Помоги проекту - поделись книгой:
Эти параллельные и взаимноугрожающие учения явились зримым свидетельством отхода Порты от ориентации на Россию. Осенью 1838 г. Решида-пашу снарядили в Лондон с предложением наступательного союза. В английской столице, однако, не проявляли желания ввязываться в серьезный конфликт, а то и войну ради возвеличения падишаха. Лишь в марте 1839 года Пальмерстон известил посланца о принципиальном согласии кабинета помочь флотом в случае непокорности Мухаммеда Али. О возвращении султану Сирии вообще не говорилось.
Турецкий демарш в Петербурге с подобной же просьбой отклика не встретил, Николай не собирался наниматься на службу к султану ради упрочения его власти в Азии. И тогда Махмуд пошел ва-банк. 21 апреля турецкая армия переправилась через Евфрат и открыла военные действия против египтян. Порта очертя голову бросилась в авантюру, и последствия не замедлили сказаться. 24 июня османское войско потерпело неудачу в битве при Низибе. 10 июля скончался султан Махмуд II. На этом бедствия Высокой Порты не кончились. Капудан-паша Февзи Ахмед пошел на открытую измену и увел флот (12 линейных судов и 8 фрегатов) в Александрию, к Мухаммеду Али. Слово «паника» лишь в малой степени отражает то, что творилось в Константинороле. Чтобы умилостивить грозного Мухаммеда Али, 16-летний султан Абдул Меджид пожаловал ему высокий орден и наследственное владение Египтом. Старец в ответ предложил передать ему и его роду Сирию, Киликию, Юго-Восточную Анатолию, остров Крит и Аравию, всего 35–40 % пространства империи.
И тут вмешались послы. 24 июля Порта получила коллективную ноту с извещением, что достигнуто согласие между пятью державами по восточному вопросу и предложением «воздержаться от какого-либо окончательного решения без их участия, выждав результата интереса, который они к нему проявляют»[478].
Демарш означал прямое вмешательство во внутренние дела Османской империи, но протеста он не вызвал, об уважении к суверенитету страны в Стамбуле уже не помышляли. Порта лишилась самостоятельности во внешней политике и из субъекта превращалась в объект международной политики, ее уделом становилось лавирование и игра на противоречиях между участниками европейского концерта. Никакого согласия между ними не существовало. Обстановка сравнительно с 1833 годом изменилась совершенно, британская и российская дипломатии как бы поменялись местами. Г. Д. Пальмерстон был настроен решительно и так излагал свои соображения: «Турция еще может продержаться, ни одна империя не развалится на куски одна, если приветливые соседи не разорвут ее силой». Министр придумал даже утешительную сентенцию – империя султана вовсе не деградирует, просто державы все больше знакомятся с ее пороками[479]. Меттерних вообразил было, что возвращается время конференций и конгрессов, и предложил Вену в качестве места проведения ближайшей встречи. Никто не обратил внимания на его вылазку.
У самодержца не осталось сомнений – Высокую Порту в беде не оставят, могут обойтись без содействия с его стороны, что привело бы к опасному усилению позиций соперников на Балканах и Ближнем Востоке. На исходе срока действия Ункяр-Искелесийского договора (8 лет) царизм очутился в неутешительной изоляции. В переписке К. В. Нессельроде зазвучала тревога: «Без нашего участия Австрия, Англия и Франция готовы сделаться между собою в комбинации, придуманной будто бы в пользу Турции, а в действительности направленной против нас»[480]. Отсюда – соавторство в коллективном демарше. Само сотрудничество «оркестрантов» покоилось на глиняных ногах. Французы не желали лишать Мухаммеда Али территорий за пределами Египта. Король Луи Филипп не скрывал от британцев, что не найдет правительства, готового на войну против старца. Образовались две возможные модели урегулирования: французская – только мирным путем и с наградой покровительствуемому египетскому владыке; английская – выдворение Мухаммеда Али отовсюду помимо Египта, не останавливаясь перед применением силы.
Поддержку своим замыслам Пальмерстон встретил с неожиданной стороны, от царизма. Ф. И. Бруннов привез в Лондон намеченный Николаем план урегулирования, предусматривавший не только обуздание египтянина, но и решение вопроса о Черноморских проливах – их закрытие для военных кораблей всех стран.
Изложенный им Пальмерстону план означал отступление от прежнего основополагающего принципа – решать российско-турецкие дела тет-а-тет, безо всякого постороннего участия. Ункяр-Искелесийский договор не принес ожидаемых плодов, под его сенью Петербург растерял имевшиеся у него ранее преимущества, перешел в восточном вопросе к обороне и теперь пытался остановить британское наступление, пока не поздно. С его мнением еще считались и определенной доли влияния у него не оспаривали: «Мы должны обеспечить нашу собственную безопасность и безопасность Турции, поэтому нам необходимо, чтобы Черное море не было открыто для иностранных военных кораблей», – докладывал Нессельроде царю[481]. Для Великобритании ценность формулы заключалась в том, что начисто, даже теоретически, исключалась возможность появления черноморской эскадры в Средиземном море и устранялась какая-либо угроза с севера имперским путям «владычицы морей».
Пальмерстон сразу же разгадал тайный царский замысел – превратить намечавшуюся трещину в англо-французских отношениях в серьезную ссору и осуществить навязчивую идею Николая Павловича об изоляции Луи Филиппа. Так далеко идти Пальмерстон не собирался: галлов, хлопотавших в пользу египетского старца, следовало одернуть, но не больше. Он полагал, что слабый режим Луи Филиппа сам прибежит в Лондон с покаянием и пальмовой ветвью в руках. Но раздались громкие протестующие голоса в самой Великобритании, кабинет проявлял сильнейшее нежелание ссориться с Францией, пресса не слезала с антироссийского конька[482]. Пальмерстону пришлось демонстративно уйти в отставку и переманить на свою сторону премьера В. Мелборна, чтобы его коллеги сдались и согласились на подписание конвенции без участия Парижа.
А во Франции страсти разыгрались не на шутку. В столице толпа разбила стекла в особняке британского посольства. В Тулоне снаряжался флот. Правительство Ф. Гизло ушло в отставку, будучи обвинено в нерешительности и бездействии. Пальмерстон, чтобы смягчить обстановку, согласился возвратить с острова Святой Елены в Париж останки Наполеона, дабы буйная общественность занялась переносом праха героя в Пантеон и эти «взрослые дети» пришли в себя. Напрасно, успокоения он не достиг, новый глава правительства А. Тьер, по словам Ч. Вебстера, «извергал дым и пламя».
15 июля 1840 года уполномоченные Великобритании, России, Австрии, Пруссии и Турции подписали в Лондоне серию документов, известных под общим названием конвенции о Проливах. Территориальный вопрос предполагалось урегулировать так: Египет представлялся Мухаммеду Али в наследственное владение, пашалык Аккра – в пожизненное; если в течение 10 дней не поступало согласия паши на урегулирование, отпадало условие насчет Аккры, по прошествии 20 дней – насчет Египта. По статье 3 конвенции Англия, Россия и Австрия обязывались защищать Константинополь. Черноморские проливы закрывались для военных кораблей всех стран, «пока Порта находится в мире». Сама Высокая Порта играла в истории с подготовкой конвенции, знаменовавшей этап в ее подчинении западным странам, декоративную роль[483].
Севастопольская эскадра оказалась прочно запертой в Черном море, но Николай I предавался торжеству. О тех потемках самообмана, в которых блуждал самодержец, можно судить по его письму фельдмаршалу И. Ф. Паскевичу: «Конвенция между Англией, Пруссией, Австрией, мной и Турцией подписана без Франции! Новая эпоха в политике»[484]. В своем ослеплении царь всерьез воображал, что добился прочного сотрудничества с Великобританией и изолировал постылого Луи Филиппа, который по большому счету российским интересам не угрожал. Англия и Россия представлялись ему двумя скалами, о которые разобьются волны революции. Сохранение основ миропорядка, заложенного Венским конгрессом, составляло предмет его забот, и кабинет ее величества мыслился союзником в сем благом деле. Устранение Парижа из «концерта» должно было способствовать сближению с Лондоном.
С турецко-египетским конфликтом было покончено быстро и решительно. Зондаж императора Николая насчет участия в акции вежливо, но твердо отклонили, к его услугам намеренно не прибегали, российский десант на Босфоре не потребовался, ибо, как опасались в высоких английских сферах, все это могло бы привести к укреплению позиций самодержавия в регионе. Иным было отношение к участию в операции Австрии. Пальмерстон просил прислать в Восточное Средиземноморье несколько кораблей ее флота «для морального эффекта, для демонстрации… союза». Англо-австрийская эскадра прервала морские коммуникации войск Ибрагима, недовольным жителям Ливана предоставили 20 тысяч винтовок, и они очень своевременно подняли восстание. Соединенным усилиям флота двух держав, турецкой армии и арабских повстанцев египтяне не смогли оказать сопротивления, потеряли Бейрут, Аккру, отошли в пустынные и бесплодные места. Отступление превратилось в бедствие, голод и болезни уносили тысячи жертв. Эскадра адмирала Ч. Нэпира появилась у Александрии, и Мухаммед Али сдался, выговорив для себя лишь наследственное владение Египтом[485]. Николаю I пришлось довольствоваться ролью зрителя при падении «империи» Мухаммеда Али с соответствующим ущербом для репутации самодержавия.
Иллюзия насчет крупной ссоры между Парижем и Лондоном не продержалась и года. Газетная буря во Франции утихла, бросать вызов британской средиземноморской эскадре в 15 парусных и паровых линейных кораблей было бы безумием. Пальмерстон полагал, что галлы «не настолько глупы, чтобы сломать себе шею в борьбе с коалицией». Перепуганный Луи Филипп отказался вставить воинственный пассаж в тронную речь, А. Тьер подал в отставку. Назначенный на пост министра иностранных дел Ф. Гизо повел дело к примирению. 13 июля 1841 года была подписана новая конвенция о Проливах с участием Франции, отличалась она от предшественницы отсутствием упоминания о Мухаммеде Али – тот был уже загнан в нужные пределы[486]. Так выглядела «новая эпоха в политике» на деле.
Советская историография давала достигнутому урегулированию резкоотрицательную оценку, расценивая его как удар по суверенным правам России и Турции. В последние годы появилась иная точка зрения, и она заслуживает внимания. Вместо двустороннего и никем не признанного Ункяр-Искелесийского договора в силу вступил акт для всех обязательный, закрывавший Босфор и Дарданеллы для военных судов всех стран. Россия отказалась от довольно призрачной возможности проникновения в Средиземное море навстречу мощному британскому флоту. Обеспечение безопасности южных берегов серьезно озабочивало правящие круги, и в этом плане конвенции 1840 и 1842 годов выглядели более солидными и надежными[487]. Они вполне вписывались в общую концепцию отказа от территориального расширения на Балканах.
Десятилетие после заключения Адрианопольского мира прошло у балканских народов под знаком возрождения, для царизма оно завершилось неудачами и потерями. Отсталое крепостническое государство не выдерживало натиска передовых стран Европы. Рухнули расчеты на долгое и прочное утверждение в регионе, не оправдались надежды на выгоды от поддержания слабого соседа, дряхлеющей Османской империи, во владениях которой прочное место занял иностранный капитал, захвативший ее рынок. Восточный вопрос во всех его аспектах превратился в интернациональный. Перестало действовать старое правило – решать споры с Турцией с глазу на глаз, без постороннего вмешательства. Царизм согласился на закрытие Босфора и Дарданелл. Самодержавие не просто оборонялось, оно отступало по всей линии под громкие крики соперников о его неутихающих захватнических поползновениях.
У Николая Павловича оставалась одна надежда, одна сокровенная и утешительная мечта на скорый распад султанских владений под действием центробежных сил и последующий за сим черный передел наследства. В Мюнхенгреце, полагал он, удалось заручиться согласием Австрии на ее участие, оставалось добиться того же со стороны Велико британии.
В 1844 году случилась очередная размолвка между Лондоном и Парижем. Глава консервативного правительства сэр Роберт Пиль на обеде, устроенном Русской компанией, провозгласил тост за вечную дружбу с Россией. Он же намекнул послу Ф. И. Бруннову на желательность приезда царя. Тот откликнулся почти немедленно. Николай к тому времени отвык советоваться с кем-либо, никакой дипломатической подготовки к визиту не провел. 20 мая (1 июня) государь высадился на британском берегу. Королева Виктория пребывала на седьмом месяце беременности, ей бы жить в уединении, но она сумела подготовиться к встрече важного гостя, и все сошло, по мнению царя, на ять. Между смотрами, парадами и увеселениями он вел беседы с сэром Р. Пилем, главой Форин-офис графом Д. Абердином и поговорил даже с находившимся в оппозиции Г. Д. Пальмерстоном. Он остался доволен и переговорами, и приемом, и оставалось, по его представлениям, лишь закрепить на бумаге достигнутую договоренность. В сентябре К. В. Нессельроде отправился на курорт в Брайтоне, вооруженный пространным меморандумом. В угоду царившим в Лондоне настроениям бумага начиналась с заверений, насколько обе стороны заинтересованы в сохранении в целости и сохранности владений падишаха. Однако, тревожились ее сочинители, нельзя закрывать глаза на то, «сколь много элементов распада заключает в себе эта империя». Двум странам было бы в высшей степени благоразумно договориться заранее на этот случай[488]. Лорд Абердин высоко оценил заботу царя о благополучии Османской империи, но, ввиду того, что оной империи предстоят еще многие десятилетия существования, выразил сомнение насчет своевременности приступать к хлопотам, связанным с ее похоронами. За время отпуска Нессельроде этих сомнений преодолеть не удалось, и он отбыл восвояси ни с чем. Давление на англичан продолжал Ф. И. Бруннов. В январе 1845 года, через полгода после визита царя, удалось наконец получить у Абердина записку, в которой тот свидетельствовал, что меморандум Нессельроде точно передает содержание состоявшихся с императором бесед. Он упоминал об «обоюдном обмене наших мнений, в которых, мне кажется, мы были вполне солидарны и которые я буду иметь в виду во всех отношениях касательно Востока». Ответ в очень неопределенной и ни к чему не обязывающей форме содержал обещание консультироваться с Петербургом, но не больше. Форин-офис поступил по всем канонам «коварного Альбиона» – отправил меморандум Нессельроде в архив как свидетельство агрессивных ухваток русского медведя, записка же Абердина хранилась в его бумагах как нечто сугубо личное и к государственным делам отношения не имеющее[489]. Николай же вообразил, что заранее подготовил почву для раздела турецкого наследства, и не нашлось ни единой души, которая осмелилась бы открыть ему глаза.
Потрясения в азиатских владениях Османской империи имели самое непосредственное отношение к ситуации на Балканах. Занятая сведением счетов с непокорным египетским вассалом, Высокая Порта не имела возможности развернуть карательные операции против христианских подданных. Впрочем, и нужды в них не ощущалось. Двадцатилетие после Адрианопольского мира – сравнительно мирная эпоха в жизни Юго-Восточной Европы. Местных конфликтов и даже восстаний происходило немало, но ничего, похожего на бури 1820-х и 1870-х годов, не наблюдалось. Балканские народы были заняты созидательной деятельностью – обустраивали свои государства, расширяли и укрепляли свои автономные права (а в греческом варианте – отстаивали независимость), закладывали основы национальной культуры. Время обновления наступило и в Турции, здесь начинал свой отсчет Танзимат, период реформ, изжила себя военно-ленная система, определявшая не только военный строй, но и аграрные отношения в стране. В ноябре 1839 года Мустафа Решид-паша огласил, в присутствии юного султана Абдул Меджида, в парке у дворца Гюльхане (Дом роз) так называемый Гюльханейский хатт-и-шериф, содержавший намеченную программу преобразований. Она предусматривала предоставление всем подданным, независимо от их вероисповедания, гарантии неприкосновенности жизни, чести и имущества, ликвидацию административного произвола, справедливое распределение налогов, отмену ильтизама (откупной системы при их взимании), сокращение срока военной службы до пяти лет. Последовали рескрипты об открытии светских школ, о равных правах мусульман и иноверцев в качестве свидетелей в судах, о создании на местах меджлисов – совещательных собраний при органах власти с представительством в них христиан. Воплотить в жизнь удалось далеко не все из задуманного, и в местах, отдаленных от столицы, султанская власть признавалась, но далеко не везде ощущалась. Не только феодальная знать, но и мусульманская масса вообще отвергала идею равноправия с кяфирами (гяурами). Администрация оказалась не в состоянии справиться со сбором налогов, и система ильтизама, их откупа, была восстановлена. Но все же эпоху Танзимата, и в первую очередь отмену сипахийской системы землевладения, вычеркивать из турецкой истории нельзя. Высокой Порте пришлось в невиданной ранее степени считаться с христианскими народами. Султан Махмуд, путешествуя по Болгарии, выступил с речью, немыслимой в устах его предков: для него все верноподданные равны, он различает мусульман лишь в мечети, христиан – в церкви, иудеев – в синагоге.
В балканских провинциях царила духоподъемная атмосфера. Верхи в Дунайских княжествах жадно приобщались к европейской жизни. В городах воздвигались изящные особняки, из Вены и даже Парижа выписывались кареты и мебель. Театры, газеты, приемы и балы во дворце, дамские салоны. Газеты на полном серьезе печатали объявления: ворник такой-то, стремясь идти в ногу со временем, скинул боярский кафтан и обрядился в немецкую одежду. И тут дамы опережали мужей – выписывать платья, обувь, парфюмерию их Франции вошло в обычай. Медаль имела и оборотную сторону – роскошная жизнь бояр дорого обходилась крестьянам, налоги, подати, сборы росли как на дрожжах.
Первые шаги делало высшее образование. В 1835 году в Яссах открылась Михаэлянская академия с курсами философии, юриспруденции и теологии; в 1840-е годы здесь читали лекции также по минералогии, политэкономии, агрономии, архитектуре, живописи. В 1831 году в Бухаресте приступила к занятиям академия Святого Саввы. Но основная масса молодежи, стремившейся к знаниям, устремлялась в университеты Франции, Германии, Бельгии. Сыграли роль латинизаторские веяния в Молдавии и Валахии, культ Франции. Опора царизма на феодально-консервативное боярство способствовала отчуждению от России нарождавшейся интеллигенции.
В ее среде обозначился водораздел: выпускники франко-бельгийских университетов являлись проводниками либеральных и радикальных взглядов, немецкие поставляли Румынии более консервативно настроенных политиков и деятелей культуры.
На родине уже было где применить силы. Зародилась научная, прежде всего историческая литература, появились журналы «Архива ромыняскэ» и «Магазин историк пентру Дачия» («Исторический журнал для Дакии»). Образ прошлого, напоминание о жарких битвах с османами и прочими завоевателями и угнетателями пробуждало у читателей жажду к борьбе. В 1837 году совсем молодой Михаил Когэлничану издал «Историю Валахии, Молдовы и задунайских влахов», помянув в ней добрым словом Россию за ее подвиги на ниве освобождения молдо-валахов.
Поскольку самоуправствовавшие господари М. Стурдза и А. Д. Гика пользовались поддержкой Петербурга, установившего в княжествах фактически протекторат, все тяготы, падавшие на население, все беды, на него обрушивавшиеся, стали приписываться зловещему влиянию самодержавия. Оппозицию стали именовать Национальной партией, все настойчивее выдвигалось требование избавления зависимости от Порты и царизма. В 1843 году в Бухаресте возникло тайное общество «Фрэцие» («Братство»), его революционно-демократическое крыло во главе с Николае Бэлческу выступало за отмену феодальных привилегий, освобождение крестьян от барщины и наделение их землей за выкуп.
Экономический подъем на феодальной основе не мог быть ни слишком длительным, ни очень масштабным. Земля обрабатывалась примитивным крестьянским инвентарем и, при всем своем плодородии, давала скудные урожаи. Уже в 1840-е годы освоение новых площадей под запашку прекратилось за отсутствием таковых, в 1860-е крестьянство билось уже в тисках малоземелья.
Деревня продолжала жить в узком мирке натурального хозяйства. Не мог похвастаться особым прогрессом и город. Дороги пребывали в запущенном состоянии. Банков не существовало, кредитная система отсутствовала, на рынке имели хождение 70 видов монет, о введении в княжествах своих денег Высокая Порта не желала и слышать. В 1842 году Стамбул и Петербург сместили с валашского престола А. Д. Стурдзу за его излишнюю самостоятельность. Его сменил Георге Бибеску. Вместо прежних похвал в адрес Органических регламентов теперь сыпались проклятия. Осененный ими феодальный строй вступил в полосу кризиса. Возмущение вызывали такие привилегии бояр, как освобождение от налогов и право учреждать предприятия, не платя за патент. Утопичной оказалась надежда на проведение буржуазных по характеру реформ руками феодалов – крупных бояр. Засуха 1847 года обострила народные бедствия до предела. А на пороге стоял грозный 1848 год.
В Сербии Уайт-холл бросил открытый вызов Зимнему дворцу, учредив в 1837 году, ко всеобщему изумлению, консульство в Белграде явно в пику России, которая таким учреждением еще не обзавелась и вела сношения с сербами через консульство в Оршове на австрийской территории. Дотошные исследователи подсчитали, что за первую треть XIX века обитаемую сербами территорию посетили десять англичан, из них шестеро путешествовали по Дунаю и лишь полюбовались живописными берегами. Официальный мотив открытия – необходимость защиты интересов подданных британской короны – звучал фальшиво по причине отсутствия таковых. Как и торговли. Назначенному на должность полковнику Д. Ходжесу вменялось в обязанность заниматься делами «скорее политического, нежели коммерческого свойства». И, главное, внимательно следить за российским стремлением «увеличить политическое влияние своего правительства, будь то в Сербии или в окружающих районах»[490]. Еще откровеннее объяснялся Г. Д. Пальмерстон в письме к послу в Вене сэру Ф. Лему: Сербия должна служить барьером на пути российского продвижения на Балканы и в дальнейшем превратиться в рынок для британских товаров.
Ходжес сразу же столкнулся с трудностями: в Сербии, докладывал он, «все влиятельные лица питают сильнейшую склонность к России». Эти чувства разделяют церковнослужители и молодые офицеры. Надо было найти какую-то точку опоры для осуществления поставленной задачи. Консул сделал ставку на князя Милоша Обреновича, и не ошибся, – тот легко пошел на тесный контакт с британцем. Милош тяготился российской опекой и стремился противопоставить Петербургу другую силу. В Северной столице, в свою очередь, разочаровались в Милоше. Его стремление управлять страной, не отягощая себя законами и необходимостью советоваться с кем-либо, вызывало протесты со стороны поднимавшейся торговой и сельской буржуазии. Оппозиция самовластному князю росла, охватив и многих его соратников по восстанию 1815 года. В Зимнем дворце коварному Милошу не доверяли и сознавали, что в Сербии назрела пора проведения определенных реформ. Отсюда – крен в сторону уставобранителей, в то время как либеральная Англия опиралась на своего рода патриархального деспота.
Во время первой же встречи с Ходжесом князь выразил пожелание отдаться под покровительство «Англии и ее друзей» с целью защиты от «агрессивных» поползновений России. Возникла ситуация, о которой видные английские историки пишут с чувством неловкости: «В Сербии Британия поддерживала автократический режим, а Россия – разновидность конституционализма»[491]. Ретивость Ходжеса вызывала недоумение в среде британских дипломатов. Посол в Вене Ф. Лем предостерегал Пальмерстона: «Полковник Ходжес представляется мне слишком деятельным политиком. Вам лучше призвать его к спокойствию». Лондону следует действовать через Вену, укреплять ее позиции в княжестве в противовес российским. На большее Англия не способна[492].
Но Пам шел напролом. С его санкции Ходжес отправился в Стамбул – побуждать Порту к умеренным уступкам. В 1838 году последовало принятие устава, прозванного в Сербии турецким, предусматривавшим защиту прав человека и собственности, отменявшим кулук (барщину). Совет при князе наделялся значительными полномочиями, он вырабатывал законы, которые не должны были нарушать права «Высокой Порты, под властью которой страна состоит», утверждал решения князя и собирал налоги[493]. Членов совета назначал князь из лиц, известных в стране своею честностью и способностями. Они могли смещаться лишь с султанского согласия. Большинство в нем завоевали уставобранители, что крайне огорчило Ходжеса.
Однако позиции России в княжестве были прочными, одолеть их наскоком не получилось. Посол лорд Д. Понсонби писал главе Форин-офис: «Думаю, меня побьют, ибо Порта не знает, насколько она может рассчитывать на британское правительство и не пожелает оспаривать волю России»[494]. И Пальмерстон забил отбой: «Всем очевидно, что географическое положение Сербии дозволяет Великобритании оказать активную и эффективную помощь его светлости (Милошу –
Жить в Белграде Ходжесу стало неуютно и даже небезопасно. В апреле 1839 года полковник покинул сербскую столицу. Вскоре его примеру последовал Милош, прибавив к своему титулу досадную приставку экс. В 1842 году уставобранители свергли с престола его сына Михаила, трон занял близкий им Александр Карагеоргиевич.
Самое знаменательное событие 1840-х годов – план объединения югославянских земель под эгидой Сербии, известный как «Начертание», И. Гарашанина (1844 год). Автор рассчитывал осуществить этот замысел не путем народного восстания, а с помощью дипломатических акций и войны. Он взял за основу записку чеха Ф. Заха, близкого к польской эмиграции, который возлагал при этом, без каких-либо оснований, особые надежды на поддержку Англии и Франции. Гарашанин придерживался той же ориентации, но все же счел нужным упомянуть в «Начертании» о России и включил в текст следующий абзац: «Сербия ни с кем не могла бы так легко добиться своей цели, как при содействии России. Но это возможно только тогда, когда она (Россия. –
Сербия брала на себя роль лидера в балканском национальном движении.
В Греции существовали три «партии», английская, французская и русская, со сталкивавшимися интересами, много кланов вокруг известных политических деятелей, но социум объединяла ненависть к баварскому правлению, которое после того, как с арены сошло регентство, представлял король Оттон, и стремление смести его абсолютизм и заменить его конституционным правлением. Взрыв произошел в ночь со 2 на 3 (с 14 на 15) сентября 1843 года при самом активном участии в событиях афинского гарнизона. Особенность этой однодневной революции в том, что у нее не было врагов, король – один против всех.
Заговорщики вывели на площадь перед дворцом войска, здесь же собралась огромная толпа народа. Полковник Д. Каллергис передал монарху требование о введении конституции. В три часа утра собрался Государственный совет и сформулировал программу революции: введение конституции, созыв в течение 30 дней Национального собрания, роспуск правительства и образование нового, увольнение с государственной службы всех иностранцев кроме филэллинов – участников революции 1821–1829 годов. Оттон попросил отсрочки, чтобы связаться с посланниками держав и запросить у них совета. Ему было в этом отказано. Но посланники сами явились на площадь. Каллергис, командовавший войсками, окружавшими дворец, отказался пропустить их к Оттону до принятия им требований Государственного совета. Дипломаты разъехались.
Оказавшись в безвыходном положении, Оттон подписал требуемые документы. Толпа перед дворцом, в самом угрожающем настроении, не расходилась. Лидеры восстания потребовали у короля выразить благодарность войскам и народу за выступление, состоявшееся, по их словам, с целью поддержания порядка и избежания кровопролития. Король еще раз попросил разрешения встретиться с посланниками и на этот раз получил его. Те прибыли во дворец. Их совещание, по замечанию российского представителя Г. А. Катакази, происходило под аккомпанемент «угрожающих криков черни». Поступали сообщения, что офицеры больше не в состоянии сдерживать народ и войска. Королева Амалия слала супругу записки с просьбой пойти на уступки. Посланники единодушно посоветовали Оттону подписать предъявленные ему требования, что тот и сделал, после чего появился на балконе дворца в окружении дипломатов. Присутствовал и глава нового правительства А. Метаксас. Ни одна рука не поднялась, ни один голос не прозвучал в поддержку монарха.
Г. А. Катакази дорого обошлось его «участие» в перевороте.
Все правительства, кроме российского и прусского, одобрили поведение своих представителей. Прусский король пожурил своего посланника, Николай обрушил на Катакази свой гнев, назвал его поступок низостью – тому следовало умереть с честью, защищая Отгона, – и собрался прогнать его со службы. Нессельроде удалось смягчить царя, и тот ограничился отзывом несчастного из Афин. Успокоившись, Николай решил продолжать сотрудничество с двумя другими покровителями Эллады – Великобританией и Францией. Афинам предписали выплачивать долги и забыть о расширении границ королевства. В добром согласии протекторы рекомендовали новому греческому кабинету при выработке конституции руководствоваться монархическим принципом и не забывать о введении имущественного ценза для избирателей при выборах в парламент.
Четыре месяца, до марта 1844 годы, шло обсуждение проекта конституции. Она провозгласила равенство всех греков перед законом, их право занимать должности, свободу печати. Законодательная власть вручалась королю, палате депутатов и сенату, члены которого назначались монархом пожизненно, исполнительную власть осуществлял монарх с помощью министров, им назначаемых. Король же являлся верховным главнокомандующим, он имел право заключать международные договоры и распускать палату депутатов. Православие объявлялось государственной религией страны, в этой вере надлежало воспитывать наследника престола (которого не появилось).
Конституция не поднимала вопроса о территориальном расширении королевства, в котором проживали далеко не все греки, и тут под нее немедленно начался подкоп. В начале 1844 года известный политический деятель И. Колетис произнес речь, сформулировав в ней великую (мегали) идею. Суть его выступления сводилась к следующему: королевство – это не Греция, а ее часть, причем самая малая и самая бедная. Греки обитают в Янине и Салониках, в Константинополе и Трапезунде, на островах Крит и Сорос, в любой стране их истории или обитания их расы. Существуют два великих центра эллинизма – Афины и Константинополь. Афины – всего лишь главный город королевства; Константинополь – это великая столица, Город, Полис, притяжение и надежда всех эллинов[497]. Мегали идея не ограничивалась присоединением к королевству окружающих его и населенных греками земель, а предусматривала возрождение Византийской империи с вхождением в нее территорий со смешанным составом жителей, включая и те, где уже давно и прочно осели другие народы. Она, потенциально, содержала большой великодержавный замах, что в полной мере проявилось в XX веке.
Болгария причиняла российскому ведомству иностранных дел меньше хлопот, чем ее беспокойные соседи. Страна залечивала раны, причиненные войной. Прусский офицер Г. Мольтке, будущий знаменитый фельдмаршал и победитель Франции в 1870 году, служивший одно время советником при турецкой армии, сравнивал пространство к югу от Дуная до Балканского хребта с пустынею: треть деревень, означенных на карте, исчезла с лица земли. А к концу 1830-х годов рачительный крестьянский труд привел к тому, что урожай зерна, по некоторым данным, возрос вдесятеро, а его вывоз в 1840–1848 годы увеличился в пять раз[498]. После краха военно-ленной системы в деревнях укрепилась прослойка середняцких и зажиточных хозяйств. Ее представители, случалось, прорывались в среду торговой и даже промышленной буржуазии, но связей с селом не порывали. Наплыв жителей оттуда в города, где прежде мусульманское население часто преобладало, приводило к их «оболгариванию». Процесс национального возрождения проявился прежде всего в школьном деле, шло вытеснение греческого языка из преподавания. Росло недовольство отсутствием национальной церкви, болгарские епархии входили в подчинение Константинопольской патриархии, служба в храмах велась на непонятном прихожанам греческом языке. В 1840 году обозначилась проблема, после Крымской войны превратившаяся в главную во всей политической и духовной жизни, – требование самостоятельной автокефальной церкви с проповедью на родном языке. В этом году султану поступила просьба о низложении Тырновского митрополита-грека и замене его болгарином. Служба на греческом языке стала восприниматься как духовное засилье, горше турецкого, ибо османы в душу народную не лезли и на его культуру не посягали. Одновременно шло вытеснение греческого языка из преподавания в школах.
Российская дипломатия традиционно рассматривала Константинопольскую патриархию как оплот своего влияния и не сразу осознала всю глубину и значимость завязавшегося болгаро-греческого конфликта, превратившегося со стороны болгар в национальную борьбу, ибо освобождение политическое немыслимо без освобождения духовного. Первоначально благосклонное к патриархии отношение с российской стороны начало меняться. Консул в Адрианополе Г. В. Ващенко констатировал в своих донесениях, что греческое духовенство пренебрегает интересами болгар, посланник в Константинополе В. П. Титов заговорил о гонениях в отношении болгарского населения.
Реагировал на ситуацию и петербургский кабинет. Решено было способствовать просвещению в Болгарии, подготавливая в России кадры учителей. Начиная с 1840 года в гимназиях, семинариях, а вскоре и в университетах стали учреждаться стипендии для болгар, сначала в Херсоне и Одессе, а затем в Киеве, Москве и Петербурге. Некоторые стипендиаты в будущем стали заметными фигурами национально-освободительного движения. Одновременно производилось финансирование училищ на земле Болгарии, сюда поступала из России литература не только духовная, но и художественная и учебная.
Революция 1848 года за Дунай, в географическую зону Балкан, не прорвалась, не существовало для этого необходимых предпосылок, отсутствовало развитое третье сословие, заинтересованное в сокрушении феодальных основ общества. Задачей задач являлось свержение где власти, где влияния Высокой Порты, что требовало сплочения общества, а не его раскола в результате классовой борьбы. На первый план выступала созидательная деятельность, обустройство национальных государств. Отсюда – специфика воздействия революции на Балканы. Она вдохновляла и воодушевляла отважных, но на достижение своих целей, а не тех, что стояли перед революционерами на Западе, не на борьбу против своих же соотечественников. Правда, в Греции у студентов и среди офицеров пробудились республиканские настроения. Отдельные выступления были быстро подавлены. Гораздо более серьезный размах отличал движение на Ионических островах, находившихся под господством Великобритании, проходившее под знаменем энозиса, воссоединения с матерью Грецией. На острове Кефалиния в сентябре 1848 года вспыхнуло восстание с целью захвата власти, образования временного правительства, облегчения жизни беднейшего населения, в первую очередь крестьян, для чего им простили долги. Оно было подавлено силой, правда, англичане выпустили захваченных повстанцев на свободу. Островитяне вновь поднялись в августе 1849 года. На этот раз британские власти с мятежниками не церемонились, 30 человек были повешены, несколько сотен выпороты плетьми; экзекуцию, для устрашения прочих, произвели публично. Королевство Греция тогда по всем параметрам уступала Ионическим островам – по благосостоянию жителей, уровню образования, развитию науки (на островах имелась даже Ионическая академия), распространению периодической печати. Здесь существовала конституция, действовал сенат, созывалось законодательное собрание. Вести о революции зажигали сердца, но вспыхнуло и развивалось восстание по своему сценарию, а не в подражание тому, что творилось за морями.
Сербы делились тогда на «австрийских» и «турецких». Первые проживали в основном во входившем в состав владений Габсбургов Венгерском королевстве, одним из ярких очагов революции 1848–1849 годов. Однако мадьяры вели себя неласково в отношении своих сербских, да и румынских соотечественников, отказывая им в предоставлении национальных прав. И те, и другие встретили больший отклик своим пожеланиям со стороны императорских властей и оказались в развернувшемся противостоянии на их стороне. В 1849 году, не без хлопот со стороны российской дипломатии, населенная сербами Воеводина была провозглашена автономной территориальной единицей (Воеводство Сербии и Тимишский Банат). Революционная Венгрия в этом сербам отказывала; по словам Л. Кошута, «не может быть Сербского воеводства, Сербского провинциального собрания, ибо в Венгрии нет Сербии»[499].
В самом Сербском княжестве весть о революции в Париже, Вене и Пеште встретила восторженный отклик. Очевидцы, в том числе дипломаты, сообщали: «Лицеисты не учатся и всюду кричат: «Ура! Ура! Ура! Да здравствует свобода и независимость Сербии!» Демонстранты возглашали на улицах: «Восстаньте, сербы! Восстаньте с оружием!» Пришло время вернуть то, что было утрачено в битве на Косовом поле в 1389 году[500]. Движение имело ярковыраженный антиосманский характер. Планы объединения (и не только сербских земель) вокруг княжества множились, в числе возможных приобретений значились, в разных вариантах, Босния, Герцеговина, Славония, Хорватия, Болгария, Черногория. Фактически речь шла об образовании Югославии с династией Карагеоргиевичей во главе[501]. Дальше составления планов дело не пошло. Сам князь Александр и его правительство держались пассивно, уповая, безо всяких на то оснований, на поддержку со стороны Франции. Что касается Венгрии, то Белград способствовал борьбе местных сербов против революционного правительства на стороне императора. В итоге довольными остались дворы и Вены, и Петербурга. Николай I наградил Александра Карагеоргиевича орденом Белого орла, не осталось без наград и его окружение – за то, что сумело оградить княжество от революционных потрясений и приняло участие в судьбе австрийских славян. Не обошла их своим вниманием и Вена. И. Гарашанин отказался принять австрийский орден – он на службе у Габсбургов не состоит. Подражателей у него не нашлось.
Молдавия и Валахия стали восточным рубежом революции 1848 года, и на то повлияли теплые чувства к «латинской сестре», Франции, ее окружали ореолом светоча просвещения, сокровищницы гражданских свобод, среди образованной молодежи распространился ее культ. Почти 20 лет минули со дня подписания Адрианопольского мира. Быстрое экономическое развитие и культурный подъем сочетались в княжествах с административным, судебным и полицейским произволом правящих режимов. Самодержавие опиралось на консервативное боярство, этот произвол осуществлявшее. Оппозиция стала именоваться Национальной партией и рассматривала Россию как гаранта существовавших злоупотреблений, на нее с Высокой Порты было перенесено острие критики. Официальная Россия с ее самодержавным строем, сохранением крепостничества, отсутствием конституционных прав, жандармской слежкой за населением ничего не могла противопоставить ценностям Запада. Туда же шел экспортный поток. Царская держава с ее зерновым по преимуществу направлением сельского хозяйства представлялась не рынком, а конкурентом. Просветитель А. Руссо отмечал: «За шестнадцать лет, с 1835 по 1851 г., Молдавия прожила больше, чем за предшествовавшие пятьсот лет своей жизни»[502]. Но если предки ориентировались на Восток, то взоры потомков устремились к Западу.
Все сказанное относится лишь к узкой социально активной части общества. Крестьянство, его громадное большинство, неграмотное и поглощенное заботой о хлебе насущном, столь высокими материями не занималось. В его среде рос протест в связи с растущим малоземельем и недовольство боярским произволом.
Февральское 1848 года восстание в Париже немалочисленная румынская колония во Франции, состоявшая в основном из студентов, приняла близко к сердцу. Их делегация нанесла визит поэту А. Ламартину, занявшему пост министра иностранных дел в революционном правительстве. Тот принял румын приветливо, пожелал им успехов в свержении существовавшего строя, но воздержался от принятия каких-либо обязательств, он с ними душой и сердцем. В беседе с российским послом Н. Д. Киселевым Ламартин держался иначе: Франция заинтересована в добрых отношениях с Петербургом и не собирается помогать мятежникам, в том числе румынским.
Молодые энтузиасты из княжеств, посетившие поэта-министра, не обратили внимания на сдержанность его ответа, в котором пылкость тона сочеталась с полным отсутствием чего-либо конкретного в смысле обещания поддержки. В эмигрантской среде даже возникли разногласия: одни считали нужным выступать немедленно, другие советовали подождать, пока помощь со стороны латинской сестры не обрисуется реально.
А события шли своим чередом. В Молдавии ситуация сложилась тяжелая и взрывоопасная. В 1847 году на страну обрушилось двойное бедствие: засуха, выжегшая поля, и нашествие саранчи, пожравшей то, что на них уцелело. Не прекращались выступления крестьян против помещичьего гнета, торговцы протестовали против боярских привилегий, мелкие и средние бояре, отстраненные от власти, – против самоуправства нескольких семейных кланов, «великие бояре» – против камарильи князя Михаила Стурдзы.
27 марта (9 апреля) 1848 года в ясской гостинице «Петербург» состоялось собрание с участием тысячи представителей разных сословий, включая ремесленников. После бурных прений оно избрало комитет, вручивший господарю «Петицию-прокламацию». Она содержала призыв неукоснительно соблюдать Органический регламент, иными словами – законы, беззастенчиво попираемые властями. В ней говорилось о гарантиях неприкосновенности личности, об отмене телесных наказаний и цензуры, преобразовании школы, введении принципа ответственности правительства, освобождении политзаключенных, образовании национальной гвардии. В самой общей форме упоминалось об улучшении участи крестьян; об отмене барщины – ни слова[503]. Это была программа реформ компромиссного характера, отражавшая состав собравшихся, придерживавшихся разных взглядов. Представителей промышленной буржуазии среди них не было по причине отсутствия таковой в княжестве.
Господарь Михаил Стурдза с перепугу принял 33 из 35 пунктов «Петиции-прокламации», но быстро опомнился и приступил к расправам – подавил очаг сопротивления в виде баррикады в Яссах, арестовал не успевших бежать «смутьянов» и объявил «возлюбленным подданным», что «недостойные люди с мятежным складом» утихомирены и порядок восстановлен[504]. Он грешил против истины – в селах волнения не прекращались, участились случаи отказа выходить на барщину, появились брошюры с требованием проведения реформ. Стурдза обратился к Николаю I с просьбой о вводе в княжество царских войск.
Россия вовсе не отвечала тому образу агрессивного абсолютизма, который приписывали ей за рубежом. В 1848 году ее постигли бедствия почти апокалиптические – засуха, неурожай, эпидемия холеры, нашествие саранчи. Сушь способствовала распространению пожаров, многие города и тысячи сел погорели. В казне – пустота, «не знаю, право, как вывернуться к смете, теперь уже не досчитывается более десяти миллионов! Ужасно. Надо беречь каждую копейку, везде обрезывать, где только можно», – жаловался государь в письме к И. Ф. Паскевичу[505]. В плане международном – полнейшее одиночество, друзья-союзники, король Пруссии и кайзер Австрии, еле держались на тронах под натиском «верноподданных». Пускаться в карательный поход по зарубежью представлялось дикой авантюрой. Было решено «оставаться в оборонительном, почти кордонном состоянии, обращая самое бдительное внимание на собственный край, дабы все попытки дома укрощать в самом начале», и разработать план защиты от революции на рубежах реки Вислы. К. В. Нессельроде инструктировал посла в Париже: «Россия желает мира в Европе. Она не намерена вмешиваться во внутренние дела Франции»[506]. Но при этом было наделано столько шума, обрушены такие громы и молнии на бунтовщиков, что Европа уверовала – самодержец собирается конно, людно и оружно на них двинуться.
Император Николай не спешил откликнуться на призыв князя М. Стурдзы о вводе войск в Молдавию, он не хотел бросать тень на свой имидж покровителя и защитника православных. Но дальше произошло нечто, с точки зрения здравого смысла необъяснимое: войска переправились через реку Прут, не имея на то царского приказа, а по вызову генерал-майора А. О. Дюгамеля, российского комиссара в княжествах, которому за каждым углом мерещилась революция. В довершение всего командовавший ими генерал Герценцвейг, решив, что он нарушил волю императора, пустил пулю в лоб. Его отряд получил приказ возвращаться в Бессарабию. Но из Валахии и из Трансильвании поступили сообщения о событиях гораздо более серьезных, чем молдавские, и войска с места не двинулись.
9 (21) июня в селении Ислаз на западе валашского княжества просветитель и журналист И. Элиаде-Рэдулеску зачитал перед собравшимися крестьянами и ротой выстроившихся солдат составленную обществом «Фрэцие» прокламацию, содержавшую программу преобразований: административная и законодательная независимость княжества (то есть его автономия), равенство граждан перед законом, свобода слова, собраний и печати, образование национальной гвардии, бесплатное обучение детей до 12 лет, проведение «прямых, свободных и широких выборов» в Учредительное собрание, избрание господаря на пять лет (что, по сути дела, превращало его в президента), отмена барщины и наделение крестьян землей за выкуп. Несмотря на некоторые умолчания (о размере крестьянских наделов и условиях их приобретения, об избирательном цензе), прокламация являлась выдающимся документом буржуазно-демократического содержания.
11 (23) июня набатный колокол прозвучал в Бухаресте. Несметная толпа горожан и крестьян соседних сел двинулась ко дворцу. Ни войска, ни полиция не оказывали сопротивления. Господарь Георге Бибеску, сидя в окружении членов революционного комитета, подписал Ислазскую прокламацию, превратившуюся в конституцию Валахии. Видный радикал К. Росетти предавался ликованию: «Бояре, священники, ремесленники – все обнимаются, кричат и плачут от радости»[507]. Он заблуждался: ликовали далеко не все, а если плакали, то не от радости, а от горя. Князь Г. Бибеску, поразмыслив, удалился в «изгнание» в соседнюю Австрию, лишив революцию полезного легального прикрытия, а бояре, утерев слезы, учинили два заговора, быстро подавленные, – солдаты отказались стрелять в народ.
Митрополит Неофит, назначенный главой правительства, саботировал осуществление Ислазской программы.
28 июня (10 июля) по столице распространились слухи о готовящемся вторжении царских войск, панические и лживые. Николай I введенный в Молдавию 5-й корпус двигать дальше не собирался: «Укротив мятеж в Молдавии, я хочу воротить войска свои и ни в коем случае не переходить через Серети и вступать в Валахию», – делился он своими мыслями с И. Ф. Паскевичем[508]. Но у страха глаза велики, членов правительства как ветром сдуло из Бухареста, они поспешили укрыться в Карпатских горах, что произвело большое впечатление в Петербурге, – у этих господ, решили в Зимнем дворце, нет ни корней, ни опоры в народе, «дух мятежа в массы не проник», сопротивления ожидать нечего[509].
Номинальный глава правительства митрополит Неофит остался в Бухаресте. Он известил изумленных жителей в расклеенных по улицам объявлениях о бегстве «мятежников» и восстановлении в городе порядка.
Пристыженные министры вернулись в свои департаменты и приступили к делам. Произошла отмена боярских званий, смертной казни и телесных наказаний, евреям и прочим «иноверцам» предоставили гражданские права, освободили от крепостной зависимости цыган, отменили цензуру, провозгласили свободу слова и приступили к созданию добровольческого корпуса нерегулярных войск под командованием Г. Магеру Специальные комиссии занялись подготовкой реформ в сфере просвещения, финансов, администрации, налогообложения, торговли, судоустройства, промышленности и сельского хозяйства.
Нависали дела внешние. В печати широко обсуждался вопрос об объединении Молдавии и Валахии, создании Румынского государства, способного постоять за себя и открыть дорогу прогрессивному развитию. Однако правительство, чтобы ни навлечь на себя гнев Высокой Порты, отказалось от его официальной поддержки. Оно отправило в Стамбул причитающуюся дань, с чем не спешил господарь Г. Бибеску Заверения в лояльности самому деспотическому режиму в Европе не способствовали укреплению авторитета правительства внутри страны и у прогрессивной общественности за ее рубежами. Но валашские руководители не теряли надежды столкнуть лбами два двора, сюзеренный и покровительствующий, рассчитывая сыграть на имевшихся между ними противоречиях. Огонь их критики обратился исключительно против самодержавия, ему одному приписывалось авторство всех бед и лишений.
Антагонизм интересов между двумя дворами действительно существовал. Царю не хотелось бросать тень на свою репутацию покровителя православных, и он был готов предоставить султану сомнительную честь подавления румынских мятежников. В Стамбуле опасались прочного утверждения российского влияния в княжествах и были не прочь слегка поиграть с валашскими смутьянами, используя их для подрыва позиций соперника в регионе. Турецкий комиссар Сулейман-паша до поры до времени вел себя вежливо и предупредительно, присматривался и прислушивался.
Но, зрело поразмыслив, турки пришли к выводу, что валашское освободительное движение рано или поздно неминуемо обратится против османского сюзеренитета, и поэтому самодержавию следует не препятствовать, а сотрудничать с ним. «Меня сейчас больше испугал бы уход русских войск из княжеств, чем их присутствие», – признавался реформатор Мустафа Решид-паша[510], занимавший пост великого везира.
Преобразования в Валахии намертво застряли при решении аграрного вопроса. Правительство приступило к уговорам, обратилось к «братьям-помещикам» с просьбой пойти на уступки, а к «братьям-крестьянам» с призывом – еще три месяца, до конца сельскохозяйственного сезона, отбывать барщину. Соответствующая комиссия собралась на заседание лишь в августе. Помещики стеной встали на защиту своих земель и прав, не удалось даже сдвинуться с места, не то что решить вопрос вопросов. Деревня после этого потеряла к революции интерес.
К тому времени Сулейман-паша сменил ласку на таску. 19 (31) июля он переправил 20-тысячный отряд войск на левый берег Дуная, не обратив внимания на робкий протест валашского правительства, а чтобы неповадно было протестовать, распустил его. Затем он урезал текст конституции, изъяв из него между прочими и статью о наделении крестьян землей. Ампутированный документ он отправил в Стамбул, где его положили под сукно. По просьбе не примирившегося с революцией боярства Сулейман, как человек слишком мягкотелый, был отозван Портой из княжеств и заменен решительным Фуадом-пашой. Публичное сожжение в Бухаресте текста Органического регламента и местнической книги боярства на турок впечатления не произвело. 13 (25) сентября османские войска подошли к Бухаресту, толпа, собравшаяся у заставы, была смята, кавалеристы прорвались через нее, раздавая удары саблями, и не только плашмя, направо и налево. Оказавшая сопротивление рота вооруженных пожарных полегла почти поголовно.
Заняв город, Фуад информировал митрополита (иных властей он не признавал), что прибыл как «посланец мира» для восстановления порядка. В обращении к «валахам всех классов» он указывал, что его величество султан «вместе со всей Европой борется с революцией, порожденной духом коммунизма». Падишах, по заверению его посланца, заботливо опекал интересы России[511].
В Петербурге, однако, сочли, что о своих интересах надлежит позаботиться самим, тем более что, как писал К. В. Нессельроде, «турецкие войска сохраняют традиционные нравы и предаются самым разнузданным эксцессам, когда их используют против христианских народов», и это грозит погрузить княжества в слезы, печаль и нищету» и понудить жителей выступить «как один человек с оружием в руках против ненавистного нашествия»[512]. 15 (27) сентября российские войска вступили в Валахию. Турки приняли их с видом покорности судьбе. Карательных функций им осуществлять не пришлось, никто не оказывал сопротивления. В лагерь нерегулярных сил под командованием Г. Магеру на Карпатах явился посланец от британского консула и уговорил их разойтись. А. О. Дюгамель пригласил к себе группу армейских офицеров и укорял их за содействие мятежникам. Войска перешли на сторону порядка. «Новая республика, – делился впечатлениями офицер из армии И. Ф. Паскевича, – составленная из самого малого числа заговорщиков, без всякого участия народа, уступила нам честь и место без боя. Прежний порядок был водворен без усилий»[513].
В 1849 году соперники, самодержавие и Высокая Порта, заключили Балто-Лиманскую конвенцию, восстановившую в Дунайских княжествах действие Органических регламентов и заменившую избрание господарей боярским собранием назначением их султаном при согласии российского двора на кандидатуру.
Нельзя, однако, сказать, что все вернулось на круги своя. Незавершенная революция 1848 года оставила глубокий след в истории Румынии. В ходе и после нее появились программные документы – Ислазская прокламация, составленный молдавскими эмигрантами в Трансильвании манифест под названием «Наши принципы для преобразования родины» и опубликованная в Черновцах брошюра М. Когэлничану «Пожелания национальной партии в Молдове». Они, по сути дела, содержали концепцию дальнейшего развития княжеств. При всей скромности, революция 1848 года явилась вершиной социальной программы тогдашних верхов. Затем проследовал отказ от революционного замаха. Ликвидация феодальных отношений мыслилась не в ходе переворота, а путем их изжития с помощью реформ. Румынская буржуазия была связана с боярством происхождением и материальными интересами, одни ее представители торговали продуктами сельского хозяйства, другие их перерабатывали, при этом и те, и другие стремились не к уничтожению помещичьего сословия, а к сотрудничеству с ним. Остававшийся в одиночестве революционный демократ Н. Бэлческу проклинал соратников молодости за их отступничество и углубился в исторические исследования.
Громадную популярность и соответствующую поддержку в обществе приобрел лозунг объединения княжеств и создания сравнительно крупного румынского государства, способного дать отпор попыткам подчинения со стороны Высокой Порты и упрочении влияния в нем самодержавия, а также расширить перспективы прогрессивного развития. Борьба за унию Молдавии и Валахии должна была сплотить население в национальном порыве, в то время как революция раскалывала общество и противопоставляла один класс другому. А в будущем – наследственная монархия, конституционно-парламентская система управления. И главная предпосылка движения вперед, квинтэссенция всего, возглашал Михаил Когэлничану, – объединение княжеств.
Глава VII
Крымская война
Крымская война – единственное общеевропейское столкновение с участием России, Великобритании, Турции, Франции и Сардинии, а в дипломатическом плане и Австрии, за столетие, отделяющее наполеоновские войны от Первой мировой. Еще за два-три года до нее мало кто подозревал, что она разразится. Соотношение сил на Балканах и Ближнем Востоке менялось в пользу Англии и Франции, отсюда – сетования Николая I на их всемогущество в Османской империи. Ни к одному из будущих противников самодержавие территориальных претензий, из-за которых обычно происходили столкновения, не предъявляло, никому и в голову не приходило, что у него существуют какие-то противоречия с маленьким Сардинским королевством, но и оно записалось во враги.
В англоязычной историографии война, с британской точки зрения, наделяется самыми нелестными эпитетами (с которыми автор сих строк совершенно согласен), она именуется: «самой ненужной в современной Европе», «заслуживающей сожаления глупостью», бесполезной, бессмысленной и бесславной, порожденной тщеславием и провальной[514]. Ее результаты не выдержали испытания временем и, усилиями российской дипломатии, рухнули через 15 лет. Так стоило ли незваным пришельцам в Крым проливать потоки своей и чужой крови?
Еще в 1852 году все выглядело так, что «большая игра европейской политики», противоборство кита (или акулы), то бишь Англии, и слона (или волка, почему-то не медведя), то бишь России, могла продолжаться бесконечно долго на дипломатическом уровне, ибо действовали они в разных стихиях и схватиться намертво не могли. Но вмешался французский фактор. Все изменилось с водворением на троне императора Шарля Луи Наполеона Бонапарта, племянника великого Наполеона. Никаких заслуг, ни военных, ни гражданских, за ним не значилось, но магия имени действовала, галльские сердца трепетали. Он с разгромным счетом одолел своих соперников при выборе президента Французской республики в декабре 1848 года (за него – 5,5 миллиона голосов, за генерала А. Э. Кавеньяка – 1,5 миллиона, за кумира румынских унионистов А. Ламартина – 17 тысяч).
Честолюбцу оставалось похоронить республику, которую он возглавил. Он «не сработался» с Национальным собранием, которое будто бы мешало ему насадить в стране мир и порядок. Оппозиция была подавлена артиллерийским огнем, сотни убитых, тысячи раненых, и состоялось провозглашение его пожизненным президентом. Но и этого ему было мало. Грезилась императорская корона. 2 декабря 1852 года Шарль Луи Бонапарт «избрался» императором под именем Наполеона III. Предстояло осенить Францию славою, и не существовало для этого более эффектного и, как представлялось, достижимого способа, чем реванш за разгром великой армии Наполеона I в 1812 году, то есть война с Россией. Союзник в лице Великобритании сам в руки шел. Правда, Европа в качестве плацдарма взаимодействия не годилась: Англия, как и Россия, стояла на страже Венской системы договоров, которую Наполеон стремился изменить в свою пользу. Иное дело – Ближний Восток. Уже три десятилетия здесь шло противоборство России и Британии, в последние годы – успешное для владычицы морей, но все же изматывающе долгое и без видимых шансов на конечный успех. Союз с Францией сулил появление на арене ее прославленной пехоты и возможность перехода от осады к штурму российских позиций.
На пути к сотрудничеству предстояло преодолеть некоторые шероховатости. Луи Наполеон прожил в Лондоне несколько лет после своего «побега» из крепости Хам, где он пребывал в «заточении» в номере из двух комнат со вполне приличной библиотекой. Берем это слово в кавычки, потому что он удалился из узилища средь бела дня, размеренным шагом, правда, переодевшись рабочим и сбрив эспаньолку. Так его стерегли.
В Англии он приобрел репутацию авантюриста, мота, игрока и ловеласа. При церемонном дворе королевы Виктории к нему относились с легким презрением, принца супруга Альберта особенно покоробил факт присвоения новой властью во Франции имущества свергнутой Орлеанской династии.
Но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. Наполеон набивался в союзники, замаячила перспектива выдворения самодержавия с Балкан, его житейские грешки стали забываться, у него начали обнаруживать черты государственного деятеля. Оставалось изыскать повод для раздувания конфликта. Французы извлекли из архива и сдули пыль с султанского фермана 1740 года, предоставлявшего католическому духовенству заботу о почитаемых храмах в Святой земле (и возможность службы в них). Николай I оказался в затруднительном положении – хорош покровитель православных, смиряющийся с вытеснением их духовенства из Святых мест! Нужно ли более убедительное доказательство его бессилия?
И завязался спор о Святых местах, переросший в войну.
28 февраля 1853 года в Стамбул прибыл с чрезвычайной миссией для улаживания конфликта князь A. C. Меншиков. Такие авторитетные фигуры, как А. Ф. Орлов и П. Д. Киселев, отклонили предложенную им честь, и царский выбор остановился на дилетанте от дипломатии. Его посольство заслужило громкую славу как пример неуклюжести и некомпетентности в переговорах, при этом, однако, в западной историографии за неприглядным фасадом скрывается суть дела. Содержание привезенного им проекта договора с Турцией приводится в ней, как правило, в авторском изложении, что позволяет трактовать выдвинутые российской стороной требования как претензию на установление в Юго-Восточной Европе господства самодержавия: «С помощью договора царь… лишал султана какого-либо подобия власти над более чем 14 миллионами его подданных![515].
Следует все же обратиться к оригинальным текстам. В первом и наиболее радикальном их варианте говорилось: «Блистательная Порта обязуется перед Российским императорским двором сохранять и уважать права греческой православной церкви в Святых местах Иерусалима и его окрестностей». Что касается Балкан, то повторялись формулировки Кючук-Кайнарджийского договора 1774 года: «Министры Российского императорского двора, как и в прошлом, будут вправе делать представления в пользу церквей Константинополя и других мест, а также в пользу клира, и эти представления будут рассматриваться, как исходящие от соседней и искренне дружественной державы»[516]. Обязательства Высокой Порты сводились к выслушиванию преподаваемых ей посланниками советов, ибо нигде не говорилось о принятии этих советов и тем более – о подчинении выдвигаемым Россией требованиям.
Ф. И. Бруннов как-то заметил, что российско-турецкие отношения определялись не содержанием бумаг с высокими подписями и сургучными печатями, а реальным соотношением сил. Добрые советы российских посланников звучали особенно убедительно, когда за ними виднелся лес штыков. А в иных случаях… На страницах нашей книги рассказано, что понадобилось 15 лет переговоров и еще одна Русско-турецкая война, чтобы добиться осуществления условий Бухарестского мира 1812 года[517]. А ведь на дворе стоял 1853 год, и российское влияние в Стамбуле скатилось почти что к нулю.
Первоначальная «оскорбительная наглость Меншикова», как характеризует его поведение A. C. Трубецкой, быстро с него слетела. Начались уступки, исчезло упоминание о каких-либо обязательствах, в его демаршах говорилось о сохранении, на основе строгого статус-кво, прав и привилегий православного духовенства. Но великий везир Мустафа Решид-паша, с подсказки британского посла Ч. Стрэтфорд-Каннинга, получившего к тому времени титул лорда Редклиффа, усматривал в российских формулировках недопустимое вмешательство в турецкие внутренние дела[518].
Меншиков приободрился было, достигнув со своим французским партнером, при содействии Стрэтфорда, согласия о службе православного и католического духовенства в почитаемых храмах: «Дело о Святых местах соглашено между французским послом, Портою и мною… Окончательному соглашению сему много способствовал лорд Редклифф. Но это его доброжелательство миновалось»[519]. Султан оформил достигнутую договоренность своим ферманом, «вопрос о куполах, входах, звездах, ключах и привратниках, – писала А. Е. Мэнж, – был урегулирован к удовлетворению России»[520].
Предметом забот Стрэтфорда являлась не церковная служба, а нечто другое. По словам Д. Голдфрэнка, «его не слишком скрываемой целью являлся подкоп под Кючук-Кайнарджийский и Адрианопольский договоры и установление де-факто европейского протектората над всеми оттоманскими христианами». Или, в ином варианте: «Посол ее величества усмотрел свой шанс – сокрушить договора Кючук-Кайнарджийский и Адрианопольский»[521]. С помощью дипломатических маневров Россию собирались лишить положения, достигнутого в итоге кровопролитных войн и блистательных побед. Посол делился своими планами с Форин-офис: он и представитель Франции Е. де Лакур «должны сформулировать ответ, который турецким министрам следует дать российскому послу с тем, чтобы превратить вопрос из русского в европейский»[522].
Поскольку Россия в концерте держав по всем балканским и ближневосточным делам пребывала в одиночестве, формула означала вытеснение самодержавия из региона и возобладание в нем Великобритании.
Тон демаршей Меншикова изменился, в них зазвучали просительные нотки. Императорское правительство, обращался он к Ч. Стрэтфорду, «будучи чуждо претензиям на преобладание в чем-либо», «требует сохранить то, что существовало аб антико». А тот, ради придания убедительности версии насчет хищных устремлений царизма, пошел на прямую фальсификацию. Вместо слов о праве российских посланников «делать представления» перед Высокой Портой в английском переводе было записано: «давать распоряжения», и в таком искаженном виде российская позиция была представлена в Палате общин[523]. Порта со смирением следовала всем «советам» лорда, его биограф именует оные «инструкциями», Меншикову оставалось проклинать «тиранический нрав» «великого элчи».
6 мая генерал представил последний вариант возможной договоренности. Россия фигурировала в нем в следующем контексте: падишах «соизволил оценить и серьезно принять во внимание переданные через российского посла откровенные и искренние представления в пользу восточной православной церкви»[524]. Формулу сочли посягательством на суверенитет Османской империи и отклонили. По свидетельству Д. Голдфрэнка, еще в начале XX века «ведущий французский ученый счел турецкую оппозицию глупой, а в наши дни видный американский историк нашел, что «трудно», а другой – что «невозможно» обнаружить в ней какую-либо «угрозу независимости и суверенитету султана»[525]. Недаром, однако, говорится: кто ищет, тот обрящет.
8 (21) мая Меншиков со свитой и сотрудниками миссии покинул ставший негостеприимным Константинополь. Канцлер К. В. Нессельроде предавался заклинаниям: Россия лишь хочет, чтобы ее единоверцы «сохранили то, чем обладают», «может ли столь умеренная, столь справедливая претензия, не затрагивающая прямых интересов ни одного иностранного государства, повести за собою разрыв? Я в это никогда не поверю. Для этого здравый смысл должен покинуть землю»[526]. Его никто не слушал.
Международная обстановка сложилась хуже некуда. Режим Второй империи во Франции, располагавший многочисленной пехотой, единственно способной бросить вызов российской армии, ломился в британскую дверь. Австрийский кайзер Франц Иосиф готовился ответить черной неблагодарностью царю за помощь в подавлении Венгерской революции в 1849 году. В доверительном письме матери эрцгерцогине Софии он делился своими намерениями: «Наше будущее – на Востоке, и мы загоним мощь и влияние России в те пределы, за которые она вышла по причине слабости и разброда в нашем лагере. Мы доведем русскую политику до краха. Конечно, нехорошо выступать против старых друзей, но в политике нельзя иначе. Наш естественный противник на Востоке – Россия»[527]. Континентальные либералы недобрым словом вспоминали подвиги Николая в борьбе с гидрой революции в Венгрии, Молдавии и Валахии. А тот пребывал в стране грез, и британцы ушам своим не верили, внимая его заверениям: «Вы должны понять, что когда я говорю о России, я говорю и об Австрии. Наши интересы в отношении Турции совершенно идентичны»[528]. А из Вены в Лондон поступала совсем иная информация. Канцлер К. Ф. Буоль отмежевывался от России и выступал за коллективное решение восточного вопроса. Позднее, спустившись с небес на землю, царь разразился бранью по адресу австрийца: «Он что, рехнулся?», «Каналья!!!», «Мерзавец!!», «Негодяй!»[529].
Ч. Стрэтфорд пригласил к себе представителей Франции, Австрии и Пруссии, и их совещание одобрило сопротивление бедняжки Турции натиску российского медведя. Это был тревожный признак.
Но все же даже в британском кабинете далеко не все рвались в бой. Колебаниям предавался премьер-министр Д. Абердин, в Австрии к мирному решению склонялись генералы. Поиски примирения продолжались, известно 12 попыток достичь согласия. 22 июня (3 июля) 1853 года царь совершил роковой шаг, два армейских корпуса по его приказу начали переправу через реку Прут. Дунайские княжества, Молдавия и Валахия, подверглись оккупации. К. В. Нессельроде клялся, что и в мыслях нет сокрушать Османскую империю и цель акции – подвигнуть Высокую Порту к уступчивости. В ответ посыпались ноты протеста с требованием немедленно и без всяких условий княжества оставить, что означало признать ошибкой факт их занятия.
Поделиться книгой: