Помоги проекту - поделись книгой:
Интернунцию И. А. Тугуту пришлось сокрушать им же содеянное – отказаться от подписанного субсидного документа (при этом австрийцы об уже полученных миллионах пиастров благоразумно «забыли»). Пойти на разрыв с Веной возмущенные турки не решились. Тугут обещал им содействие в сохранении Крыма и Дунайских княжеств, так что скрытое недоброжелательство в отношении Петербурга продолжалось, но свобода маневра была утрачена. Намечавшийся антироссийский фронт держав остался в проекте. Очутившийся в одиночестве Людовик XV стал искать если не сближения, то, во всяком случае, установления сносных отношений с Екатериной. Кольцо окружавшей Россию вражды удалось разорвать. И главное, в 1771 году сравнительно легко был занят Крым, многие мурзы перешли под высокую руку императрицы.
Стратегическое и политическое значение акции было трудно переоценить. Османская держава лишилась «алмаза» своих владений, Черное море перестало быть турецким озером. Все это подвигало Высокую Порту к серьезным переговорам. Сперва рядились об их месте. Предложение избрать местом переговоров Стамбул российская сторона отвергла с порога, все помнили, что в петровские времена царские «миротворцы» оказывались за решеткой по причине своей несговорчивости. Бухарест тоже сочли неподходящим – уж очень удобно было наблюдать за прорехами в российском военном хозяйстве. Остановились на маленьком городке Фокшаны.
Понадобились три победоносные кампании, пришлось разобрать многочисленные дипломатические завалы, чтобы усадить турок за стол переговоров. Демонстрируя добрую волю, османы освободили A. M. Обрескова из заточения. Отдыху и поправлению здоровья после перенесенных испытаний он предпочел участие в завязавшихся сношениях. На роль первого уполномоченного скромный дворянин, далекий от света, проведший полжизни в Турции, не мог претендовать. На его долю выпала черновая работа – подготовка и редактирование артикулов. Главным императрица назначила, не по знанию дела, а по близости к трону, графа Григория Григорьевича Орлова, хотя ни у кого и мысли не возникало о наличии у него дипломатических талантов. Султан поставил во главе своей делегации Османа эфенди, хранителя государственной печати. Великий везир лестно отозвался о его способностях: «Собрание всех знаний и добродетелей, источник красноречия, сокровище правописания» (даже!). В маленький валашский городок отправились для надзора (официально – для оказания добрых услуг) посланники Австрии и Пруссии И. А. Тугут и А. Цегелин, сопровождаемые свитой в 500 человек, и каждый потребовал, помимо помещения и пищи, по 40 лошадей, и все это – за российский счет. Орлов привез с собой еще более многочисленную толпу[182].
В 6 верстах от Фокшан спешно выстроили резиденции для делегаций. После неизбежного препирательства, в чьем шатре начинать заседания, конференция открылась в конце июля 1772 года. Ту гут попытался было участвовать в ней на равных правах, Орлову пришлось «разъяснять», что приняты лишь добрые услуги двух немецких дворов и что он намерен вести дело «беспосредственно с Портою Оттоманскою без всяких затруднений и околичностей»[183].
Орлов сразу же обнаружил отсутствие такого драгоценного на Востоке качества, как терпение. Он пренебрег инструкцией – сперва выдвинуть принцип uti possidetis (чем владеешь), чтобы иметь резерв для отступления, и начал с требования признания независимости Крыма, самого неприемлемого для турецкой стороны: «Понеже история и испытания всех времен доказательствуют ясно, что главнейшею притчиною раздоров и кровопролития между обеими империями были татары, то для истребления сей притчины для переду надлежит признать сии народы независимыми». Турки были шокированы и ответили, что «нынешний султан содержал их в тишине». Далее в протоколе сказано: «Граф Григорий Григорьевич прервал тут несходное толкование…»[184].
A. M. Обресков, как мог, латал прорехи в тонкой ткани переговоров, причиненные его знатным и порывистым коллегою. 8 октября состоялась «особливая конференция» меж тремя – Орловым, Обресковым и Османом эфенди. Обресков завел речь издалека: «Сей народ был волен до султана Селима II». Осман «от себя лично» согласился «на свободу татарскую». Но тут вмешался Орлов и тоже «от себя лично» предложил, чтобы «Порта оставила или уступила свои права на татар, а императрица обещает со своей стороны им даровать свободу в пристойное время»[185].
Переговоры забуксовали, а потом зашли в тупик. Обсуждать другие вопросы Орлов отказался, до него дошли сведения, что его «случай миновался», и скоро к приятному положению фаворита придется добавить досадную приставку «экс». Екатерина устала от взбалмошного и капризного не по способностям возлюбленного. Орлов, загоняя лошадей и обгоняя фельдъегерей, поскакал в Петербург. Он разминулся с гонцом, везшим инструкцию, а она была составлена в необычайно резких для царицы тонах и кривотолков не допускала: дела империи – в «самом важнейшем кризисе», Станислав Август противится разделу Польши, донские и яицкие казаки в волнении (что предвещало крестьянскую войну Емельяна Пугачева). Государыня выражала крайнее сожаление по поводу срыва переговоров: «В самое сие время озабочивается наше сериознейшее примечание на аспекты, происходящие из перемены шведского правления. Тем паче мы принуждаемы находимся изыскать все удобь возможнейшие средства к скорейшему поправлению есть ли только возможно разорванной с вами негоциации». Орлову советовали (что было равнозначно приказу) не покидать берегов Дуная, выступая то ли в роли уполномоченного на переговорах, то ли генерала в армии Румянцева. Последнему велели «оседлать Дунай» и «разогнать» неприятельские войска, правда, неясно, какими средствами, потому что предназначавшиеся для пополнения сил фельдмаршала войска отправились к шведской границе[186]: король Густав III, двоюродный брат Екатерины по материнской линии, произвел в 1772 году государственный переворот, восстановил в стране абсолютистское правление и, как она опасалась, собирался напасть на Россию.
Григория Григорьевича перехватили недалеко от столицы и рекомендовали ему отдохнуть от ратных дел, пожить в Москве, а еще лучше – съездить за границу, поправить подорванное здоровье. Императрица избегала встречи со своим экс-возлюбленным и на всякий случай распорядилась сменить замки на дверях, ведущих в ее личные покои.
Н. И. Панин начертал своего рода эпитафию по поводу околодипломатических упражнений Г.Г.Орлова: «Новозародившееся бешенство и колобродство первого товарища вашего, – писал он Обрескову, – испортили все дело»[187]. Доля яда и напраслины в его рассуждениях имелась, так как и искусному в переговорах мужу вряд ли было под силу преодолеть турецкое упрямство. Но поскольку в Османской империи дела находились в состоянии несравненно худшем, чем в Российской, ее сановники не стали хлопать дверью.
Нового знатного дилетанта в Фокшаны не послали. На плечи действительного статского советника Обрескова легла задача невероятной сложности. Екатерина предавалась мрачным размышлениям (записка от 9 октября 1772 года): «Есть ли при мирном договоре не будет одержана независимость татар, не кораблестроение на Черном море, не крепости в заливе из Азовского в Черное море, то за верно сказать можно, что мы за всеми победами над турками не выиграли ни гроша, и я первая скажу, что таковой мир столь же как Прутской и Белградской в рассуждении обстоятельства»[188].
Делегации перебрались в Бухарест, стояла глубокая осень, и в наскоро сколоченных и продуваемых ветром шатрах было несподручно вести неторопливые беседы. A. M. Обрескова, оставшегося за главного, встретили в валашской столице «непрестанным колокольным звоном и игранием на разных музыкальных инструментах». Переговоры, возобновленные 29 октября, он вел во всеоружии опыта и знаний, накопленных многолетним пребыванием на Востоке, а также тремя годами заточения в Семибашенном замке и следования в обозе османского войска. Он не спешил с обсуждением болезненно воспринимавшихся турками крымских дел и лишь 12 ноября заговорил о независимости ханства и свободе судоходства по Черному морю. Возглавивший к тому времени османскую делегацию реис-эфенди Абдул Резак не отверг предложений с ходу, а попытался, под видом поправок, выхолостить их содержание: ханы из династии Чингизидов должны по-прежнему утверждаться султаном, Порта удержит в Крыму крепости и право назначать в ханство судей.
Столь же круто Абдул Резак повел себя в отношении судоходства: торговые суда под российским флагом не должны были иметь пушек на борту и права выходить в Средиземное море (то есть проливы для них оставались закрытыми). Ни один порт на побережье русским не предоставлялся. Реис-эфенди предложил перегружать в Стамбуле товары с черноморских судов на средиземноморские. Возмущенная Екатерина направила записку в совет: «Я ни под каким видом не хочу, чтобы мне турки предписали, какой род кораблей иметь или не иметь на Черном море, не им России предписать законы, в противном случае еще могут отведать счастие…»[189].
Обресков явно по тактическим соображениям предложил оппонентам вернуться к принципу uti possidetis: «Княжества Молдавское и Волоское с крепостями Хотинскою, Ибраиловскою и Журжевскою, российским оружием приобретенные, по силе военного права должны принадлежать России». От них, однако, можно отказаться, буде Порта «предоставит во взаимство размерное удовлетворение». А тут подоспела весть о подписании 1 ноября 1772 г. договора с Крымом «о вольности и независимости татарской», включавшего пункт, по которому крымцы «противу России никому ни в чем и ни под каким претекстом вспомоществовать не имеют»[190]. Россия оставляла за собой крепости Керчь и Еникале, что обеспечивало свободный выход из Азовского моря в Черное. У Обрескова на руках оказались козырные карты, туркам нечего было и помышлять о выдворении россиян с полуострова.
В ожидании инструкций из Стамбула делегации продолжали неторопливые беседы. В отношении балканских дел особый интерес представляют предложения, которые Обресков выдвинул без указаний от императрицы и которые свидетельствуют о его прозорливости и способности мыслить стратегически. Они включали пункт о размене пленных – поляков, молдаван, валахов, греков и грузин – и являлись своего рода заверением, что и в будущем Россия не оставит своих сторонников в беде (по словам самого Обрескова, «ревность и преданность» не должны приводить к жертвам)[191]. Но самыми существенными явились пункты о покровительстве православным: «Чтоб позволено было в Константинополе в части, называемой Пера или Бей – Углу, для духовных, Греко-российский закон исповедующих, воздвигнуть церковь; сия была <б> под протекциею российских министров и защищаема от всяких притеснений»; «чтоб христианский закон и церкви были с большим тщанием от Порты защищаемы и чтоб умеренные российских министров в пользу христианских церквей представления принимаемы благосклонно были». Эти предложения заключали в себе зародыш будущей балканской политики России.
То, что мысль о международно-правовом оформлении покровительства турецким христианам принадлежала не Н. И. Панину и не совету при высочайшем дворе, а дипломату-исполнителю, говорит не в пользу их геостратегической прозорливости. Правда, и Обресков действовал под влиянием злобы дня: жители ему «беспрерывно докучали об исходатайствовании им сего Богу угодного благодеяния; многажды же представляли готовность их и потребные на воздвижение храма издержки на себя перенять». Поверенный в делах в Стамбуле П. С. Левашов добавлял к соображениям Обрескова нечто очень полезное и для Петербурга соблазнительное: «окромя набожности, высочайший двор приобрести может в народах сих усердие и преданность, столь полезную для всегдашних его в здешних делах интересов»[192].
Особого внимания заслуживали Дунайские княжества. После решения вернуть их Порте следовало озаботиться об юридическом ограждении их от произвола турецких властей. Информации к размышлению накопилось предостаточно. Одновременно с большой конференцией в Бухаресте происходила своего рода малая конференция, на которой элита молдавско-валашского общества, великие бояре и высшее духовенство, излагали российским властям свои пожелания. С их подачи была найдена формула, в какой-то степени удовлетворявшая обе стороны. Ее изыскали в прошлом: княжества вошли в состав Османской империи в XV–XVI веках, сохранив, хотя и в урезанном виде, свою государственность. На первых порах их зависимость от Стамбула ограничивалась выплатой дани. Но обязанности нарастали, и в XVIII веке султан своею властью назначал на престолы в Яссах и Бухаресте господарей (князей), причем не из местных уроженцев, а из числа влиятельных греческих аристократов, традиционно проживавших в стамбульском квартале Фанар (фанариотов). Княжеский титул покупался в буквальном смысле этого слова, кандидаты на должность не жалели злата на пути к престолу, задаривая сановников и даже обитательниц сераля. Поскольку его носитель в любое время мог быть смещен (средний срок правления составлял 3 года), то он спешил обогатиться сам и удовлетворить алчность своих приспешников. Суть исходивших от местной элиты пожеланий сводилась к возврату к прежнему состоянию: невмешательству Порты в дела внутреннего самоуправления, избранию православного господаря высшим духовенством и боярством, фиксированной дани. В полном соответствии с этими пожеланиями двор предписал Г. Г. Орлову и A. M. Обрескову «при уступке Молдавии и Валахии… выговорить в пользу сих двух княжеств и всех в них без изъятия жителей… совершенную и полную амнистию, с содержанием их впредь от Порты неотменно при всех тех правах и преимуществах, с коими каждое из них пришло под власть турецкую»[193].
A. M. Обресков, оставшись в одиночестве после поспешного отъезда графа Григория Григорьевича, сознавал, что круг вопросов, связанных с положением турецких христиан, требует особого искусства и осторожности в подходе к ним и в трактовке. Османская империя прочно занимала место среди великих держав, война длилась три года, и конца-краю ей не виделось, правовых основ для включения указанных положений в мирный договор не существовало: «Точное требование оного дозволения не можно утверждать на каком-либо праве». Обресков полагал, что искомого покровительства над турецкими христианами можно добиться, придав ему религиозную форму. Султан являлся халифом, верховным духовным главой всех мусульман, следовало добиться того же самого для российских императоров в отношении православных. Вопреки грустной поговорке «Всякая инициатива наказуема», царица одобрила самодеятельность своего дипломата: «А пробуя придуманные вами самими и реис-эфенди предложенные артикулы сверх инструкции, признали мы в оных плод персонального вашего усердия»[194].
Абдул Резак оказался твердым орешком, даже в невинном на первый взгляд пункте об амнистии он усмотрел подвох: «Сие есть то же самое, что и сказать им (то есть поднявшим оружие христианам. –
А тут замаячила «шведская диверсия» (угроза войны со Стокгольмом), и турки заупрямились пуще прежнего. Переговоры оборвались. 9 марта 1773 г. встречи прекратились, поступило повеление султана на территориальные уступки не соглашаться, а за возвращение Порте завоеванных российским оружием земель (включая Крым) предложить 30 тысяч кошельков пиастров (более 20 миллионов рублей)[195].
И все же нельзя сказать, что переговорная одиссея прошла бесплодно. В ее ходе уточнялись, «обкатывались», если так можно сказать, российские требования, постепенно, шаг за шагом, вырисовывалась программа дальнего прицела в восточном вопросе. С чем-то из нее турки смирились, что-то продолжали оспаривать, но они уже твердо знали, с чего им придется начать новый тур переговоров; надежда избежать крупных потерь маячила лишь в случае внутренних и внешних осложнений для России. Грянул пугачевский бунт. Кампания 1773 года успеха не принесла. Ощущался некомплект в составе, вооружении и снаряжении войск. Фельдмаршал П. А. Румянцев полагал, что его армии «едва станет… на защиту себя и удерживаемого края против стремлений неприятельских». В Петербурге его предупреждениями пренебрегли – велено было переправиться на правый берег Дуная. Прибывший на театр военных действий A. B. Суворов разбил неприятеля под Туртукаем (Тутраканом). Сам Румянцев с «корпусом небольшим в 13 000 пехоты» приступил к осаде крепости Силистрия, гарнизон которой насчитывал 30 тысяч человек. Удалось занять один редут. Засуха выжгла поля и луга, лошадей кормили камышом из речных плавней, и фельдмаршал вынужден был отвести войска с правого берега Дуная. Полководец пал духом: нужно вдвое, втрое больше людей под ружьем. В трудный час выползли из нор недоброжелатели, посыпались наветы. В письме императрице Румянцев намекнул на отставку. И тут Екатерина проявила себя с лучшей стороны: о клеветниках она слышать не желала, «ибо я слух свой закрываю от всех партикулярных ссор, ушинадувателей не имею, переносчиков не люблю и сплетен складчиков, как людей с вестьми, ими же часто выдуманными, приводясь в несогласие, терпеть не могу…». Она надеялась добиться мира в «нынешней кампании». Не вышло: «все наши мирные негоциации, как рак на мели, недвижны». Но ее доверие к полководцу не поколеблено: «Я вам рук не связываю… Более доверенности вы от меня уже желать не можете». И далее шли соображения насчет подкреплений и «магазейнов» для армии[196].
Добрые советы императрицы не могли заменить недостававших войск, их просто неоткуда было взять. В сентябре 1773 года вспыхнуло пугачевское восстание. Под знамена мнимого Петра III стекались казаки, крестьяне, рабочие уральских заводов, башкиры, татары, казахи. Движение ширилось, перекатываясь по Поволжью и Уралу. Россия переживала потрясение, невиданное со Смутного времени. Оппозиционная группировка знати, возглавляемая H. H. Паниным, приписывала все напасти самовластию. Чтобы стать могущественной и прочной державой, полагал Никита Иванович, надо обзавестись конституцией, сенату – обрести законодательные полномочия, дворянству возглавить местное самоуправление[197]. Вся власть аристократии! А его брат Петр жестоко подавлял «мятежников».
Объявили шестой с начала войны набор рекрутов, всего «забрили» 700 тысяч человек.
Весной 1774 года Совет при высочайшем дворе в наметках по мирному урегулированию дошел до предела уступок. Панин предложил отказаться от крепостей Керчь и Еникале, вернув их татарам, а самим удовлетвориться Кинбурном. В то же время зрело убеждение, что лишь на поле боя, а не за столом переговоров можно добиться успеха. Румянцев получил предписание «в будущую кампанию по взятии Варны и разбитии визиря в Шумле» не полагать «Балканы пределом военных действий». «Даруй Боже, – напутствовала Екатерина фельдмаршала, – чтобы руки ваши, лаврами увенчанные, равномерно увенчались и ветвями мира». Панин добавил и свое пожелание: «с алчностью желать и добиваться» мира[198].
Полководец принял судьбу войны на себя.
Весной 1774 года тучи на международном горизонте рассеялись. Стокгольм не дерзнул бросить вызов Петербургу. «Швеция спокойною остается и лутчего не желает», – делился своими мыслями с A. M. Обресковым Денис Иванович Фонвизин, служивший тогда по ведомству иностранных дел. Дания, довольная передачей ей гольштинских владений великого князя Павла Петровича, «в тесной с нами дружбе»; Англия «пребывает в той же диспозиции», Австрия и Пруссия поглощены разделом Речи Посполитой. Лондон домогался сближения с Россией. Посланник A. C. Мусин-Пушкин сообщал: «об уповании скорого случая к постановлению с Е.и.в. двором того прочного союза, которого здешние министры толь усердно желают». Британский кабинет подстегивали тревожные события в Северной Америке, предвещавшие восстание тринадцати колоний. Правда, в тронной речи короля Георга III при открытии осенней 1773 года сессии парламента мелькнула фраза, показавшаяся подозрительной: «Продолжение войны России с Портой, с коими обеими я нахожусь в интимной дружбе, хотя и не имею обязательств ни к той, ни к другой, причиняет мне много боли». Последовал российский демарш относительно «столь непристойных и невместных изражении», поставивших дружбу с Россией на одну доску с будто бы «ничего не значащим» для Англии «с Оттоманскою Портою сопряжением». Из Форин-офис поступили объяснения, смахивавшие на извинения: Великобритания озабочена сохранением «тишины» в Европе, турки начали подозревать «о здешнем к России пристрастии», и монарх, дабы не портить с ними отношения, прибег к маневру. Объяснения поступили на фоне потоком приходивших вестей о нараставшем «американском неповиновении»[199]. Лондону было не до ссор с Петербургом.
Франция исчерпала лимит своих козней. Людовик XV доживал последние месяцы, а злокачественная опухоль кризиса уже расползалась по стране. Неприязненность в российско-французских отношениях сохранялась: «Общая система Франции против нас состоит в том, чтобы стараться возвратить Россию в прежнее состояние державы, действующей не самостоятельно, а в угоду чужим интересам», – доносил из Парижа посол И.С. Барятинский. Но ни сил, ни средств на крупные интриги в далеком юго-восточном углу Европы у Парижа недоставало.
В мае 1774 года от оспы скончался самый лютый враг России, король Людовик XV. Ему наследовал внук, тоже Луи, уже шестнадцатый по счету, слабый, нерешительный, находившийся под сильным влиянием (многие считали – под каблуком) супруги, австрийской принцессы Марии Антонии, превратившейся в Париже в Антуанетту[200]. В дипломатической среде ожидали обострения отношений с Англией в связи с американскими делами, и не ошиблись.
В начале 1774 года скончался султан Мустафа III. Покойный хотел передать престол сыну Селиму и загодя расправился с тремя братьями, но до четвертого, Абдул Хамида, не добрался. Принц более 40 лет прожил в серале в окружении женщин и евнухов. Верный раб приносил ему пищу и тем самым избавил его от отравы. Он научился читать и писать, и на том его образование кончилось. Ездить верхом потомок завоевателей не умел, на коня его подсаживали. «По тихому и спокойному нраву нового султана заключается, что он не оставит оказать отличную склонность к миру, тем более что и весь константинопольский народ не малое к тому имеет желание», – полагал Д. М. Голицын[201].
Дело, конечно, заключалось не столько в тихом нраве нового властителя, сколько в том, что страна дошла до крайней степени истощения. С 1771 года то тут, то там вспыхивали мятежи. В мае этого года британские дипломаты докладывали: «Беспорядки в Константинополе столь велики, что лавки закрыты. Лавочникам разрешили убивать всех нападающих… Небольшие деревни покинуты из-за страха перед войсками». В декабре 1773 года тайный осведомитель сообщал из Стамбула: «Янычары постоянно отправляются отсюда сушей и морем…» Платят им плохо, и «они творят все виды безумств, грабя людей прямо на улицах». Порта выдохлась до того, что, по словам прусского посланника А. Цегелина, «не может поднять головы»[202].
«Партия мира» в Стамбуле одерживала верх, и П. А. Румянцев поощрял ее усилия самым надежным способом – наращивая военное давление. Переправив на правый берег Дуная два корпуса, он пренебрег подаваемым петербургскими стратегами советом – приступить к осаде крепостей, полагая, что под ними можно всерьез и надолго застрять, а двинул войска к Балканскому хребту. 9 (20) июня Суворов, имея 15 тысяч солдат и офицеров под ружьем, в битве при Козлудже обратил в бегство 40-тысячный отряд Абдул-Резака: противостоять русским в поле оказалось гораздо сложнее, чем за столом переговоров. Великий везир засел в Шумле (Шумене), куда и устремился П. А. Румянцев.
5 (16) июля в его временную ставку у деревни Кючук-Кайнарджи прискакал турецкий гонец с просьбой об открытии переговоров. Поскольку Высокая Порта поручила вести их второму лицу в государстве, российская сторона возложила эту миссию на Румянцева, A. M. Обрескову оставалось удовлетвориться ролью второго уполномоченного. Фельдмаршал, как мог, утешал товарища: «Язык и сердце мое не знают против Вас двоякости, и я чужой труд, тем меньше особы, которую привык я почитать, ни мало не удобен обращать единство в славу себе собственную»[203].
Сосредоточение в одних руках функций главнокомандующего и миротворца оказалось удачным. Фельдмаршал наотрез отказался возобновлять бесконечную негоциацию, заявив великому везиру: «О конгрессе и еще менее о перемирии я не могу и не хочу слышать». Российские условия противной стороне известны, и «доколе сии главнейшие артикулы не утверждены будут, действия оружия нашего никак не перестанут»[204]. Полководец дал туркам пять дней. Жесткий срок был определен не случайно – на 10 июля падала печальная годовщина прутской трагедии 1711 года, и Румянцев хотел вычеркнуть подписанные тогда тяжелые условия мечом. Обресков застрял на переправе через Дунай, и вторую роль в российской делегации взял на себя генерал-поручик Н. В. Репнин, послуживший уже посланником в Варшаве и не новичок в дипломатии. Все, согласованное в Фокшанах и Бухаресте, было подтверждено, так что труды Обрескова не пропали даром. Еще против 28 артикулов, уверял Румянцев великого везира, «нет причины прекословить». Чтобы отбить всякое желание заниматься этим делом, командующий обещал «удержать оружие и отойтить из настоящего положения» в случае благоприятного ответа из турецкой квартиры[205]. Османской сговорчивости способствовали успехи на фронте: крепости Шумла, Силистрия, Рущук были блокированы, в окрестностях первой, где засел великий везир, хозяйничали казаки, выжигавшие окрестные поля.
Договор был подписан Н. В. Репниным и Ресми-Ахмедом 10 июля, в обусловленный Румянцевым срок, и утвержден им и великим везиром. Из-за спешки и отсутствия в турецкой делегации, насчитывавшей 200 человек, хотя бы одного, знающего принятый тогда в дипломатии французский язык, обошлись без него. Договор существует в русском, турецком и итальянском вариантах. Поспешностью можно объяснить и известную хаотичность в расположении статей. Румянцев объяснял, что подписание акта произошло «без всяких обрядов министериальных, а единственно скорою ухваткою военною, соответствуя положению оружия, с одной стороны, превозмогающего, а с другой – до крайности угнетенного»[206]. Здесь следовало бы все же упомянуть о большой подготовительной работе, проделанной A. M. Обресковым.
Стремительный натиск фельдмаршала породил легенду, будто договор был подписан на барабане в палатке полководца. На самом деле к решающему дню успели выстроить легкий павильон, и в нем на столе, покрытом красным сукном, и была учинена акция.
Содержание трактата сводилось к следующему: признавалась независимость Крыма под властью «хана Чингизского поколения» на обширной территории (сам полуостров, причерноморские степи, Таманский полуостров и земли на Кубани). Султан терял право инвеституры Гиреев, но как «верховный правитель магометанского закона», продолжал пользоваться влиянием «в духовных обрядах» (в каких – не уточнялось). К России отошли крепости Керчь и Еникале, контролировавшие проход из Азовского моря в Черное; они же вместе с Кинбурном в устье Бугского лимана позволяли России установить стратегическое господство над ханством. К ней отошли Азовский уезд и обе Кабарды, Большая и Малая[207]. Статья 11 трактата предусматривала свободу плавания российских торговых кораблей в Черном море и проливах Босфор и Дарданеллы. О плавании военных кораблей (на чем настаивала Екатерина) не говорилось ничего. Высокая Порта не допускала в них ни одного иноземного парусника под военным флагом. Но для торгового судоходства ворота Средиземного моря были распахнуты, чему способствовало и приобретенное право наибольшего благоприятствования, распространившее на Россию ранее полученные Францией, Англией, Голландией и Венецией по так называемым капитуляциям привилегии в коммерции.
Правда, для получения ожидаемых выгод предстояло построить порты и обзавестись коммерческим флотом, который почти отсутствовал. Некий насмешник из дипломатического корпуса сострил, что российские торговые суда – самые защищенные в мире, потому что на каждых двух «купцов» приходится по одному военному паруснику. Но пока что пункт о свободе прохода через Проливы торговых судов под любым флагом позволял вывозить свои товары на заморских кораблях.
В договоре положению христиан посвящено шесть статей (1, 7, 14, 16, 17 и 25). В них говорилось об амнистии всем поднявшим оружие против Порты и вообще проявил к ней нелояльность. Артикул 14 предоставил России право построить в Константинополе церковь с пребыванием ее «под протекциею оной империи министров» (посланников), которая «никакому притеснению или оскорблению подвержена не будет».
Статья 7 заслуживает того, чтобы привести ее полностью: «Блистательная Порта обещает твердую защиту христианскому закону и церквам оного; равным образом дозволяет министрам Российского императорского двора делать по всем обстоятельствам в пользу как воздвигнутой в Константинополе упомянутой в четырнадцатом артикуле церкви, так и служащих в оной разные представления и обещает принимать оные во уважение, яко чинимые доверенною особою соседственной и искренне дружественной державы». В отношении Молдавии и Валахии российские права трактовались шире: султан соглашался, «чтоб по обстоятельствам обоих сих княжеств министры Российского императорского двора, при Блистательной Порте находящиеся, могли говорить в пользу сих двух княжеств, и обещает внимать оные со сходственным к дружеским и почтительным державам уважением»[208]. На этой юридической основе, облеченной в религиозную форму покровительства православного монарха над православными подданными султана, базировалась балканская политика России вплоть до Крымской войны 1853–1856 годов.
По логике вещей следовало повысить статус той особы, которой поручалось претворять в жизнь заботу о турецких христианах. Замахнуться на ранг посла не решились, ограничились званием министра (посланника). И он по иерархии шел вслед за «цесарским» (австрийским). Российские самодержцы в турецких документах стали именоваться падишахами. Иной подход к проблемам, касавшимся христиан, кроме религиозного, Высокая Порта сочла бы недопустимым вмешательством в ее внутренние дела.
В дальнейшем этот принцип толковался расширительно, российская дипломатия использовала специфическую роль религии в Османской державе. Болгарин или грек дискриминировался здесь не как таковой, а как «неверный», а любой человек, принявший ислам, считался турком. Конфессия, а не этническая принадлежность разделяла угнетателей и угнетенных. Коран определял жизненный уклад одних, Евангелие – других. В монастырях составлялись летописи, повествовавшие о славном прошлом, о самостоятельном государственном существовании, о величии Византийской империи, о двух Болгарских царствах, о Сербском королевстве, о правлении Штефана Великого в Молдавии и Михая Витязя в Валахии, и звали к его возрождению. Вера помогала сохранять язык и письменность, драгоценное достояние народа, формировала его культуру, утверждала его самобытность. Православие являлось его знаменем в борьбе за освобождение.
Османская империя являлась родоначальником апартеида, мусульмане и христиане жили в ней порознь, одни – по законам Корана и шариата, другие – по Евангелию и обычному праву. Существовало местное самоуправление в лице сельских старост, занимавшихся сбором налогов, поставками продовольствия в Стамбул, поддержанием в порядке дорог и мостов и многим другим. Имперские власти признавали существование православной общины (миллета) во главе с патриархом Константинопольским, отвечавшим перед султаном за своих единоверцев. Патриарх имел звание везира и чин трехбунчужного паши (полного генерала на европейский лад) и входил в иерархию власти. Расчленить духовное и светское в обществе, вся жизнь которого основывалась на православной культуре, было невозможно; вера, право и мораль в нем тесно переплетались, и российская дипломатия, надо отдать ей справедливость, не предпринимала ни малейшей попытки ограничить свое покровительство вопросами веры. Конечной целью всех усилий покровительствующей державы являлось обретение православными равноправия. А сие означало крах всей системы турецкого управления и господства, зиждившейся на религиозной розни. А за спиной посланника «дружеской и почтительной» державы виднелся лес штыков, которые можно было пустить в ход, если бы его советами пренебрегали, что заставляло к оным советам прислушиваться.
Вероятно, сами творцы Кючук-Кайнарджийского мира, прорубая окно на Балканы, не сознавали всех далекоидущих последствий 14-го артикула трактата насчет права посланников «говорить» в пользу единоверцев. А уж турецкие уполномоченные, ставя подписи под договором, ведать не ведали, что закладывают мину замедленного действия под здание своей державы.
Увы, договор не внес успокоения в отношения его участников. Понадобилась особая «изъяснительная конвенция» (март 1779 года) для подтверждения условий Кючук-Кайнарджийского мира. Яблоком раздора оставался Крым, утвердилась мысль о затаенном желании самодержавия приобщить ханство к своим владениям. Подобный взгляд несет на себе отпечаток представления о Крыме как о райском уголке, благословенном месте, созданном для отдохновения от житейских забот:
В XVIII столетии Крым представлялся в ином свете, мрачном и зловещем. Вспоминался провал двух походов князя В. В. Голицына во время правления царевны Софьи. Во время Русско-турецкой войны 1735–1739 годов российские войска дважды вторгались на полуостров и дважды его покидали, преследуемые не врагом, а нестерпимой жарой, оставляя по пути отступления тела мертвых солдат и трупы павших лошадей. О первоклассной крымской пшенице не думали. Место отдохновения? Так туда же надо тащиться тысячи верст на повозке, под заунывные песни ямщика. Уже после присоединения ханства к державе князь М. М. Щербатов, автор знаменитого памфлета «О повреждении нравов в России», перечисляя злые дела Екатерины, писал: «зря приобрели, или лутче сказать, похитили Крым, страну, по разности своего климата служащую гробницею россиянам»[209]. Совет при высочайшем дворе предельно четко обозначил свою позицию: крымские татары «по их свойству и положению, никогда не будут полезными подданными е.и.в.»; присоединять их – значит возбудить в Европе «зависть о беспредельном намерении умножения своих областей», предостерегаться отчего «благоразумие научает». И вывод: «…Велико и знатно может быть приращение силе и могуществу российским, если они отторгнутся от власти турецкой» и станут независимыми[210], то есть нужен был не захват Крыма, а стратегический контроль над ним, для чего следовало добиться установления в ханстве лояльного Петербургу режима. Преследуя эту цель, российская дипломатия погрузилась в омут таких противоречий и интриг, из которого выбраться не сумела.
У Высокой Порты и после подписания мира оставались рычаги влияния на ситуацию на полуострове. Султан, в качестве «верховного калифа закона мусульманского», сохранил право назначать в Крыму судей-кадиев, считавшихся духовными лицами, но осуществлявшими правосудие и по мирским делам. К «порогу счастья», в Стамбул, прибывали депутации от «почетных крымцев» с предложением отказаться от независимости. Идти на открытое нарушение Кючук-Кайнарджийского трактата султан не смел, но обходить его положения пытался, и не без успеха. Он сохранил право утверждения нового хана, на бумаге – чисто формальное, он был обязан выдать требуемую инвеституру; но он мог воспользоваться услугами своих сторонников для избрания угодного кандидата, который обретал ореол легитимности, только получив согласие Стамбула. Ханом стал ярый противник России Девлет Гирей. В апреле 1777 года ему пришлось скрыться в Стамбуле, чтобы избежать более неприятных последствий. В условиях присутствия в Крыму российских войск пост хана с соблюдением должной процедуры занял Шагин Гирей. Два года ушло на то, чтобы добиться его утверждения султаном.
Трижды бежал Шагин из Бахчисарая и скрывался под крылом российской армии. Трижды Г. А. Потемкин, а затем A. B. Суворов водворяли его вновь на престол. Хроника событий тех лет читается как детективный роман. Шагин оказался пронырливым и беспокойным. Он принялся строить себе дворец, вздумал завести регулярное войско, одел солдат в мундиры и стал их муштровать, к чему татары не привыкли. Терпимое отношение к христианам и разрешение строить церкви было встречено в штыки мусульманским духовенством. Шагин перераспределил в свою пользу доходы от поступавших налогов, попытался ограничить права местной знати, очень значительные, и растерял поддержку в ханстве. В октябре 1777 года началось восстание, и российскому командованию пришлось его подавлять.
Высокая Порта вмешалась в события с опозданием, в октябре 1778 года у берегов Крыма появился ее флот. A. B. Суворов не разрешил турецкому десанту высадиться на берег, потребовав соблюдения 40-дневного карантина. Османскому адмиралу пришлось повернуть обратно. Только в марте 1779 года, исчерпав все возможные пути сопротивления, Порта сдалась и признала ханское достоинство Шагина. Казалось, все препоны преодолены, успех достигнут. Но нет. В 1780 году, в соответствии с изъяснительной конвенцией, российские войска были выведены из Крыма, в 1782 году началось восстание во главе с двумя братьями Шагина, тот бежал и добрался до форта Петровский на Азовском море. Потемкин привез беглеца в Кафу (Феодосию), Крым был снова занят войсками.
Представляется, что длительная, утомительная и дорогостоящая эпопея с водворением на ханство нужного человека сама по себе свидетельствует о предпочтительности, в глазах Екатерины и ее совета, мягкого варианта установления своего контроля над Крымом, без прямого его присоединения к державе. А. Фишер, автор монографии на эту тему, с некоторым изумлением отмечал: «Создается впечатление, что Россия искренно желала успеха новому независимому южному соседу» и удовлетворилась бы «дружественно настроенным» правительством в ханстве[211]. Но вера в Шагина пошатнулась, последнее указание о его поддержке относится к июню 1782 года. Императрица склонилась к мнению сторонников аннексии полуострова, Г. А. Потемкина и A. A. Безбородко: казна потратила 7 миллионов рублей на создание жизнеспособного режима в ханстве, армия понесла большие потери, а результата никакого. Решено было привести Крым в подданство, желательно мирным путем.
Международная конъюнктура, хоть и была сложной, давала надежду на успех. Отношения с Великобританией испортились: Лондон запросил контингент российских войск для войны с восставшими колониям в Новом свете, Екатерина отказалась наотрез, заявив, что она подданными не торгует, а ее армия защищает интересы отечества и наемничеством не занимается. Война за независимость США велась не только на суше, но и на море. Мощный английский флот блокировал побережье непокорных колоний, захватывал суда нейтральных стран, включая российские, их грузы конфисковывались. Все это смахивало на разбой. В феврале 1780 года Екатерина опубликовала декларацию о вооруженном нейтралитете. Этот документ провозглашал право нейтральных стран торговать с воюющими всеми товарами за исключением оружия и боеприпасов. Декларация легла в основу кодификации международного морского права. К ней присоединились Дания, Пруссия, Австрия, Португалия, Королевство обеих Сицилии, образовавшие Лигу вооруженного нейтралитета. Франция и Испания признали ее принципы. А в Соединенных Штатах Америки ее приветствовал Континентальный конгресс, признав провозглашенные правила «полезными, разумными и справедливыми». Великобритании пришлось смириться, король Георг воевал уже с Францией и Голландией, не говоря об американских бунтовщиках. Россия продемонстрировала свой возросший авторитет и ведущую роль в деле глобальной значимости. В США не забыли ни отказа Екатерины поставлять пушечное мясо британской короне, ни созданной ею Лиги вооруженного нейтралитета, которая, по словам Дж. Вашингтона, подорвала «гордость и силу Великобритании на морях»[212]. Французские оппоненты российской политики на Востоке, занятые конфликтом с владычицей морей, сбавили свою активность. Иосиф II Австрийский резко изменил курс в сторону сближения с Россией и стал проситься к Екатерине в союзники. После смерти Марии Терезии (1780 год) он обрел полную самостоятельность и пришел к выводу, что предотвратить вторжение московитов на Балканы не удастся, а раз так, значит, надо принять в нем участие и отстоять по возможности свои интересы. На десять лет судьбы двух монархов оказались тесно связанными друг с другом.
Иосиф II – столь видный представитель просвещенного абсолютизма на престоле, что о нем надо сказать несколько слов. С его именем связаны такие реформы, как провозглашение веротерпимости в габсбургских владениях, отмена крепостной зависимости крестьян (при сохранении феодальных повинностей), попытка обложить налогом дворянство и предотвратить дробление крестьянских наделов. Он ввел в стране принцип равенства всех перед законом, поощрял развитие мануфактурного производства, способствовал распространению светского образования, заботился о строительстве дорог, усовершенствовал почту, покровительствовал наукам и искусству. Кайзер боготворил государство и служил ему верой и правдой. Персона монарха в его глазах олицетворяла справедливость, прогресс и разум. Вмешательство народа в дела управления, с его точки зрения – абсурд, глупость, умопомрачение, охватившее массы, эпидемия, которой суждено завершиться кровавой расправой. Подданные не должны поддаваться революционной заразе, а уповать на божественное провидение, воля коего претворяется в жизнь им, императором. При слабости третьего сословия в его владениях носителями революционной идеи выступали мелкие и средние дворяне. В этих условиях кайзер пытался обрести опору своим преобразованиям в знати, которой приписывал обуревавшее его чувство долга. Деревню он землей не наделил, крестьянские повинности не сократил, и она не видела причин для благоговения перед монархом. Подданные, представлялось Иосифу, отвечают ему черной неблагодарностью. «Почему меня не любят мои народы?» – с горечью вопрошал он[213].
История не переносит шаблона, даже прогрессивного и благодетельного. Прогресс становится действенным лишь тогда, когда он выношен и выстрадан, когда он вытекает из прошлого опыта, а не противоречит ему. Химерой обернулась его идефикс – ввести административное и законодательное единообразие в «лоскутной монархии», преобразовав ее в централизованное государство подобно Пруссии или России. Разное по историческим судьбам и менталитету население не укладывалось в его теоретически идеальные схемы. Несбыточной оказалась его мысль провести буржуазные по сути реформы, опираясь на опутанную феодальными предрассудками знать, многонациональную и по природе своей враждебную его унификаторским и централизаторским устремлениям. Люди не желали быть добродетельными по указанию с трона.
В крушении надежд немалую роль сыграли экспансионистские воззрения Иосифа II. Истинную славу государя он видел в победе на поле брани и территориальных приращениях. И тут на фоне впечатляющих успехов Екатерины и Фридриха Великих его собственные достижения выглядели бледно и блекло. Кайзер пришел к выводу, что желаемого можно добиться, не противодействуя, а сотрудничая с царицей. Подходящий случай для установления контактов подвернулся в 1780 году, когда государыня собралась посетить новоприобретенное владение, Могилев в Белоруссии. Иосиф намекнул на желательность встречи, царица с готовностью откликнулась: союз с Пруссией себя исчерпал, а сотрудничество с Веной открывало заманчивые перспективы на балканском направлении. Кайзер прибыл в Могилев под именем графа Фалькенштейна; инкогнито ни для кого тайной не являлось. Его тепло приняли. Не прерывая встречи, монархи отправились в Петербург и обговорили условия сотрудничества.
В феврале 1781 года австрийский посол Л. Кобенцль известил царский двор о желании своего государя утвердить «настоящую между ними дружбу и доброе согласие трактатом обороны и гарантий взаимных». Ему сразу же пошли навстречу, статьи договора были быстро согласованы. «Камень притыкания», как тогда выражались, появился неожиданно. Иосиф, человек широкого кругозора, в обыденной жизни не чинившийся (скромно одевавшийся, запретивший подданным бросаться перед ним на колени и целовать его руку), свято чтил монархическое местничество. Разногласия возникли по поводу оформления трактата, римский цесарь не хотел ставить свою подпись второй даже в экземпляре, предназначавшемся российской стороне. Царица никогда и нигде не соглашалась на умаление достоинства России, хотя бы протокольное: «Мои правила суть: никому места не отымать, и никому не уступать». Но она же нашла выход из тупика, предложив Иосифу обменяться собственноручными письмами идентичного содержания (послания помечены августом 1781 года). Стороны договорились о совместных усилиях по поддержанию мира в Европе; если же одна из них подвергнется нападению, другая обязывалась прийти на помощь военной силой или денежной субсидией, размеры которых оговаривались. Обязательства теряли силу, если Россия оказывалась вовлеченной в войну в Азии, Австрия – в Италии. Оба монарха гарантировали целостность владений Речи Посполитой, королю Фридриху Прусскому давали понять, чтобы он сидел смирно. Важнейшее положение договоренности содержала ее секретная статья: Иосиф за себя и своих преемников признавал Кючук-Кайнарджийский мир и изъяснительную конвенцию 1779 года, Екатерина – итоги австро-турецких войн.
Иосиф обязывался присоединиться к возможной русско-турецкой войне и выставить силы, равные силам союзника[214].
Екатерина торжествовала: казалось, уж натиска двух империй османы не выдержат. В обстановке головокружения от успехов родился Греческий проект. Изложен он был в конфиденциальном письме самодержицы Иосифу от 10 (21) сентября 1782 г. Подпись царицы увенчивала творение ее самой, доверенного секретаря A. A. Безбородко и ГА. Потемкина, отредактировавшего текст и внесшего в него поправки. Изложенный в нем замысел носил геополитический характер и предусматривал перекройку карты Юго-Восточной Европы.
Никакого заголовка письмо не имело, но Греческим проектом его нарекли не случайно. Европа грезила древней Элладой, ее культурой, достижениями ее философской мысли, изучала опыт афинской демократии. Эллинофильство вошло составной частью в идеологию Просвещения, и Екатерина отдавала ему дань. Видные представители греческой диаспоры взывали к ней, моля об освобождении, и свои внешнеполитические замыслы императрица облекала в греческие одежды. Второму своему внуку она дала имя Константин, среди Романовых не встречавшееся. Младенец пребывал в пеленках, а ему уже предрекали славное будущее. Одописец В. Петров приветствовал его появление на свет стихами: «Гроза и ужас чалмоносцев, Великий Константин рожден»[215]. Его вскормила гречанка, он выучил греческий язык, мальчика воспитывали как наследника возрожденного византийского престола.
Но вернемся к пресловутому письму. Начиналось оно с сетований: Порта чинит препятствия проходу российских судов через Босфор и Дарданеллы, подстрекает жителей Крыма к восстанию, нарушает автономные права Дунайских княжеств. Затем следовали заверения в миролюбии: «Я не добиваюсь ничего, выходящего за рамки, установленные договорами». Но на всякий случай ей и Иосифу II благоразумно подумать о войне и подписать «секретную конвенцию о возможных приобретениях, которых «мы должны домогаться у нарушителя мира» (то есть Высокой Порты). Екатерина представила своему адресату картину развала Османской империи, не скупясь на черные краски: паши своевольничают, бандиты грабят города и села, некогда грозные янычары торгуют в лавчонках, откуда их не вытащить, члены Дивана казнокрадствуют, христианские подданные готовы восстать. Затем следовало основное: целесообразно, полагала самодержица, создать между тремя империями, Российской, Османской и Габсбургской, некое буферное государство, от них независимое, в составе Молдавии, Валахии и Бессарабии под именем Дакия во главе с монархомхристинином, которое не должно объединяться ни с Австрией, ни с Россией. Притязания последней ограничиваются крепостью Очаков на Днепровском лимане и полосой земли между реками Буг и Днестр. Но если, с помощью божьей, удастся освободить Европу от врага имени христианского, обращалась Екатерина к Иосифу, «в.и.в. не откажется помочь мне в восстановлении древней Греческой монархии на развалинах павшего варварского правления, ныне здесь господствующего, при взятии мною на себя обязательства поддерживать независимость этой восстанавливаемой монархии от моей». Затем царица излагала свою затаенную мечту – возвести на греческий престол Константина при условии, что ни он, ни его наследники не посягнут на российскую корону[216].
Иосиф в своем ответе не постеснялся, выкраивая себе добычу. В письме от 13 ноября он наметил следующие приобретения: крепость Хотин с окрестностями, Малая Валахия до реки Алута (Олт), оттуда – прямая линия к Адриатическому морю, к Дринскому заливу. Поскольку он посягал на венецианские владения, кайзер предполагал вознаградить республику островом Крит и землями в Греции[217].
В Петербурге его откровения восприняли прохладно, ибо он посягал на предполагаемые владения восстанавливаемой греческой монархии. Впрочем, до делового обсуждения стороны не дошли. О. П. Маркова справедливо указывала, что рассуждения о разделе Турции были лишены черт реальной политической программы, настолько они не соответствовали существовавшей политической обстановке, ведь испускать дух Османская империя не собиралась. Нет свидетельств, что сама Екатерина собиралась дать ход своей заявке, в письме Г.А. Потемкину она рассудила вполне заземленно: «Политический состав Оттоманской империи разными обстоятельствами еще отдален от конечного разрешения». Ее адресат полагал границей России – Черное море[218].
И все же нельзя считать проект просто полетом фантазии, он знаменовал этап в разработке геостратегического курса России на Балканах. Многими своими чертами он тяготел к прошлому и был навеян воспоминаниями о величии Византии. Екатерина II не возражала против поглощения земель в регионе ее союзником; в документе отсутствует идея славянской взаимности, равно как и стремление придерживаться при перекройке карты принципа национальности. В советской историографии он долгие годы считался символом агрессивного экспансионизма самодержавия: «царизм разрабатывал планы широких захватов на Дунае и Балканах, выражением которых явился известный "Греческий проект"[219]. В западной литературе он и по сей день считается эталоном необузданной страсти московитов к захватам.
С подобной оценкой согласиться нельзя. Собственные претензии Екатерина ограничивала Очаковом и полосой земли между Бугом и Днестром. В проекте четко прослеживается идея возрождения государственности греческого народа – первое семя, из которого выросло древо всей будущей российской политики на Балканах. В нем прослеживаются два постулата: воссоздание на Балканах государственности населявших их христианских народов и отказ России от территориального расширения в регионе. Обо всем этом еще будет рассказано в нашей книге. И тут Греческий проект родился не на пустом месте. Мысли об этом встречаются у Петра I в его обращении к балканским христианам перед Прутским походом, в размышлениях Екатерины II о территориальной насыщенности России[220]. При всем своем несовершенстве, при явном пренебрежении сложной конфигурацией этнических разграничений в регионе, при очевидном благоволении к грекам в ущерб славянам документ содержал основополагающую идею отказа от прямых завоеваний и возрождения здесь национальной государственности под покровительственной дланью самодержавия. Проект послужил отправной точкой комбинаций по территориально-государственному переустройству Балкан, коими богат XIX век. Как пишет О. И. Елисеева, «Россия не стремилась к непосредственному включению в свой состав земель, кольцом охватывающих Черноморский бассейн, а предусматривала охватить его поясом православных стран-сателлитов и союзных горских мусульманских племен»[221].
Но, помимо прошлого и будущего, Греческий проект был обращен и к современности. Он не случайно появился после заключения союза с Австрией и тогда, когда зашли в тупик попытки образовать в Крыму независимое ханство. Раскинув перед Иосифом сети обещаний, Екатерина достигла двух целей: подрывала в Вене позиции противников раздела Турции во главе с канцлером В. А. Кауницем, который, по ее словам, «ужом и жабою вертится и прыгает», ей противодействуя, и гасила возможное сопротивление кайзера присоединению Крыма к России[222].
По ходу подготовки проекта Потемкин выступил с запиской, затронув в ней и крымские дела: «Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас (Екатерину. –
8 апреля 1783 года последовала прокламация о присоединении Крыма к России. Потемкин писал царице: «Я сторонник, чтобы они сами просили подданства, думаю, что тебе то угодно будет». Суворов, по согласованию с Шагин Греем, удачно осуществил операцию, приурочив ее ко дню восшествия царицы на престол. Прибыла знать, собралось несколько тысяч человек. Устроители не поленились заглянуть в Коран и обнаружили, что пророк запретил правоверным употреблять виноградное вино, но отнюдь не хлебную водку (которой в VII веке вообще не существовало). Шагин сложил с себя ханское достоинство. Затем зачитали составленный Потемкиным манифест с призывом к татарам принять присягу на верность скипетру России. Мурзы принесли клятву на Коране, их примеру последовали все присутствовавшие, и закипел пир.
Екатерина II, выразив свое удовлетворение, поручила князю Потемкину передать «сим верным нам подданным вновь уверения в непременной нашей к ним милости и благоволении при соблюдении неприкосновенно целости их природной веры»[224]. С фельдмаршалом она делилась тревогой: «С часу на час ожидаю объявления войны по интригам французов и пруссаков».
Опасения не оправдались, сказалась и тщательная дипломатическая подготовка, и выбор момента присоединения Крыма. Франция только что вышла из войны с Великобританией и не могла позволить себе роскошь ссоры с Россией, ее посол в Стамбуле советовал великому везиру смирить гордыню, дряхлый Фридрих Прусский находился в конфликте с Иосифом, а тот, как союзник, прислал Екатерине поздравления.
В 1787 году императрица собралась в Крым – взглянуть на новое владение в сопровождении блестящей свиты и дипломатического антуража в лице послов Великобритании, Франции и Австрии. Саксонский посланник приглашения не получил ввиду малого значения представляемой им державы и, пребывая в обиде, сочинил байку о «потемкинских деревнях», и по сей день перепеваемую в наших средствах массовой информации. Екатерина пригласила в гости и кайзера Иосифа, но почему-то в постскриптуме к письму. Из-за этого чуть не разгорелся конфликт. Кайзер рвал и метал: «Она воображает, что стоит поманить меня мизинцем, и я побегу к ней в Херсон», – писал он канцлеру. И грозил: «Я дам понять этой екатеринизованной принцессе Цербстской, что по отношению ко мне следует употреблять более почтительный тон». Царица, спохватившись, что допустила протокольную оплошность, поспешила ее загладить: «ее сердце трепещет от радости» при мысли о свидании «с дорогим графом Фалькенштейном»[225]. Поразмыслив, тот не стал раздувать мелкий эпизод и «побежал» на свидание с «екатеринизованной» принцессой. Вести из Бельгии его огорчали и раздражали: провинциальные собрания отказывались платить налоги, правительство, с его точки зрения, проявляло малодушие в переговорах с «бунтовщиками»: «Когда эта обезумевшая публика видит, что ее боятся, она способна на все; я удивляюсь, что брабантцы и фанатики, их возбуждающие, еще не потребовали снять с меня штаны, а правительство не дало им заверения, что я им их отошлю»[226].
На свидание, состоявшееся в местечке Новые Кайданы, римский цесарь, замаскированный под графа Фалькенштейна, прибыл в самом дурном расположении духа, а тут еще произошел легкий конфуз: никто не позаботился о трапезе для августейших особ. И вот, по словам Екатерины, «князь Потемкин затеял сам пойти в повара, взяв принца Нассау в поваренки, а графа Браницкого в пирожники». Втроем они состряпали обед, который Иосиф счел несъедобным.
Во время путешествия коронованные странники проехали под аркой с надписью «Путь в Константинополь», что произвело на кайзера самое дурное впечатление: хлопот и без того по горло, еще войны с Турцией не хватает! А она действительно нависала. Не успела Екатерина вернуться в Петербург, как грянули два ультиматума из Стамбула. В первом содержалось требование отказа от провозглашенного в 1783 году протектората над Восточной Грузией (Картли и Кахетией) и выражалась претензия на осмотр торговых судов, проходивших через Босфор и Дарданеллы. 5 (18) августа посланнику Я. Булгакову вручили ноту совершенно наглого содержания: возвратить Османской империи Крым и признать Кючук-Кайнарджийский мир недействительным. Булгаков счел бессмысленным отправлять ноту в Петербург и был заключен в Семибашенный замок, скорбное пристанище многих его предшественников[227]. 13 (24) августа Высокая Порта объявила России войну; 17 (28) сентября императрица подписала ответный манифест.
Кажется, никогда прежде российское оружие не покрывало себя такой славой: Кинбурн – Очаков – Рымник – Измаил – Мачин – морская битва при Калиакрии. A. B. Суворов увенчал себя лаврами великого полководца, взошла звезда адмирала Ф. Ф. Ушакова. Эпические подвиги, войсками свершенные, описаны историками, прославлены в литературе, драматургии и киноискусстве, воспеты поэтами. Но не только на полях сражений шла война, России угрожала коалиция из Швеции, Великобритании, Пруссии, Польши и Турции, была опасность повторения побоища, подобного Семилетнему или Тридцатилетнему.
Манифест императрицы содержал знаменательную фразу: Кючук-Кайнарджийским миром она доказала, «что и в счастливой войне не приобретение, но оборона и спокойствие государства нашим было предметом»[228]. Сама эта формулировка говорила об отсутствии широких завоевательных замыслов. В плане территориальном – междуречье Буга и Днестра. Ни малейших следов Греческого проекта, сугубо прагматический подход к анализу ситуации. В Совете при высочайшем дворе – тревога: засуха, неурожай, угроза голода. Решено было закупить зерно за границей. Лихорадочная поспешность, с которой турки развязали войну, можно было объяснить лишь тем, что они рассчитывали на внешнюю поддержку.
Утешало то, что Франция выбыла из игры, будучи на пороге революции: «Нам нет причин опасаться больших препятствий со стороны Франции и по ее бессилию»[229]. Лояльным партнером проявил себя Иосиф II: «Будучи верен обязательствам, связывающим меня как союзника с в.и.в., а еще более нежной дружбе и теплой привязанности на всю жизнь, я готов доказать всеми возможными способами, что ваше дело является и моим»[230]. Правда, войну он объявил с некоторым опозданием, 29 января (9 февраля) 1788 года.
План похода балтийского флота на Средиземном море пришлось отменить: без санкции владычицы морей, без ее готовности предоставить свои порты для стоянки на пути, нечего было и думать о снаряжении экспедиции к Архипелагу.
Главный ударный кулак представляла Екатеринославская армия Г. А. Потемкина – свыше 80 тысяч человек. В ее задачу входило занятие междуречья Буга и Днестра, взятие Очакова, оккупация Бессарабии, штурм Бендер. Австрийцам поручалась осада Хотина. Опытному полководцу П.А. Румянцеву предстояло командовать, по сути дела, вспомогательной Украинской армией (30 тысяч солдат и офицеров) с задачей следить за Польшей, обеспечивать стыки российских и австрийских сил и удерживать фронт в междуречье. Налицо была явная дискриминация старого фельдмаршала в пользу царицына любимца.
Турки не собирались пассивно наблюдать за сосредоточением сил противника, а хотели навязать ему свой план действий, имея в виду возвращение Крыма. Проба сил произошла на полуострове Кинбурн. На беду османов войсками там командовал Суворов. 1 (12) октября произошла высадка отборного отряда янычар, оборонявшие позиции российские рекруты было дрогнули, но генерал их остановил и сам повел в контратаку. Десант погиб почти полностью.
Иначе складывались дела на море. Посланная к Варне эскадра попала в страшный шторм, разметавший корабли. Потемкина печальная весть о бедствии, преувеличивавшая его размеры, повергла в отчаяние: «Флот севастопольский разбит бурею… Корабли и большие фрегаты пропали. Бог бьет, а не турки». Фельдмаршал просил сложить с него командование: «Я все с себя слагаю и остаюсь простым человеком». Не дожидаясь ответа, он известил Румянцева о своем намерении.
Екатерина была разгневана, отсюда – необычайно резкая для нее отповедь любимцу: «Я думаю, что в военное время фельдмаршалу надлежит при армии находиться». «Вы отнюдь не маленькое частное лицо, которое живет и делает, что хочет. Вы принадлежите государству, вы принадлежите мне»[231]. Государыне пришлось заниматься делом, еще более серьезным, нежели отставка Потемкина – тот просил у Румянцева совета насчет целесообразности вывода войск из Крыма для усиления обороны Херсона и Кинбурна. Румянцев счел это нецелесообразным, а о письме Потемкина сообщил в Петербург. Екатерина была решительно против. Ей пришлось утешать и успокаивать друга: «Оставь унылую таковую мысль, ободри свой дух», и даже преподать ему стратегический совет: «Начать же войну эвакуацией провинции, которая доднесь не в опасности, кажется, спешить не для чего. Равномерно – сдавать команду, достоинства, чины и неведомо чего… Все сие пишу тебе как лутчему другу, воспитаннику моему и ученику». И уже официально и по-французски: «Вы нетерпеливы, как пятилетнее дитя, тогда как дела, Вам порученные в сию минуту, требуют невозмутимого терпения». Видимо, нелегко было государыне учинять разнос самому близкому ей человеку. В постскриптуме она еще раз обратилась к возможным последствиям эвакуации Крыма: «Чрез то туркам открылась <бы> паки дорога, как то сказать, в сердце империи, ибо в степи едва ли удобно концентрировать оборону»[232].
Тем временем в Севастополь вернулись суда (за исключением одного), с порванными парусами, а то и без мачт, с многочисленными пробоинами, но на плаву. У Потемкина отлегло от сердца.
1788 год принес новые хлопоты и огорчения. Берлинский двор не собирался безучастно созерцать возможное территориальное расширение Австрии и рост российского могущества. Первый министр Э. Ф. Герцберг сочинил далеко идущий план перекройки карты Восточной Европы: пусть Иосиф и Екатерина застрянут на Балканах, Пруссия же, опираясь на британскую поддержку, добьется передела Польши, забрав себе Торн (Торунь) и Данциг (Гданьск), взамен же отдаст Речи Посполитой отобранную у Австрии частью Галиции. Кайзеру предполагалось в утешение предоставить Дунайские княжества[233].
В противовес австро-российскому альянсу образовалась коалиция Англии (морская мощь), Пруссии (овеянная славой побед армия Фридриха II) и Голландии. Не было уверенности, что в стороне останется Польша, раны, нанесенные ей разделом, не затянулись. Но беда, как всегда, пришла с неожиданной, шведской стороны. Казалось бы, потерпев дважды поражение, утратив ранг великой державы, Стокгольму следовало бы успокоиться. Но не таков был король Густав III, по ее словам, лукавец, глупец и лгун, «нет лжи, которой он на меня бы не рассеивал». В свете дальнейших событий она даже заподозрила – «не сошел ли с ума» кузен?[234].
По Петербургу ходили слухи, которым верилось и не верилось. Царица сообщала о них Потемкину: «Говорят, будто он хвастает, что приедет в Петербург, велит низвергнуть конную статую Петра I и поставить свою». Переданные королем условия мира не вязались со здравым смыслом: возвращение Швеции части Карелии, включая Кексгольм; разоружение Балтийского флота; шведское посредничество в переговорах России с Высокой Портой о мирном урегулировании при условии передачи последней Крыма (Густав успел заключить с Турцией союз). Сообщенный ей текст документа царица назвала «сумасшедшей нотой»[235].
Шведы двинули на Петербург армию в 36 тысяч штыков, у россиян на месте оказалось менее 20 тысяч. Но вторгшиеся застряли у первой же крепости Нейшшлот, а российская дипломатия подготовила диверсию со стороны Дании. Та вступила со Швецией в войну. Правда, под давлением с британской стороны датчане свернули операции, но Густав все же очистил Карелию. «Лукавый унес шведского короля. Мечется, будто угорелая кошка», – сообщала государыня своему другу[236]. В июле 1788 года адмирал С.К. Грейг в сражении у острова Гогланд разбил неприятельскую эскадру и блокировал ее в Свеаборге.
Недруги России образовали полукольцо на ее западных рубежах: Швеция – Англия – Пруссия – Польша – Турция; война со всеми – а такая опасность существовала – превратилась бы в европейскую. О перспективах Екатерина писала со свойственной ей образностью: отдача Финляндии, а может быть и Лифляндии – Швеции; Белоруссии – Польше; земель по реку Самару – туркам. И боевой дух царицы вскипал: «они позабыли себя и с кем дело имеют, в том и надежду кладут, дураки, что мы уступчивы будем!» Остается не дипломатические кружева плести, а добиваться торжества на поле брани: «Возьми Очаков и сделай мир с турками, тогда увидим, как осядутся как снег на степи после оттепели», а то «прусский дурак (то есть король Фридрих Вильгельм II. –
Ключом турецкой обороны в Причерноморье являлась крепость Очаков. Потемкин обложил ее в июне 1788 года и приступил к планомерной, по всем законам военной науки осаде. 6 (17) октября последовал штурм, турки понесли большие потери – 4,5 тысячи убитыми, почти столько же взяты в плен; потери русских – тысяча павшими, 2 тысячи ранеными. Победителям достались 310 орудий и множество знамен. Екатерина была в восторге: «За ушки взявши обеими руками, мысленно тебя целую»[238], – радовалась она и осыпала фельдмаршала наградами.
Австрийцам 1788 год принес много огорчений. Сотрудничество с ними на поле боя не заладилось с самого начала, они придерживались доктрины, которую можно назвать антисуворовской. Глава Гофкригсрата, личный друг кайзера И. Ф. Ласси (сын генерала российской службы Петра Петровича Ласси, разгромившего шведов в 1741–1742 годах), мнил себя теоретиком и сочинил опус под заглавием «Замечания о военном искусстве», который многие считали пособием по тому, как носить парик, расчесывать букли и застегивать гетры. В основу стратегического замысла младший Ласси положил своеобразный принцип: как избежать столкновения с основными турецкими силами и предоставить эту честь русским. Иосиф имел неосторожность самоназначить себя главнокомандующим, не имея и тени оснований на занятие должности.
Кайзер двинул в бой немалые силы – 125 тысяч пехоты и 22 тысячи кавалерии, но растянул их на громадном пространстве от Днестра до Адриатики, что позволяло туркам легко проникать сквозь негустую сеть австрийских войск. Совместно с русскими был взят Хотин, но в Белграде янычары сидели насмерть, а корпус Юсуфа-паши прорвался в Банат. Иосиф снял осаду с Белграда и бросился на выручку своим, но в сражении при Лугоже 10 (21) сентября он сам едва унес ноги. По словам Потемкина, его «чуть было самого в куче не застрелили»[239]. Свидетельства с «той стороны» рисуют еще более удручающую картину: смахивавший на фарс инцидент перерос в трагедию для австрийцев. На обочине дороги, по которой отступали войска, румынские крестьяне торговали цуйкой, самогоном из слив. Некие гусары обрадовались возможности выпить и набрались изрядно. Буйные во хмелю кавалеристы повздорили с пехотинцами и прогнали их прочь. Те отступили и обстреляли нахалов. Кавалеристы вообразили, что на них напали турки, и открыли огонь. В полной неразберихе жуткая паника охватила войска. Солдаты бросали оружие и бежали. Порядок был нарушен даже в колонне, при которой следовал император. Бегущие солдаты опрокидывали пушки, бросали ранцы и стреляли куда попало – повсюду им мерещились турки. Конные офицеры во весь опор поскакали в Лугож и посеяли в городе панику. Всяк удирал, как мог, – в карете, верхом или на своих двоих. Кайзер пытался прекратить это безумие, он умолял, приказывал, угрожал. Его никто не слушал, свита разбежалась, он не мог найти даже коня и остался совершенно один[240]. Прошло немало времени, прежде чем удалось восстановить какое-то подобие порядка.
Кайзер перенес глубокое душевное потрясение, его любимое детище, армия, опозорилась. Он прекратил погоню за воинскими лаврами и заключил с турками бессрочное перемирие. В Вене монарха ждали испытания иного рода: его держава затрещала по швам в Венгрии и в Бельгии. Земли короны святого Стефана (Иштвана) не входили в состав Священной Римской империи германской нации, Иосиф здесь был не императором, а королем Иожефом. Мадьяры воспротивились его попыткам унификации государственного устройства и введения немецкого языка в качестве государственного и остались при средневековой латыни. Иосиф не удосужился пройти церемонию коронации в Пожони (Братиславе) и остался для мадьяр «королем в шляпе», а не в короне. В завершение всего он зачем-то перевез в Вену национальную святыню, корону святого Иштвана, что было воспринято как нарушение суверенитета и самостоятельности страны, и в итоге Иосиф капитулировал по всей линии и вернул корону в положенное место.
В Австрийских Нидерландах (Бельгии) неповиновение зашло еще дальше. В Брюсселе вспыхнуло восстание, национальная ассамблея провозгласила независимость страны.
После взятия Очакова Потемкин выступил в пользу более осторожного курса в отношении Пруссии и Англии с целью их нейтрализации. Екатерина решительно воспротивилась его замыслам, заключать снисходительный мир она не собиралась, полагая, что лишь решающая победа рассеет интриги недоброхотов: «С меня более требовать нет возможности, не унижая достоинства, А без того ни жизнь, ни корона мне не нужны»[241]. В 1789 году Украинская армия заняла Галац, освободила от турок Нижний Дунай. На том карьера Румянцева завершилась. Влиятельным подчиненным тяготился Потемкин, не без воздействия которого к полководцу охладела императрица. Румянцева отправили в отставку под благовидным предлогом заботы о здоровье. Решающие победы в кампании одержал Суворов. В тесном взаимодействии с австрийским корпусом принца Ф. И. Саксен-Кобургского он нанес поражение неприятелю в битве при Фокшанах 21 июня (2 июля). С этими же силами (25 тысяч солдат и офицеров) он разгромил 90-тысячную армию великого везира в сражении при Рымнике (в австрийской историографии – при Мартинешти) 11 (22) сентября. Он получил лестное письмо императрицы: «Александру Васильевичу Суворову посылаю орден, звезду, эполет и шпагу бриллиантовую, весьма богатую. Осыпав его алмазами, думаю, казист будет»[242]. Он получил редчайшую награду – крест Святого Георгия первой степени и стал графом двух империй, Российской и Священной Римской.
Но надежды на близкое окончание войны не оправдались. Молодой, энергичный, честолюбивый султан Селим III, сменивший в 1789 году дряхлого Абдул-Хамида I, жаждавший славы и возрождения могущества Османской империи, не желал с самого начала своего правления споткнуться об унизительный мир. Ситуация для него сложилась тяжелая, но не катастрофическая. Цепь крепостей – Килия, Исакча, Тулча, Брэила (Браилов), Журжево (Джурджу) и твердыня Измаил охраняли нижнее течение Дуная[243]. На третий год войны операции все еще не были перенесены на правый берег реки.
А на Балтике шведские паруса маячили в виду Кронштадта. Несмотря на отдельные успехи, морская сила шведов не была сломлена.
1790 год начался мрачно. Первый министр Пруссии Э. Ф. Герцберг опутывал Россию сетью враждебной коалиции. С Портой он заключил договор, посулив той Крым. На границах с Россией и Австрией была сосредоточена армия в 49 тысяч штыков и сабель, еще 100 тысяч стояли в резерве. С турецкого фронта российские и австрийские войска перебрасывались на север. А на Дунайском театре по необходимости вырисовывался оборонительный вариант, предусматривалось нанесение ударов силами флота в Черном море и наступление на Кубани. Потемкин тревожился: «Разбившись повсюду, везде будем слабы и нигде не успеем». Он предлагал срыть крепости Очаков, Аккерман и Бендеры, для их защиты потребны 20-тысяч солдат в гарнизонах, а где их взять? Фельдмаршал полагал, что без серьезных уступок Пруссии из беды не выбраться: «Пусть он (король. –
«Пакостники мои неусыпны в злодействах», – жаловался светлейший. Недруги его обратили внимание стареющей женщины на юного конногвардейца Платона Зубова – пригож, тих, красив, услужлив. В тихой и пригожей внешности выступал тщеславный интриган, возглавивший при дворе антипотемкинскую группировку.
Ситуация еще больше осложнилась с кончиной Иосифа II. Он до своего конца выступал лояльным союзником, в последнем письме, подписанном дрожащей рукой, он заверял императрицу в верности альянсу (продленному в 1789 году на 8 лет) и нежной дружбе[244]. Брат и наследник Леопольд повернул руль политики в сторону Англии, назвав союз с Россией «несчастьем», и устремился к миру с Турцией[245]. Положение в державе Габсбургов сложилось отчаянное: Венгрия – в открытом неповиновении, войска из Бельгии изгнаны, из войны с Османской империей не выбрались, на границе с Пруссией дежурила армия в 150 тысяч. И еще: чтобы получить главный титул, кайзера Священной Римской империи германской нации, Леопольду предстояло пройти избрание курфюрстами, среди которых – короли Пруссии и Англии (последний – в качестве герцога Ганноверского). Так что у него были основания отказаться от активного экспансионизма, присущего предшественнику, и перехода к стратегической обороне.
В июне-июле 1790 года в силезском городе Рейхенбах (ныне – Дзержэнюв в Польше) состоялась конференция Австрии, Пруссии, Англии и Голландии для улаживания ссоры между первыми двумя. Хотели привлечь и Екатерину, но она пренебрегла приглашением. Над собравшимися витала тень Французской революции, трон под Людовиком XVI и Марией Антуанеттой шатался, и угроза старым режимам побудила собравшихся преодолеть разногласия. Австрия обещала выйти из войны с Турцией на основе status quo ante bellum, что и произошло в августе 1791 года; Пруссия – содействовать восстановлению власти Габсбургов в Бельгии. Берлинской дипломатии пришлось временно отложить планы, связанные с Данцигом и Торном; уполномоченные Англии и Нидерландов дали понять, что своих союзных по отношению к Пруссии обязательств они выполнять не станут в случае столкновения между двумя немецкими государствами. В декабре 1790 года австрийские войска вступили в Брюссель. Путь к австро-прусскому сотрудничеству против Франции был расчищен.
Россия осталась в изоляции – одна против всех. Послы Великобритании и Пруссии явились к A. A. Безбородко с информацией о Рейхенбахе и с вопросом – «не соизволит ли е.и.в. приступить к оному соглашению для учинения мира с Портою на таковом же основании?». Им учтиво ответили: императрица жаждет мира, но пусть адвокаты Высокой Порты склонят ее к уступчивости[246].
При всей безотрадности ситуации появился и проблеск надежды: расставшись с мечтой о добыче в Польше, пруссаки не ратифицировали договор с Турцией, воевать во имя ее интересов они не собирались, пункт о возвращении султану Крыма отпал сам собой.
Поделиться книгой: