фланги российских войск в сражении под Рущуком (1811 год), тогда же им удалось захватить турецкие суда в устье реки Олт[386]. Из рядов добровольцев-пандур вышел и вождь валашского восстания 1821 года Тудор Владимиреску, тогда – командир батальона. Архивы сохранили свидетельства о службе волонтеров: «Состоящий в команде его батальон содержан был в добром порядке и воинской дисциплине; сверх того по деланным ему поручениям ловил несколько раз и доставлял к начальству существующих в здешних местах разбойников», – писал генерал И. И. Марков. Некоторые данные о воинских операциях Владимиреску приведены в записке майора Редрикова (1810 год): «С июня 4-го дня по 3-е сентября сего года оный слуджер, командуя приверженными к нему христианскими пандурами, служил со всею ревностью в пользу е.и.в., во время бомбардирования падшей крепости находился на батарее противу оной, прерывая всякие сношения гарнизона Кладова с Адамкале, зная все проходы в горах. Оберегая внутренность Малой Валахии от набегов и грабительства пандур турецких и везде, где форсировали разбойники, форсировал и сам добровольно, следовал с войсками своими в сражение и всегда возвращался <с> щастливым успехом»[387]. Чин поручика и орден Святого Владимира явились наградой ему за оказанные российской армии услуги.
Пока солдаты сражались, а крестьяне трудились, в столицах, в Яссах и Бухаресте, расцветала светская жизнь нового, невосточного стиля. Греческий язык, распространенный среди боярства и купечества, стал уступать место французскому. Появились театральные труппы, из Петербурга приехали два танцмейстера, из Киева – регент. Балы следовали один за другим. Княжества приобщались к Европе.
Год 1813-й. Начался освободительный поход российской армии. Германия – в дыму сражений. У российских войск вместе с прусскими – лишь незначительный численный перевес над силами Наполеона. Бои под Люценом и Бауценом закончились без решающего успеха какой-либо из сторон, и Бонапарт приписал победу себе. В апреле скончался Михаил Илларионович Кутузов. В опытных, смелых, проверенных генералах не ощущалось недостатка, но не было никого, равного старому полководцу по авторитету, привязанности и доверию к нему солдат. Остро стоял вопрос о привлечении к союзу Австрии. У нее – особая позиция. Наполеон приходился зятем кайзеру Францу. Быть может, трагедия московского похода образумила ненасытного корсиканца, да и со здоровьем у него не все в порядке, глядишь, оборвется его земной путь, и тогда дочь, бывшая эрцгерцогиня Мария Луиза – регентша Франции, а потом и внук Наполеон вступит на престол в Париже и наступит доминация альянса Бонапартов и Габсбургов в Европе. Российского могущества в Вене боялись не меньше, а может быть, и больше наполеоновского. Глава ведомства иностранных дел граф Клеменс Меттерних ездил из одного воюющего лагеря в другой, пытаясь установить контакты между сражавшимися и склонить их к компромиссу. Иногда по пути он заглядывал в поместье своей возлюбленной, герцогини Саган, отдохнуть в ее объятиях. Результат переговоров равнялся нулю, Наполеон не желал расставаться со славой. Решающее свидание произошло в Дрездене 26 июня. Бонапарт отверг возможность каких-либо уступок со своей стороны. Расстроенный Меттерних, покидая дворец, сказал маршалу Л. А. Бертье: «Ваш повелитель положительно сошел с ума! У него под ружьем подростки». Вене оставалось примкнуть к союзу с Россией и Пруссией, что и произошло 10 августа. Она запаслась необходимыми гарантиями: Теплицкий договор (9 сентября) предусматривал восстановление Австрии и Пруссии в границах 1805 года. Три его участника собирались выставить против Наполеона каждый по 150-тысячной армии. Примкнувшая к нему Великобритания обязалась снарядить за свой счет такое же войско, ассигнуя по 20 фунтов стерлингов на содержание каждого пехотинца и по 30 фунтов – на кавалериста. Приобретая Далмацию, Австрия возвращалась на Балканы. Положение здесь представлялось Петербургу безотрадным. Высокая Порта не примкнула к Наполеону, но на этом ее благоразумие кончилось. Условия Бухарестского мира беззастенчиво попирались, привилегии Дунайских княжеств не соблюдались, российские корабли на Босфоре подвергались досмотру, купцов в Стамбуле принуждали продавать хлеб по пониженным ценам, сербское восстание было потоплено в крови. Удалые черногорцы в конце года, при поддержке британского флота с моря, заняли Боку Которскую (Катарро), осуществив свою давнюю мечту – пробиться к Адриатическому морю. Митрополит Петр Негош обратился к царю с просьбой принять Черногорию (вместе с Бокой) под свое покровительство, а руки Александра были связаны теплицкими соглашениями, передававшими Далмацию Австрии. Дело окончательно запутали бокезцы-католики, обратившиеся за протекцией к Наполеону.
Совсем не по намерениям и желаниям Петербурга сложилась судьба Ионических островов. Британский флот их блокировал, весной 1814 года последний и самый крупный из них, остров Корфу, был занят англичанами. Рухнул план возрождения Ионической республики под сюзеренитетом Порты и под покровительством России, который пытался осуществить видный корфиот на российской службе Иоанн Каподистрия. Его даже не пригласили в Лондон для обсуждения вопроса, ограничившись ознакомлением с его запиской. Острова управлялись из Лондона через Министерство колоний, что само по себе свидетельствовало об их статусе.
На Венский конгресс (октябрь 1814 – июнь 1815 годов) в австрийскую столицу съехались 216 представителей всех европейских стран, кроме Турции. Высокая Порта отвергала саму идею участия в совещании неверных кяфиров, ожидая от них очередной порции козней. Но его решения, определявшие создание венской системы международных отношений, просуществовавших, с разными видоизменениями, сто лет, вплоть до Первой мировой войны, самым непосредственным образом касались Османской империи.
Решающий голос на форуме принадлежал победителям – России, Великобритании, Австрии и Пруссии, к которым старому лису Шарлю Морису Талейрану удалось присоединить Францию благодаря утвердившемуся в ней режиму реставрации, слабому и хилому. Широко обсуждавшимся планам переустройства Европы он придал теоретическую форму, развернув знамя легитимизма, возвращения низвергнутых революцией и наполеоновскими войнами монархов на прародительские престолы.
Формула встретила всеобщее одобрение – участники конгресса жаждали стереть с карты Европы следы произведенной чистки. Горячим ее сторонник выступил Александр I, уже не мечтательный юноша с туманными либеральными идеями, вступивший на престол 13 лет назад, а зрелый муж, прошедший горнило испытаний Аустерлица, Тильзита и Отечественной войны. Победу над Наполеоном царь был склонен приписать покровительству Всевышнего, отдавшего нарушителя спокойствия Европы, сокрушителя тронов Бонапарта на растерзание помазанникам Божьим. Возвращение на престолы согнанных с них монархов представлялось ему не просто актом справедливости, но и восстановлением санкционированных Провидением порядков.
Однако одно дело принципы, и совершенно другое – жизненные реалии. Восстановить всю старину с ее часто архаическим устройством не удавалось. Европа стояла на пороге промышленного переворота, оставалось всего десять с небольшим лет до лихорадки железнодорожного строительства – не воссоздавать же было княжеский муравейник в виде Священной Римской империи германской нации, разбитый на 360 кусков и кусочков. Конгресс остановится на полпути, образовав Германский союз из 38 государств и 3 вольных городов – под председательством австрийского делегата.
За ширмой легитимизма скрывались острые разногласия победителей по территориальным вопросам. Царь требовал присоединения к России Герцогства Варшавского. И в данном случае грустная поговорка – добрыми намерениями вымощена дорога в ад – подтвердилась земными делами. Александр руководствовался самыми благими побуждениями – Польше предстояло стать некоей лабораторией по проведению преобразований в империи, о которых все еще помышлял государь. На деле же превращение былой Речи Посполитой в Царство Польское под скипетром Романовых стало фатальной ошибкой отечественной дипломатии: поляки не желали мириться с автономным статусом, с дарованной им конституцией, польский вопрос на столетие превратился в очаг тревоги для Российской империи с драматическими столкновениями и кровопролитными восстаниями.
На почве территориальных споров и притязаний на первое место в Европе произошел раскол в антифранцузской коалиции. 3 января 1815 года Великобритания, Австрия и Франция подписали секретный договор с целью противодействовать присоединению к России Герцогства Варшавского, а к Пруссии – всей Саксонии. Подписанты выразили готовность, в случае неуступчивости царя, выставить по 150-тысячной армии для возможных военных действий. Александр узнал о предательстве «друзей» случайно. С наступлением Ста дней Наполеона король Людовик XVIII столь стремительно бежал из Парижа, что оставил в письменном столе присланный ему экземпляр документа. Наполеону оставалось переслать попавшую ему в руки улику самодержцу в Вену. Возможно, и даже вероятно, что царь в душе был возмущен, но ситуация властно требовала сплочения для достижения мира, а не ссоры между победителями. Александр театральным жестом (перед Меттернихом) бросил бумагу в камин, где пылал огонь. Наполеону не удалось развалить выступавшую против него коалицию. Российские и прусские требования в отношении Польши и Саксонии были ограничены, но удовлетворены.
И все же факт остается фактом. России не простили победы, Александру не удалось установить преимущественного российского влияния в европейских делах. Не оправдались надежды царя на лояльную позицию режима Реставрации во главе с королем Людовиком XVIII. А именно он высказывался за равноправное участие Франции на конгрессе, и расчет представлялся обоснованным: Великобритания, утвердившаяся на позиции сохранения власти Османской империи в Юго-Восточной Европе, – старый соперник, Австрию удалось вовлечь в войну после длительного торга, К. Меттерних, словно угорелый, метался между Наполеоном и союзниками. Мы употребляем этот недипломатический термин потому, что он лучше всякого иного характеризует стремление Вены оказаться в выигрыше при любом исходе событий и занять место арбитра в споре между истощенными войной сторонами. Опереться на третью силу в лице Франции казалось поэтому естественным. Но Александр не подозревал, что пригревает на груди змею. Талейран занял место в центре антироссийских интриг и усвоил на конгрессе тон победителя, а не побежденного: «Я никогда не соглашусь отдать Саксонию Пруссии. Тем менее я допущу, чтобы Россия перешла Вислу, имела в Европе 44 миллиона подданных и границы на Одере».
Душевная драма Александра объяснима и понятна. Он был убежден в чистоте своих побуждений. Он хотел дать полякам «хорошую национальную администрацию, основанную на определенных принципах, приспособленную к местным условиям, управляемую законами, а не произволом или волей какого-то другого правительства»[388]. И что же? Ш. М. Талейран, не так давно состоявший у него в осведомителях и не брезгавший вознаграждением, держал перед ним дерзкие речи. Человек, оформлявший наполеоновские захваты дипломатическими кружевами, теперь с бесподобным апломбом поучал собравшихся в Вене сановников: «Основная потребность Европы – это изгнание мысли о возможности приобретения прав одним завоеванием и восстановление священного принципа легитимизма, из которого проистекает порядок и устойчивость».
Вспомнить бы Александру Благословенному собрания Негласного комитета друзей молодости и горячие речи В. П. Кочубея о территориальной насыщенности России. Углубиться бы в тысячелетнюю историю польского государства – и тогда он осознал бы, что никогда его жители не удовлетворятся ни автономией, ни конституцией (по оценке Ч. Вебстера, «далеко опережающей время»)[389], ни либеральными реформами, – ничем, кроме независимости.
Сто дней Наполеона показали союзникам, что французская опасность еще не миновала и расходиться еще рано. 15 ноября в Париже был подписан новый договор, более жесткий, чем заключенный в году предшествовавшем. Франции пришлось расплатиться не только за авантюру Бонапарта, но и за антироссийский аллюр Талейрана на конгрессе. Петербургский двор утратил снисходительность к режиму Реставрации. Границы Франции были сведены к 1790-му, а не 1792 году, как то было раньше, что означало утрату некоторых стратегически важных районов (Филиппвилля, Саарлуи). Была наложена контрибуция в 700 миллионов франков. Оккупационные войска союзников на три года заняли северо-восток страны.
Османская империя ни в одном из актов венского форума не упоминалась. Но незримо она в Вене присутствовала. Конгресс признал произошедшие территориальные изменения, в том числе переход Далматинского побережья к Австрии и водворение британцев на Ионических островах. У Высокой Порты появились влиятельные покровители в лице дипломатов Великобритании, Австрии и Франции. Царь подвергся нажиму с их стороны с целью добиться подключения державы султанов к задуманной системе территориальных гарантий. Великобритания завоевала полное господство в Средиземном море и не собиралась мириться с перспективой укрепления российских позиций на Балканах и особенно в Адриатике. Габсбургская монархия горой встала на защиту Порты. Британский посол в Константинополе Р. Листон заверял турецкие власти, что его двор использует все возможности, чтобы воспрепятствовать распаду Османской державы. В подголоске у двух стран состоял пока еще слабый режим Реставрации. В инструкции на Венский конгресс, которую Талейран сочинил сам для себя и которую подписал король, говорилось: Турция «является европейским государством, существование которого важно для сохранения европейского равновесия».
Государь, увлеченный строительством новой Европы (на старый лад), веривший в покровительство небес легитимным монархам, очутился в затруднительном положении. Мириться с нарушениями Бухарестского договора он не желал, кровавой расправой над Сербией возмущался. Но и возможности у него были скромные – не затевать же новую войну с Турцией! И он остановился на полпути, выразил согласие на присоединение Стамбула ко «всеобщему поручительству», которое собирались провозгласить в заключительном акте конгресса, но с непременным условием – добиться со стороны Турции выполнения всех принятых ею по миру 1812 года обязательств: ввести внутреннее самоуправление в Сербии, облегчить налоговый гнет в Дунайских княжествах, соблюдать там семилетний срок правления господарей, не чинить препятствий проходу судов через Черноморские проливы.
Первый уполномоченный на конгрессе А. К. Разумовский получил указание – потребовать у турок прекратить террор в Сербии.
Ходатайство Разумовского застряло на ухабах противоречий. Британцы согласились его поддержать, австрийцы – нет. Но грянули Сто дней Наполеона, османы воспрянули духом и заупрямились пуще прежнего. Реис-эфенди заговорил о возвращении Османской империи крепостей Сухум, Кемхала и Анаклия, претензии касались и большей части Грузии. Попытка сербов прорваться на конгресс, используя эмигрантов во главе с протоиереем Матией Ненадовичем, провалилась. Их просьба – походатайствовать перед султаном «за сей несчастный народ», «чтобы поступлено было с оным не как с осужденным на жертву, но с подданным его», отклика не встретила.
Занятая самодержавием позиция – стоять на страже договора 1812 года – свидетельствовала о том, что завоевательных устремлений в Юго-Восточной Европе оно не вынашивало, и распространяемые по сей день в зарубежной историографии утверждения насчет имманентно присущей ему агрессивности относятся к разряду мифотворчества.
В Петербурге убедились – сотрудничество с союзниками на балканской почве к добру не приведет. Случайно попавший в руки царя и направленный против России тайный договор Англии, Австрии и Франции, вероятно, сыграл определенную роль в изменении тактики отечественной дипломатии. Посол А.Я. Италийский получил указание – заверить Порту в дружественном расположении к ней императора и в его стремлении разрешить имевшиеся расхождения «путем двусторонних переговоров, без всякого вмешательства других держав». «Это был новый принцип России в отношении Османской империи»[390], – пишет И. С. Достян, – принцип, который лег в основу ее балканской политики. Россия осталась по всем вопросам в полном одиночестве, союзники ее оставили и блокировались с Высокой Портой.
Глава V
Союз и соперничество антагонистов. Англо-российские отношения после Венского конгресса
После Венского конгресса пришла пора обращаться к делам восточным. Положение сложилось неутешительное. Воспользовавшись занятостью России в местах, от нее удаленных, Высокая Порта нарушила чуть ли не все статьи Бухарестского договора 1812 года. Сербия, вместо мира и автономии, познала разорение. В 1815 году произошла еще одна вспышка восстания, быстро подавленная. Карагеоргий пребывал в эмиграции в Австрии, движение возглавил Милош Обренович. Пройти еще раз огнем и мечом по разоренной земле каратели не решились, опасаясь вмешательства России. По устной договоренности белградский везир Али Марашли-паша предоставил сербам право самим собирать налоги, вершить суд и признал Милоша Обреновича верховным правителем сербских земель. На этом «автономия» и заканчивалась. В 1816 году российский МИД констатировал: «Четыре мирные года были своего рода продолжением войны». Сербия, вместо того чтобы пользоваться благами самоуправления, «оказалась наводненной ордами, жаждущими крови и резни» (то есть турецкой армией). Господари Молдавии и Валахии «превратились в орудие по взиманию тягостных реквизиций», обязательство освободить их на два год от выплаты дани Порта не соблюдала и «задушила» несчастные провинции поборами, увеличив их в пять раз[391].
Встревоженный творившимся произволом, Александр I запросил мнение своего статс-секретаря, грека-корфиота Иоанна Каподистрии, либерально настроенного выдающегося дипломата, относительно перспектив России на Балканах. Тот изложил свою точку зрения в пространной докладной записке.
Бухарестский мир представлялся Каподистрии недостойным паллиативом, договор следовало отвергнуть и настоять перед Портой на заключении нового на следующих основаниях: Сербия, Молдавия и Валахия – княжества с широкими автономными правами под управлением принцев из немецких владетельных домов, людей гораздо более самостоятельных, чем назначенцы султана. И тогда престиж России в Юго-Восточной Европе возрастет в колоссальной степени, а перед населяющими регион христианскими народами, прежде всего греками, откроется путь к независимости. Союзные дворы, «обезоруженные бескорыстием России» (!), не станут возражать против предлагаемой системы и даже выступят ее гарантами. Что же касается Турции, то достаточно сосредоточить у ее границ войска, чтобы добиться ее согласия на предложенную комбинацию[392].
Создается впечатление, что, сочиняя свой химерический прожект, Каподистрия руководствовался чувствами греческого патриота, а не сухим реализмом, долженствовавшим определять действия высокопоставленного российского чиновника. Где это случалось, чтобы «бескорыстие» в международных отношениях обезоруживало оппонентов, и они, позабыв о собственных интересах, шли на уступки? Напротив, бескорыстие во все времена возбуждало у них алчность. И уж совсем маниловщиной представлялось то, что с помощью дипломатических маневров, даже подкрепленных военными приготовлениями, можно было «заставить султана отказаться от господства на Балканах»[393].
Изысканный джентльмен Александр Павлович счел экспозе своего статс-секретаря весьма продуманным, но по сути дела отверг его доводы начисто: «Чтобы исполнить это, надобно воевать, а я этого не хочу. Довольно воевать на Дунае, соглашение бухарестское, выгодно оно или нет, должно быть исполнено. Надобно довольствоваться им и стараться извлечь из него всю возможную пользу»[394]. Взрыв в балканском котле противоречий мог разнести в клочья всю хрупкую конструкцию европейского мира, и государь наставлял Каподистрию: «Вразумите Ваших соотечественников и через них и остальных греков. Я желаю содействовать улучшению их участи, но на основании договоров. Всем нужен мир, а его нельзя обеспечить иначе, как единодушием правительств. Этот великий результат наших трудов будет потерян с той минуты, как интересы Востока бросят между нами начала раздора»[395].
Отечественная историография, включая автора сих строк, традиционно связывала позицию царя с его легитимистски-охранительными настроениями. Следует, однако же, обратить внимание на его слова: «Всем нужен мир». Неосторожность в обращении с пресловутым восточным вопросом, не говоря уже о попытке навязать свою волю партнерам-соперникам, могла погрузить Европу в трясину войны. А вступить в нее значило сокрушить всю систему международных отношений, учрежденную Венским конгрессом, в основе которой лежало стремление утвердить на континенте безопасность, свести царя с пьедестала миротворца и первого монарха Европы, обречь Россию на международную изоляцию, рассорить ее с союзниками, превратить в политического изгоя – и все это спустя всего год после Ста дней Наполеона Бонапарта[396].
Нелишне обратиться к теневой стороне событий, к той странице отечественной истории, которая редко привлекает внимание исследователей. Десять лет Россия вела войны, рекрутские наборы следовали один за другим, только в 1812 году в армию и ополчение вступило 1,3 миллиона человек, из которых 150 тысяч домой не вернулись. Половина казны шла на военные нужды (в 1812 году – 165 миллионов рублей из 300, в 1813 году – 265 миллионов из 423). Население стонало от роста налогов и обесценивания ассигнаций, за серебряный рубль стали давать 3 и даже 4 бумажных. Участие в континентальной блокаде в качестве дополнения к союзу с Наполеоном подрывало торговлю. Армия страдала от интендантов-казнокрадов, не знакомых с таким понятием, как совесть[397].
В 1812 году армия двунадесяти языков, по словам писателя и декабриста A. A. Бестужева-Марлинского, «прошла по России как саранча, оставила за собой надолго семена разрушения. Многие губернии обнищали…». Калужская, Тульская, Тверская, Псковская губернии, примыкавшие к театру военных действий, не говоря уже о Московской и Смоленской, были, по словам современника, «истощены до крайности», разорению подверглись земли Белоруссии, Латвии и Литвы. В царском манифесте по случаю окончания войны говорилось: «Крестьяне, верный наш народ, да получат мзду от Бога». Кое-что перепало разоренным и от земных властей– не больше полутора четвертей ржи на душу (около 315 литров) и по две четверти ярового посевного зерна на десятину, и то не безвозмездно, а в кредит с рассрочкой платежа на 10 лет[398].
Страна была измучена и измотана военным лихолетьем и нуждалась, как тогда говорили, в длительном покое. Лишь в 1824 году удалось расквитаться с долгами. Идти в сложившихся обстоятельствах на риск дипломатически неподготовленной и чреватой европейским пожаром войны значило ставить на карту ее будущее. А военная партия была в ней многочисленна и бойка, и Иоанн Каподистрия принадлежал к ней.
Время шло, переговоры с Турцией буксовали на месте. Без вины виноватыми оказался персонал константинопольской миссии.
Терпение Александра лопнуло, в 1816 году он сменил весь ее состав во главе с А.Я. Италийским и назначил посланником барона Г. А. Строганова, слывшего опытным и решительным дипломатом. В инструкции, которой его снабдили, говорилось: Османская держава – вовсе не готовый рухнуть колосс, каковым ее представляют. Все государства ополчаются против России в готовности поддержать Турцию, ждать отечеству поддержки неоткуда. Требования к Высокой Порте сводились к восстановлению Бухарестского мира во всей его полноте: к предоставлению самоуправления сербским землям, строгому соблюдению прав и привилегий Дунайских княжеств, обеспечению свободы торговли российским подданным и беспрепятственного прохода судов через Босфор и Дарданеллы. Важный пункт относился к Закавказью – Турция должна была признать установленную там линию разграничения, чего она ранее избегала. Османскому правительству надлежало обуздать «варварийских пиратов», положить конец морскому разбою, происходившему с санкции и при участии деев (правителей) Алжира, Туниса и Марокко, от которого люто страдало судоходство всех стран. Кабинет серьезно заботился о торговых интересах подданных. Отсюда – требование восстановления всех зафиксированных в прежних договорах и попранных прав: обеспечение безопасности и собственности купцов, распространение на россиян торговых привилегий, которыми пользовались другие иностранцы, прекращение произвола при проходе через Проливы, доходившего до насильственной продажи товаров по заниженным ценам и даже до их конфискации[399].
В данных Строганову инструкциях красной нитью проходила мысль о сохранении с Портой лояльных отношений: «Россия, как и все европейские государства, нуждается в спокойствии. Великие жертвы, принесенные ради мира, которым наслаждается теперь все человечество, не дали бы пользы народам, если б несправедливая война на Востоке снова ввела в действие и осуществила на практике право сильнейшего»[400].
В дополнение к инструкциям и бумагам, сочиненным в министерстве, Александр снабдил Строганова и своим рескриптом: Россия опирается только на право, а не на оружие. Царь наставлял посланника: «Истина производит внушительное впечатление, когда она может излагаться вполне чистосердечно. Если она направлена на доброе дело, ее сила неодолима». Создается впечатление, что по части мечтаний император ушел недалеко от Каподистрии, Строганову предстояло силой убеждений исторгнуть у османов уступки и восстановить Бухарестский мир во всей его силе[401].
Высокая Порта не согнулась под бременем лежавших на ней моральных обязательств, действия Строганова в последующие 5 лет вполне можно уподобить топтанию на месте, если не считать совсем уж крошечных уступок с турецкой стороны.
В 1821 году на этом унылом дипломатическом фоне начались великие потрясения на Балканах. Возмущение османским господством достигло такой критической степени, что взрыв стал неизбежен.
В январе в Валахии поднял восстание Тудор Владимиреску, мелкий боярин, возглавлявший отряд румынских добровольцев во время Русско-турецкой войны 1806–1812 годов, возведенный за это в чин поручика и награжденный российским орденом. В феврале реку Прут, отделявшую Россию от вассальных по отношению к Османской империи Дунайских княжеств, перешел отряд этеристов, членов Дружеского общества (Фелики этерия), основанного в Одессе и готовившего освобождение Греции. Местные власти им не мешали. Во главе их встал генерал-майор царской армии Александр Ипсиланти, сын эмигрировавшего в Россию бывшего господаря Молдавии и Валахии Константина, решивший прорваться через румынские и болгарские земли в Грецию. 21 февраля, одетый в генеральскую форму, в сопровождении двухсот сторонников, он появился на правом берегу реки Прут. Его обращение к грекам «В бой за веру и отечество» содержало многозначительный намек: «Поднимайтесь, друзья, и вы увидите, как могущественная сила (вариант перевода – держава. –
Молдавского господаря грека-фанариота Михаила Супу Ипсиланти заверил, что в Бессарабии стоит в готовности 70-тысячная армия генерала П. Х. Витгенштейна. Греческие сердца забились в восторге. М. Супу направил Александру I петицию: «Осмелюсь повергнуть к подножию трона в.в. смиренную просьбу, поддержанную боярами страны: корпус войск совершенно необходим для обеспечения безопасности Молдавии»[403].
Изначальная трагедия положения заключалась в том, что выступление России считалось само собой разумеющимся, никому на ум не приходило, что после многих лет тяжелых испытаний страна нуждалась в отдыхе и не могла, очертя голову, вступать на военную стезю. Ипсиланти в своем романтическом воображении полагал, что российская дипломатия как бы состоит у него на службе. Он наставлял Строганова: если Порта вздумает направить в Дунайские княжества войска, посланнику следует, не мешкая, протестовать, ибо угроза велика. У дипломата создалось впечатление, что на князя Александра нашло затмение. Указания вождя этеристов своим сторонникам в Стамбуле выглядели совсем уж экстравагантно: им предлагалось в разных местах поджечь город и в воцарившейся суматохе наложить руку на султана[404].
Сам Ипсиланти со своим отрядом 1 (13) марта вступил на землю Валахии. В обращении к «Храбрым дакам» он именовал себя вестником «независимости и счастья». Его зовет дорогая родина, Валахия для него лишь этап на пути в отечество. Он заверял жителей: «Могущественная империя-покровительница не допустит вторжения со стороны варваров, генерал-аншеф граф Витгенштейн получил приказ придвинуть к границе российские войска». Просьба к населению одна – предоставить этеристам кров и пищу во время их марша к Дунаю[405].
Уверовал в российскую поддержку и Тудор Владимиреску. Он обратился к своим пандурам с речью: «Настал час открыть вам правду, что это выступление произошло по приказу императора России Александра, и дело идет об освобождении не только нашем, но и всего греческого народа. Принц Ипсиланти покинул Молдову, вступил на землю Румынской страны со значительным войском. А за этим ожидается великая сила России, находящаяся на реке Прут.
Мы поможем принцу Ипсиланти переправиться через Дунай, чтобы двинуться на освобождение своей родины. Русские помогут нам овладеть турецкими крепостями по течению Дуная, которые перейдут к нам. И тогда вы станете управлять своими делами самостоятельно.
Прекратите, начиная с сегодняшнего дня, всякие грабежи и убийства и всякие злодеяния, тех же, кто будет нарушать… этот приказ, я буду предавать смерти своей рукой»[406].
Все выходило гладко на бумаге – этеристы прорвутся в Болгарию и отвлекут на себя турецких карателей, а Тудор станет вершить дела в родной стране.
Весть о походе Ипсиланти застала Александра на конгрессе Священного союза в Лайбахе (Любляне), и он воспринял ее крайне болезненно: в то время как он помогает тушить пожар на Апеннинах, где взбунтовались неаполитанцы, его собственный флигель-адъютант поднял мятеж на Балканах! Параллель между событиями на соседних полуостровах напрашивалась сама собой. Царь резко осудил выступление: было бы недостойно его «подрывать устои Турецкой империи позорной и преступной акцией тайного общества». «Враги мира и порядка» профанируют все то, что есть самого священного у общества – веру в присягу». Досталось и Тудору Владимиреску. Консул в Бухаресте A. A. Пини вызвал его к себе и заявил о лишении офицерского звания и ордена[407].
Собравшаяся на конгресс публика рукоплескала самодержцу, отступившему от традиционной политики поддержки национального движения на Балканах.
В отечественной литературе принято связывать резкую реакцию царя с воздействием на него идей Священного союза, чему способствовала и атмосфера в Лейбахе. Конечно, все это имело место. Но, очевидно, следует учитывать и другое. Могла ли тогда Россия рисковать вступлением в войну во имя христианских братьев где-либо, не являлась ли для нее подобная перспектива непозволительной, более того, недопустимой роскошью?
Известие о гневе царя произвело в Дунайских княжествах впечатление разорвавшейся бомбы. Замыслы всех участников драмы, греков и румын, этеристов, бояр и Тудора, рассыпались словно карточный домик под порывами ветра. Сочувствовавшие антиосманскому движению бояре ударились в бега, молдавский митрополит Вениамин удалился в эмиграцию, господарь М. Супу сложил с себя бремя правления и последовал общему примеру.
Никакой мощной силы за спиной Ипсиланти не оказалось, имелось у него приблизительно 7,5 тысяч разномастного воинства, в котором, наряду с убежденными революционерами (Священная дружина, 450 человек), состояло множество людей без роду и племени, входивших ранее в различные полувоенные формирования наемников, считавших грабеж непременным атрибутом своей профессии. Пускаться с ними навстречу регулярной турецкой армии представлялось авантюрной затеей, Ипсиланти застрял в Валахии.
У Владимиреску почва ушла из-под ног. По его мысли, этеристы, вступив на болгарскую землю, должны были отвлечь на себя османские силы и предотвратить карательную операцию в Валахии. Вышло все наоборот: оставшись на левом берегу Дуная, они привлекли туда турецкую армию. Из занятых ими городов и сел поступали жалобы на творившийся там произвол, поборы, конфискацию скота, зерна, вина, на буйство арнаутов, сопровождавшееся грабежами и насилиями над женщинами и девицами. Ипсиланти на протесты жителей отвечал, что вновь набранное войско еще не привыкло к дисциплине, что, разумеется, не могло утешить жалобщиков. Ответное послание валашского дивана походило на обвинительный акт: «Вы нам обещали, что лишь пройдете по стране, а на деле вы утвердились на нашей земле, попираете оказанное вам гостеприимство, требуете невозможного от народа, всего лишенного, принявшего вас с распростертыми объятиями»[408]. Нельзя сбрасывать со счетов того, что Ипсиланти принадлежал к семье греков-фанариотов, правление которых вызывало всеобщее недовольство в княжествах.
При приближении турецкой армии Владимиреску покинул свой лагерь в Котроченах под Бухарестом. Царило уныние. Ипсиланти заподозрил Тудора в сношениях с османами, его захватили в собственном лагере; раздраженные суровостью вождя повстанцы (он вешал любителей поживиться за счет населения) не выступили в его защиту. После инсценировки суда наступила расправа, Владимиреску предали смерти.
Основные силы этеристов потерпели поражение в битве при Дрэгэшани 7 (19) июня, Ипсиланти пытался скрыться в австрийских владениях, но был схвачен и остаток дней провел в темнице. Последние очаги сопротивления погасли в августе. Как пишет румынский историк Ф. Константину, «без поддержки России выступление против Порты являлось актом самоубийственным».
Российское дворянство, тогда единственно социально активный класс населения, от обитателей Зимнего дворца до провинциальных Маниловых (назвали сына Фемистоклом) и Собакевичей (увешал гостиную портретами эллинских героев) сочувствовало грекам. А вести с Балкан приходили то воодушевляющие, то страшные. Вспыхнувшая в марте в Морее революция распространялась с быстротой лесного пожара. Инсургенты установили свой контроль на юге полуострова, действуя часто безжалостно в отношении мусульманского населения. В январе 1822 года, на гребне успеха, Национальное собрание в Эпидавре провозгласило независимость. Но затем наступили черные дни. Высокая Порта расправилась с движением в Валахии, уничтожила полунезависимый пашалык Али-паши Янинского в Албании. В Греции тысячи христиан стали жертвами репрессий, сотни церквей были разрушены; старец, патриарх Константинопольский был повешен в полном облачении, той же участи подверглись десятки архиереев. Мир содрогнулся, узнав об участи, постигшей население острова Хиос, примкнувшего к «мятежу», – каратели вырезали 20 тысяч его жителей, еще большее число угнали в рабство.
Многоопытные британские политики не верили в «успех», достигнутый в Лайбахе, – в привлечение царя на свою сторону. «Хотя приверженность императора к своим союзникам хорошо известна, – полагал глава Форин-офис лорд Р. Каслри, – и желание е.в. сохранить мир внушает доверие, в России существует могущественна партия, придерживающаяся иной точки зрения, и она пользуется большим весом в Государственном совете, широко распространена в церкви и армии»[409].
Вернувшись на родину, царь очутился в атмосфере всеобщего сочувствия грекам. Да, он пользовался огромным авторитетом в Европе, его нарекли Благословенным и любили в России. Но он твердо знал – пренебрегать общественным мнением нельзя, печальная судьба деда и отца, вышедших из воли дворянства и поплатившихся за то жизнью, говорила сама за себя. И он начал поиск путей отстаивания национальных интересов в обход принципов Священного союза. Он предпочел бы отступиться от оных принципов коллективно, в виде некоей разновидности крестового похода, но понимал, что сие от него не зависит, и надеялся, что индивидуальную индульгенцию на защиту христиан удастся получить. 1 (13) июня 1821 года царь воззвал к совести кайзера Франца: «Россия не может смотреть на то, что полному истреблению, без различия между невиновными и виновными, предают единоверный народ, поставленный торжественными актами под ее покровительство». Он зря рассчитывал на солидарность венценосцев. Кайзер остался глух к его призыву, а его канцлер К. Меттерних не дрогнул и доверял свои мысли бумаге: «За нашими восточными границами триста или четыреста тысяч человек, повешенных, расстрелянных или посаженных на кол, не считаются ни во что».
Стремясь привлечь внимание Европы к творившемуся геноциду, К. В. Нессельроде писал о «непрекращающейся страшной резне», о «посягательстве на христианскую религию и на существование греческой нации», о «мученической гибели главных епископов». Все напрасно.
Терпение царя истощилось. 18 июля 1821 года Г. А. Строганов предъявил Высокой Порте ультиматум. Греческое восстание в нем осуждалось, но предлагалось прекратить преследование тех греков, которые «либо не вышли из повиновения, либо принесут повиновение в известный срок». Отказ Турции удовлетворить ультиматум, говорилось далее, узаконит защиту истребляемых со стороны христианских государств, не могущих спокойно взирать на «уничтожение целого христианского народа» (царь все еще пытался выступать от имени Европы). Далее шли конкретные предложения явно российского происхождения: вывод турецких войск из Дунайских княжеств, восстановление в Проливах свободы судоходства, прекращение продажи товаров по низким ценам или даже их конфискации[410].
Отрицательный ответ Порты пришел быстро, Строганов затребовал паспорта и вместе с составом миссии отплыл в Одессу. Мир замер – а что же дальше? И. Каподистрия, автор ультиматума, считал нужным перейти к «побудительным мерам» – ввести в Дунайские княжества войска, изгнать оттуда турецкую армию.
Г. Л. Арш в своей фундаментальной монографии «И. Каподистрия и греческое национально-освободительное движение» по дням проследил столкновение двух течений в российской элите – за войну с Турцией или за сохранение с ней мира. Каподистрия занимал видное место в «партии войны». Без российской поддержки восстание эллинов обречено. Коль скоро оно состоялось, Россия должна выступить. В письме к Строганову, своему единомышленнику, статс-секретарь сообщал: «Сегодняшняя почта не оставляет Вам желать ничего лучшего. Демарш, который Вы скоро предпримете, будет решающим»[411].
Каподистрия не строил иллюзий насчет последствий предпринятых шагов, войну он считал неизбежной: «Не спрашивайте меня, через сколько дней наши войска получат приказ выступить. Я не знаю этого и не хочу знать. Для меня достаточно знать, что если в день, когда они должны будут выступить, они останутся еще на месте, я буду мертв для политики»[412].
Войска не выступили. Столкнулись две позиции: горячего греческого патриота, готового без оглядки вовлечь Россию в дипломатически совершенно неподготовленную войну, и царя, подобного курса опасавшегося и не желавшего расставаться с надеждой на христианскую солидарность монархов.
Вслед за ультиматумом в Стамбул Нессельроде направил депеши в Лондон, Париж, Вену и Берлин с просьбой поддержать российские требования; в случае провала демарша в Турции царь запрашивал у европейских государств мандат на войну, заранее заверяя, что ее цели будут оговорены с державами (и отказываясь тем самым от экспансионистских «излишеств»), Александр потерпел оглушительный провал. Взять турок на испуг не удалось. В Лондоне его ожидал холодный душ. Р. Каслри, видимо, в раздражении от того, что царь вышел из повиновения, дал понять послу Х. А. Ливену, что «британский кабинет хотел бы видеть Оттоманскую Порту одержавшей верх» и таким «простейшим способом» прекратить «осложнения» на Востоке. В сентябре четыре державы учинили демарш, но не перед турками, а перед греками, в котором поучали мятежников: «Всякое восстание против законного монарха равно порицается как высокой моралью Святого Евангелия, так и принципами чистой политики»[413]. Российские оппоненты выступили в полном соответствии с постулатами Священного союза, и возглавляла их Великобритания, в союзе не состоявшая. Налицо был серьезный раскол в ассоциации, и не в пользу России.
Угроза противодействия держав, трудное финансовое положение, неготовность армии к новым тяжелым испытаниям, не зажившие еще после Отечественной войны раны – все эти сугубо реальные факторы беспокоили царя. Тревожило его и положение в России. В 1820 году произошли волнения в привилегированном Семеновском полку, вызванные жестокостью командира, и Александр Павлович не скрывал своих опасений перед A. A. Аракчеевым: «И в России под государственное здание подведена пороховая мина карбонаризма»[414].
Пришлось возвращаться к старой тактике уговаривания без надежды на успех. В услугах энергичного и рискованного ходатая по балканским делам в лице Каподистрии перестали нуждаться. Уход грека совпал с утверждением царя, и уже навсегда, в охранительном курсе: никаких зигзагов в сторону либерализма, с легким вольномыслием «дней Александровых прекрасного начала» покончено, государственный интерес усматривался в сохранении крепостничества в России и в консервации легитимных режимов в Европе.
Но тот же государственный интерес требовал на Востоке иной линии поведения, взвешенной поддержки национально-освободительного движения, без рискованных, чреватых войной и изоляцией шагов, на которые горазд был граф Иоанн Антонович. В объяснениях с царем он прибегал к предельно допустимому по решительности перед коронованной особой тону: он покинет свой пост, если не захотят предпринять то, что должно (то есть воевать)[415]. Не захотели. Каподистрия попросился в длительный отпуск по состоянию здоровья. Все понимали – это отставка, хотя ему сохранили жалование, что позволяло проживать безбедно в Швейцарии. В отечественной историографии она вполне правомерно сочетается с утверждением внешней политики страны на позициях консерватизма. Думается, это положение можно дополнить и другим: не мог Министерство иностранных дел возглавлять человек, для которого на первом месте стояли интересы греческого и, шире, балканского освободительного движения, о чем он сам свидетельствовал: «Что мне высокое благоволение императора Александра, если я не воспользуюсь им для помощи тому народу, к которому я исключительно принадлежу», и не останавливавшегося во имя этой поддержки перед прыжком России в неизвестность, каковым явилась бы война.
Министром долгие годы оставался Карл Вильгельмович (позднее – Васильевич) Нессельроде, которому Ч. Вебстер давал уничижающую характеристику: личность «с душой, погруженной в рутину при отсутствии каких-либо собственных идей, кроме разве отвращения ко всему новому и либеральному»[416]. Дореволюционная и советская историография не знали к нему пощады. Рискнем все же сделать одно замечание. Никаких собственных идей Карл Васильевич не имел и в них не нуждался. Он был верным слугой императоров, фанатиком департамента, трудягой, исписывавшим горы бумаг (а дома он находился под каблуком жены Марии Дмитриевны, урожденной Гурьевой, по прозвищу «петербургская ведьма»). Внешней политикой управлял единолично Николай I, в советниках не нуждавшийся. Однако опыт есть опыт, и в рамках царских повелений в 1820-е годы при подготовке войны с Турцией Нессельроде проявил себя достаточно умелым тактиком.
Петербургский кабинет после разрыва отношений с Портой ощутил все неудобства ситуации «ни мира, ни войны». Нет смысла блуждать вместе с российской дипломатией по бесконечному лабиринту, именовавшемуся поисками путей умиротворения Греции. В отличие от древнегреческого, выход из него вообще отсутствовал ввиду непримиримости сторон, и никакая нить Ариадны не могла вывести из него изрядно уставших в блужданиях россиян. Четыре года прошли в суете. Возможности прямого общения с Высокой Портой не существовало, и полная безысходность ситуации побудила ведомство иностранных дел обратиться к посредническим услугам лорда Перси Стрэнгфорда, британского посла в Константинополе, хотя тот был известен своими протурецкими симпатиями. Это было все равно, что пустить козла в огород стеречь капусту. Какое-то время бег на месте продолжался с участием англичанина. В поисках выхода из тупика Нессельроде в январе 1824 года сочинил «Записку об умиротворении Греции», предложив образовать на ее территории три автономных княжества. В плане историческом следует отметить ее положительную сторону – впервые великая держава предлагала возродить греческую государственность на столь значительном пространстве, включающем Морею, остров Крит, Эпир, Акарнанию, бывшее венецианское побережье Адриатики, Беотию, Фессалию и Аттику[417].
Инициатива повисла в воздухе, привлечь державы к обсуждению проекта не удалось, турки встретили в штыки идею коллективного вмешательства европейских государств в отношения султана с его взбунтовавшимися подданными. Неожиданный афронт получило творение Нессельроде со стороны греков, добивавшихся полной независимости и в то время успешно сражавшихся с османскими карателями. «Ноту с севера» они сочли несправедливой и жестокой, и свой протест направили в Форин-офис, заключив его знаменательными словами: «Разве можно сегодня сомневаться в том, что греки достойны независимости?»[418]. Свои взоры в поисках поддержки эллины обратили не к Петербургу, а к Лондону.
В 1822 году Р. Каслри, страдавший манией преследования, покончил жизнь самоубийством: будучи оставлен без присмотра в загородном доме, он зарезался перочинным ножом. Ему на смену пришел Джордж Каннинг, крупнейший государственный муж Британии XIX века, уже выступавший на страницах нашей книги. Он не участвовал, подобно своему предшественнику, в конгрессовой дипломатии и относился критически к Священному союзу. Британией тогда безоговорочно управляли лендлорды и сквайры, используя для этого сохранившуюся со Средневековья систему округов, при которой депутатов в Палату общин посылали многочисленные захиревшие, а то и вымершие «гнилые» и «карманные» местечки, а не рожденные промышленной революцией большие города. Могущественная торговая, индустриальная и банковская буржуазия к власти не допускалась. Тори (консерватор) Каннинг стремился смягчить ее недовольство и умерить оппозиционность учетом ее экономических интересов. Он поверг в оцепенение ретроградов во главе с герцогом Веллингтоном, признав независимость сражавшихся против испанского ига латиноамериканских государств и распахнув тем самым британскому капиталу двери на рынки Южной Америки. 25 марта 1823 г. Каннинг поразил европейские дворы, признав восставших греков воюющей стороной. Свое решение он расценил как акт, направленный на поддержание коммерции: «Турки не способны обеспечить безопасность британской торговли, следовательно, мы должны были рассматривать греков или как пиратов, или как воюющую сторону»[419]. Относиться к борцам за свободу как к морским разбойникам и вешать их по стародавнему обычаю на реях не годилось.
Объективно он нанес тяжелый удар по принципам Священного союза, сильно ободривший повстанцев. В Лондон прибыли делегаты их временного правительства А. Орландос и А. Луриотис с целью заключения займа на 800 тысяч фунтов стерлингов. Банкирский дом «Лонгэм, О'Брайан и Кº» взялся за его размещение. Каннинг отказался принять посланцев официально, но запросил у них информацию о положении в Греции.
Британские акции на Балканах поднимались, российские падали. В Лондоне не вспоминали об идее Каслри, что отдать мятежников на растерзание карателям – это простейший способ умиротворить их. Открывалась перспектива прочного утверждения на земле эллинов, и желательно без помех с российской стороны. Все потуги Петербурга сколотить общий фронт держав провалились. Посол в Вене Д. П. Татищев именовал позицию союзников «системой надувательства». Форин-офис паразитировал на бессилии царской дипломатии[420]. Но всякому терпению приходит конец.
В декабре 1824 года Татищев получил указание – высказать свое личное предположение, что Россия может и одна, без постороннего содействия, завершить дело. Х. А. Ливену предписали прекратить сношения с Каннингом ввиду их полной бесплодности. МИД запросил и его, и других ведущих представителей за рубежом о дальнейших шагах по выходу из кризиса. По мнению Ливена, четыре года переговоров с «самым бессильным из правительств», турецким, ничего не принесли и в качестве награды за свое более чем великодушное поведение Россия покинута всеми. Остается одно средство – война, которая, чтобы застать Европу врасплох, должна быть быстрой и решительной. Сходные мысли выражал посол в Париже К. О. Поццо ди Борго: на Балканах всякий руководствуется своими интересами, только у России «нет ни места, ни роли. Ни Европа, ни турки, ни греки не обращают на нас никакого внимания». Дипломат полагал, что открытого противодействия надвигающейся войне со стороны «союзников» ожидать нечего, даже Меттерних «ограничится изворотливостью и интригами и так называемой нравственной поддержкой или тайной помощью Турции»[421].
Упоминания о монархической солидарности исчезли из российской дипломатической переписки, одолевали земные заботы, назревала угроза вытеснения с Балкан. Александр I доживал последние месяцы. Вечный странник («Провел всю жизнь в дороге и умер в Таганроге») скончался в ноябре 1825 года, и на престол вступил его брат Николай, молодой человек, малоизвестный в стране. Он не числился наследником-цесаревичем, титул носил второй сын Павла Константин. Что тот заранее отказался от царствования, знал определенно лишь почивший император. Неразберихой с престолонаследием воспользовались декабристы, выступившие на Сенатской площади 14 декабря. Николай быстро, решительно и жестоко подавил восстание и вступил на трон, будучи, по собственному признанию, совершенно неподготовленным к исполнению высокой царской миссии. Его воспитанием занимался не швейцарский просветитель Лагарп, как старших братьев, а прибалтийский солдафон Ламздорф. Новому венценосцу предстояло доказать стране, на что он способен, его личный авторитет равнялся нулю. В дворянских кругах царило беспокойство, недавнее восстание показало распространение революционных настроений в офицерском корпусе, армию следовало занять победоносной войной, перед общественностью предстать защитником национальных интересов, для чего не существовало более действенного средства, нежели выступление в защиту героических и страдающих греков.
В Лондоне встревожились: пускать российский корабль в свободное плавание по греческим водам опасно, разрешить проблему в узком кругу (Лондон – Стамбул – Навплия) не удается, надо связаться с Петербургом и попытаться ограничить его самостоятельность. Каннинг стал наведываться в салон Дарьи (Доротеи) Христофоровны Ливен, в девичестве Бенкендорф, сестры шефа жандармов и супруги посла, дамы просвещенной, острого ума и, по мнению многих современников и исследователей, подлинного российского представителя в Англии. Любезность министра не знала предела, он усвоил доверительный тон: не следует полагаться на «двусмысленную правдивость лорда Стрэнгфорда» (что правда, то правда!). Вена прикрывается «тенью нейтралитета, но верить ей нельзя, ее агенты помогают туркам (совершенная истина!). При вручении Х. А. Ливеном новых верительных грамот король Георг IV вышел за рамки протокола и рассыпался в похвалах царю: «Твердое и величественное поведение посреди достойных сожаления сцен 14 декабря вызвало у него восхищение». Николай, по словам Георга, «заслужил благодарность всех суверенов за великую услугу делу всех тронов»[422].
В Петербурге встретили британские авансы благосклонно, сознавая, что позиции Лондона и Вены отличаются не только в нюансах. Габсбургская монархия в лице канцлера К. Меттерниха не допускала даже идеи образования христианских государств на Балканах, поскольку они могли стать центром притяжения для проживавших в ней сербов и румын. У Великобритании подобных опасений не существовало. Каннинг допускал государственное строительство в регионе, но осторожное и ограниченное, чтобы оно не угрожало существованию Османской империи. Он решил изменить отношения с Россией и от саботажа ее усилий по урегулированию балканских дел перешел к более тонким маневрам. Раз предотвратить ее выступление безнадежно, следовало лишить его одностороннего характера, связать партнера, взять под свой контроль процессы, замедлить их ход, изыскать приемлемую для Великобритании и Высокой Порты формулу договоренности с греками.
Следовало спешить. Военное счастье отвернулось от инсургентов. Султан обратился за помощью к своему могущественному вассалу, правителю Египта Мухаммеду Али. В феврале 1825 года на юге Греции, в Морее, высадились две вооруженные и обученные по-европейски египетские дивизии под командованием сына паши, способного полководца Ибрагима. Они заняли Сфактерию, крепость и порт Наварин. Временную столицу Греции Навплию (Навплион) генералу захватить не удалось, но вся Морея подверглась разгрому. По поступавшим в Петербург сведениям, Ибрагим обращал в пепел города и села, вырезал их обитателей, обращал в рабство женщин и детей. В 1825 году в Лондон поступило обращение греческого правительства с просьбой об установлении над страной британского протектората («акт подчинения»). Предложение в таком виде не устраивало Уайтхолл, ссориться с Портой кабинет не собирался. Дабы смягчить недовольство Стамбула, появилась королевская прокламация о нейтралитете. Но и сидеть сложа руки не годилось, можно было досидеться до русско-турецкой войны с ее непредсказуемыми последствиями к ущербу для Лондона. Под градом неудач инсургенты поскромнели. Форин-офису удалось выяснить, что они согласятся на автономию. А чтобы не потерять контроль за событиями на «русском фланге», Каннинг снарядил в Петербург герцога Веллингтона под самым благовидным предлогом – поздравить Николая I со вступлением на престол, а по сути – для обсуждения с ним всех восточных дел. В частности, он должен был предложить британское посредничество в урегулировании греко-турецкого конфликта. В случае отказа одной из сторон от предложенной услуги предусматривалось вмешательство обеих держав. И тут выглядывала ахиллесова пята инструкции, которой Каннинг снабдил фельдмаршала, в ней не предусматривалось действенных средств для побуждения Высокой Порты к сговорчивости, зато вполне определенно говорилось, что отказ Стамбула от посредничества не дает России права на войну[423]. Возникала перспектива удаления в дремучие дебри бесконечных переговоров.
Молодой царь был польщен приездом знаменитого полководца, трудно было найти более подходящую личность для предполагаемой беседы (если не учитывать отсутствия у Веллингтона дипломатических дарований). В результате вместо того, чтобы устранить угрозу русско-турецкой войны, герцог ее приблизил. Император усыпил его бдительность горячим заверением, что «пока Оттоманская империя существует, он будет рассматривать греков как взбунтовавшихся подданных».
Приезд в Петербург столь импозантной личности в Европе сочли признаком англо-российского сближения, что побудило Порту к уступчивости, и российский МИД воспользовался этим для урегулирования всех спорных с Турцией дел. Герцог, ознакомившись с подготовленной Нессельроде нотой, выразил согласие с содержавшимися в ней требованиями, они в основном сводились к восстановлению попранных турками положений Бухарестского мира 1812 года, заключенного при содействии британской дипломатии (тогда ведь остро стоял вопрос о совместной борьбе с Наполеоном). В письме Стрэнгфоду в Константинополь герцог объяснял свою покладистость: если Турция не уступит и окажется в войне с Россией, это «бесспорно поощрит греков и толкнет на восстание поголовно всех европейских подданных Порты», удовлетворение же «справедливых требований России» «приведет к смягчению обстановки»[424]. Руководствуясь теми же соображениями, кабинеты Лондона, Вены и Парижа произвели нажим на султана. Особенно старался Меттерних, вообразивший, что таким путем можно избежать «вторжения» России в греческие дела. Встревоженное турецкое правительство реагировало быстро, реис-эфенди прислал согласие на открытие переговоров.
Как нельзя более кстати для России в Стамбуле взбунтовались янычары. 15 июня в их ортах (ротах) были перевернуты суповые котлы, что означало призыв к мятежу. Султан обошелся с этой буйной вольницей истинно по-янычарски: бунтарей обезглавливали, душили (давили, как тогда это называлось), топили в водах Босфора, число жертв доходило до 20 тысяч. Янычарское войско подвергли истреблению, предстояло найти ему замену, на что требовалось время.
В июле в Бесарабии открылись переговоры, 25 сентября (7 октября) была подписана Аккерманская конвенция, восстановившая в полной силе Бухарестский мир 1812 года. В ней подробно оговаривались права и льготы Дунайских княжеств, включая 7-летний срок правления господарей, предусматривалось введение в Сербии автономного правления, с перечислением его пунктов. На Кавказе утверждалась пограничная линия с закреплением за Россией городов Анаклия, Сухум и Редут-кале, уточнялось разграничение по Дунаю. Статья 7 обязывала Порту не чинить «никаких преград свободному плаванию купеческих судов под российским флагом во всех морях и иных водах Империи Оттоманской»[425].
В беседах с Веллингтоном весной царю удалось сдвинуть с места и «греческий камень преткновения», и меньше всего споров вызывало обсуждение статуса создаваемого государства. Герцог собственноручным письмом ознакомил Нессельроде с пожеланиями временного правительства. Министр от имени российской стороны выразил с ними согласие. И тем не менее в подходе к вопросу в позициях собеседников существовало труднопреодолимое различие: британская носила теоретический характер и обуславливалась согласием турок на задуманную комбинацию, на что без применения сил существовала лишь химерическая надежда. Используемые средства, настаивал герцог, «ограничатся представлениями»[426]. Вырисовывалась перспектива бесконечной говорильни.
В российском представлении приобретение Грецией автономного статуса являлось конкретной целью, достигаемой активно, причем из способов не исключалась и война. Царским переговорщикам удалось-таки изыскать формулу, позволявшую прибегнуть к «последнему доводу королей», и 23 марта (4 апреля) 1826 года был подписан англо-российский протокол, определивший расстановку сил в восточном вопросе на ближайшие критические годы. По условиям протокола, греки должны были управляться властями, «ими самими избранными или назначенными, но в назначении которых Порта будет иметь известное участие». Провозглашалась свобода совести и торговли. И, главное, полная самостоятельность в делах внутреннего управления. Зависимость от Турции фактически ограничивалась выплатой фиксированной дани[427].
Перечисленные условия были благоприятны для греков, учитывая в особенности то обстоятельство, что восстание дышало на ладан. Важно подчеркнуть, что пункт о статусе Греции был не плодом творчества тандема Нессельроде – Веллингтон, а почти совпадали с пожеланиями повстанцев, высказанными с учетом сложившейся обстановки. Правда, протокол умалчивал о границах создаваемого государства, а временное правительство претендовало на все земли, где проживали греки, что было явно нереально. Лишь ход военных действий мог прояснить вопрос о границах.
Ключевым параграфом в протоколе, с российской точки зрения, являлся третий, предусматривавший, что стороны в случае неудачи посредничества будут считать изложенные условия «за основание для примирения, имеющего состояться при их участии, общем или единичном, между Портой и греками»[428]. Запрета прибегать к военным действиям при единичном участии параграф не содержал.
Участники обменялись клятвами о своем бескорыстии – они не будут «искать никакого увеличения своих владений, никакого исключительного влияния и никаких выгод для своих подданных». Российская сторона не скрывала, что в случае тупика она не остановится перед применением «военных операции»[429].
Подписанный акт, несмотря на скромное название, – только протокол и всего лишь двое участников – имел для Петербурга геостратегическое значение, ибо знаменовал появление новой концепции балканской политики России: отказ от территориального расширения в Юго-Восточной Европе и намерение создать здесь по пограничью цепь дружественных христианских княжеств.
По здравом размышлении к двум кабинетам решил присоединиться третий, парижский. Режим Реставрации во Франции доживал последние годы, оппозиция резко критиковала его внешнюю политику за пассивность и пренебрежение национальными интересами, пугала полным вытеснением с Балкан, и Тюильрийский двор решил примкнуть к англо-российскому альянсу.
Союз трех был соткан из противоречий, партнеры не спешили вершить дела. В Петербурге убедились, что «исключительно желанием Англии остановить одностороннее вмешательство России в пользу греков было бы можно себе объяснить подписание герцогом Веллингтоном мартовского протокола». Однако тянуть без конца Лондон и Париж не могли, так можно было дождаться истребления опекаемых. В депешах Нессельроде эта истина звучала следующим образом: ничто не может быть пагубнее для первых держав континента, как «громогласно заявить, что они добьются умиротворения в Леванте, а потом оказаться не в силах или не осмелиться осуществить свою волю»[430].
Заключенный 6 июля 1827 года трехсторонний договор в секретной своей части предусматривал использование побудительных мер с целью заставить Порту пойти на уступки. Соглашение явилось плодом борьбы и компромисса, но, «продавив» это решение, отечественная дипломатия не сумела добиться четкого определения упомянутых мер. В итоге адмиралам трех эскадр, британской, российской и французской, было предписано прервать снабжение турецко-египетских войск боеприпасами и продовольствием, применяя для этого в случае необходимости силу, но не прибегая к военным действиям[431]. Трех флагманов полученные путаные указания повергли в недоумение, но истолковали они их по-боевому Возможно, влияние оказал психологический фактор. Какой моряк не мечтает о воинской славе, а она так редко осеняет флотоводцев! Крупные баталии на море в XIX веке можно пересчитать по пальцам: Трафальгарская (1805 год), Наваринская (1827 год), Синопская (1853 год). Ну как же упустить шанс и не вписать свое имя в скрижали морской славы?
8 (20) октября 1827 года соединенная эскадра под командованием адмиралов Э. Кодрингтона, Л. М. Гейдена и А. де Риньи уничтожила укрывшийся в Наваринской бухте на юге Морей турецко-египетский флот.
Петербург приветствовал славную баталию колокольным звоном, а в Лондоне погрузились в печаль. Идти на большую ссору с Высокой Портой здесь не собирались. Джордж Каннинг только что ушел из жизни, сменившие его посредственности считали, что и так зашли слишком далеко в побудительных мерах. Король Георг досадовал: он послал Кодрингтону ленту (орденскую, как-никак – великая победа), хотя тот заслужил веревку (понятно, для чего). В тронной речи монарх назвал сражение досадным происшествием. А Высокая Порта еще обострила ситуацию, потребовав у трех держав возместить ущерб, причиненный ей потерей кораблей, и принести извинения султану, иными словами – признать битву актом разбоя. Пойти на подобное унижение значило для держав выпороть самих себя. 8 декабря 1827 года, исчерпав все меры воздействия, их представители в Стамбуле объявили о разрыве отношений с Портой. Лондон и Париж очутились в тяжелом положении – Петербург подвел их к порогу войны с Османской империей. Но не воевать же для ее разрушения и укрепления российских позиций на Балканах и Ближнем Востоке! Единственное, что оставалось сделать, – это отмежеваться от опасного союзника. Глава Форин-офис лорд Дадли поспешил еще раз перестраховаться, предложив подписать так называемый протокол о бескорыстии от 30 ноября (12 ноября) 1827 года, в котором стороны вновь засвидетельствовали отсутствие у них территориальных претензий к Высокой Порте (что вполне соответствовало российской внешнеполитической концепции). Две державы оказались в тупике: после трех актов о сотрудничестве с Россией и Наваринского сражения они не могли поворачивать фронт на 180 градусов и выступать в защиту Турции. Самое большое, что им оставалось сделать, – это покинуть Россию накануне войны, что и произошло. Диву даешься, читая рассуждения A. B. Фадеева в его солидном труде, в котором он, во имя классового подхода и изобличения самодержавия писал: «Нессельроде и его сотрудники не сумели должным образом обеспечить в политическом отношении новую войну»[432].
Ждать оставалось недолго. 27 декабря того же 1827 года последовал указ падишаха, в котором Россия объявлялась исконным врагом Османской империи, подстрекавшим греков на мятеж против кроткого турецкого правления. Султан призывал правоверных «отвергнуть нелепые требования трех держав», «восстать поголовно за веру и империю свою», вспомнить славу предков и затмить ее своею[433].
Поделиться книгой: