Жизнь в средневековом замке

Для деревенских бейлиф был сборщиком арендной платы и стражем порядка, а потому он, естественно, не пользовался любовью. В одной проповеди XIV века говорится о бейлифе, который направлялся в деревню за арендной платой и по пути встретил дьявола в человеческом обличье. Тот спросил его: «Куда идешь»? Бейлиф ответил: «В следующую деревню, по делам моего хозяина». Дьявол спросил, взял бы он то, что ему предложили бы безвозмездно. Бейлиф ответил утвердительно и поинтересовался, кто перед ним и чем он занимается. Незнакомец рассказал, что он – дьявол, ищет выгоды, как и бейлиф, но не собирается «брать все, что дадут ему люди, – лишь то, что они уступят радостно, от всей души: вот это он примет». – «Совершенно справедливо», – заметил бейлиф. У самой деревни им попался рассерженный пахарь, посылавший к дьяволу волов, так как те отклонялись от прямой линии. Бейлиф сказал: «Смотри, они твои!» – «Нет, – ответил дьявол, – это не дано от всей души». В деревне они встретили плачущего ребенка с матерью, которая посылала его к дьяволу. Бейлиф сказал: «Вот эти уж точно твои!» – «Вовсе нет, – возразил дьявол, – на самом деле она не хочет потерять ребенка». На другом конце деревни они увидели бедную вдову, чью единственную корову бейлиф отнял за день до того. Заметив его, она бросилась на колени и протянула к нему руки со словами: «Иди ко всем дьяволам ада!» Дьявол воскликнул: «Да, уж он-то мой! Ты вручаешь мне его от всей души, я забираю его». Он подхватил бейлифа и унес в преисподнюю.

Ниже бейлифа стояли селяне, выполнявшие различные должностные обязанности в интересах сеньора или же деревни. Был сторож, следивший за сохранностью изгородей, в частности за тем, чтобы после сева прорехи в изгороди (обычно «мертвой», из кольев и хвороста) были заделаны: тогда животные не проникали на поля, и те были «защищены». Иногда он выполнял судебные функции, участвовал в управлении хозяйством сеньора и отлавливал бродячий скот. У сторожа имелся рог, сигнал которого извещал, что скот зашел на засеянное поле. Господский лесничий также избирался жителями деревни из их числа. В некоторых деревнях имелись общинные пастухи для выпаса овец, свиней и коров, а часто пастухами обзаводились и отдельные семейства. Пастухи и сторожа были неграмотными, но свободно вели учет трудовых повинностей, запасов, выдач зерна и различных расходов – при помощи палки, на которой делались зарубки. Позднее на их основе староста общины или бейлиф делал записи в книгах.

Старостой, как правило, выбирали «лучшего из деревенских», если верить «Seneschaucie». Его обязанности охватывали все стороны экономики поместья: он следил за деятельностью жителей деревни и служителей сеньора, вызывал их в поместный суд, когда они не справлялись со своими обязанностями, следил за состоянием построек и за тем, чтобы господская скотина получала должный уход. Будучи тесно связан с деревней, староста хорошо знал своих соседей – в отличие от постороннего человека, управляющего или бейлифа. Эта связь, вероятно, затрудняла его положение: староста был одним из селян и одновременно служил феодалу. Как правило, он освобождался от обычных повинностей, получал жалованье, имел право выпускать свою лошадь на пастбище сеньора и есть за его столом во время сбора урожая. Тем не менее крестьяне часто старались уклониться от этой должности и даже платили соответствующий штраф. Когда деревня посылала своих представителей в Королевский суд, староста обыкновенно становился во главе делегации из четырех ее «лучших мужчин».

В Средние века сельские жители были членами прихода, чаще всего совпадавшего с деревней, а не с поместьем. Обычно церковь являлась единственным в деревне каменным зданием. В алтаре помещали изображение святого, в чью честь освятили церковь. Перед крестом над входом на хоры ставили свечи, которые приносили прихожане.

Приходской священник жил отчасти за счет десятины (каждый десятый сноп или урожай с каждого десятого акра), отчасти за счет приношений в дни церковных праздников, отчасти за счет glebe, принадлежавшей церкви земли, которую обрабатывали крестьяне или сам священник. Во многих областях континентальной Европы и в Англии священнику доставалась «вторая лучшая скотина» каждого умершего члена общины. По обычаю треть своих доходов он тратил на милостыню, попечение о бедных, починку церкви, выплаты капеллану или писцу – но злоупотребления совершались повсеместно. Часто эту должность занимал клирик, живший при университете или при дворе и нанимавший вместо себя викария. Если церковь была аббатской или монастырской, в нее также назначался викарий. Бедный викарий нередко был вилланом, отец которого заплатил сеньору, чтобы его сын стал священнослужителем. Таких малообразованных церковников иногда обвиняли в том, что они используют храм вместо амбара, молотят зерно внутри церкви и пасут свой скот на церковном дворе. В конце XIII века Джон Пекхем, архиепископ Кентерберийский, был вынужден отдать распоряжение о том, чтобы приходские священники читали проповедь не менее четырех раз в год.

Несмотря на все свои недостатки, церковь играла важную роль в жизни селянина: трудясь на полях, он слышал звуки колокола и регулярно посещал службу, хотя и не знал латыни. Церковные праздники обозначали поворотные моменты года, а церковные обряды – этапы жизненного пути человека: рождение, вступление в брак и смерть.

Деревенский общинный идеал – равенство возможностей для всех внутри каждого класса, совместный труд односельчан, уважение к статусу и семье – сохранялся в течение многих веков. В отличие от него идеал средневековых горожан, на воплощение которого была направлена деятельность средневековых гильдий, – каждый живет своим ремеслом, продавая то, что сделал сам, никто не обогащается и не беднеет сверх меры – был реализован лишь частично и ненадолго, перед подъемом торговли, приведшим к росту влияния крупных купцов и расширению пропасти, отделявшей богатых от бедных.

Стойкость деревенского идеала часто приписывают медленному проникновению денежных отношений в сельскую местность. Поместная система оставляла мало возможностей для занятий, быстро обогащавших наиболее успешных горожан. Фермеры капиталистического склада стали появляться в Англии лишь в XVI веке, когда в результате огораживаний пахотные земли сделались пастбищами, а крестьяне-землевладельцы – батраками. После этого, по выражению историка Ричарда Тони, «не стало вилланов, зато появились законы о бедных».

Глава IX. Как становились рыцарями

Когда [Жоффруа Анжуйский] вошел во внутренние покои большого зала королевского дворца [в Руане], окруженный своими и королевскими рыцарями и толпой народа, король… вышел ему навстречу, обнял его, ласково поцеловал и, взяв за руку, подвел к его месту… Весь день прошел в радостном праздновании. На следующий день с первыми проблесками зари приготовили ванну, как требовал обычай при вступлении в рыцари… После купания Жоффруа облачился в льняное белье, расшитую золотом тунику, пурпурную мантию, шелковые чулки и туфли, украшенные золотыми львами; его помощники, посвященные в рыцари вместе с ним, также облачились в пурпур и золото. [Жоффруа] со своей свитой из дворян вышел из покоев, чтобы появиться перед всеми. Лошади и оружие были доставлены и розданы. Жоффруа получил испанского коня дивной красоты, быстрого, как птица; затем его защитили кольчугой с двойной сеткой, которую не могло пробить ни копье, ни дротик, обули в железные сапоги из такой же кольчужной сетки; надели на него золотые шпоры; на шею повесили щит с золотыми львами; на голову надели шлем со множеством сверкающих драгоценных камней, который не мог пронзить или повредить ни один меч… Так был вооружен наш начинающий рыцарь, будущий цветок рыцарства, который, несмотря на доспехи, вскочил на коня с удивительной ловкостью. Что еще я могу сказать? Этот день, посвященный чествованию новоиспеченных рыцарей, весь прошел в играх и военных упражнениях. Семь полных дней продолжалось празднование в честь новых рыцарей.

Именно так, согласно описанию хрониста Жана Турского, пятнадцатилетнего Жоффруа Анжуйского посвятил в рыцари (1128) его будущий тесть Генрих I. В конце XII века к светскому ритуалу добавили религиозный обряд. Неофит проводил ночь в замковой часовне, очищая свою душу, так же как ванна очищала его тело. На рассвете священник служил мессу, и юноша присоединялся к родным и друзьям во время завтрака. Затем он надевал новые одеяния, сшитые специально по этому случаю, – чаще всего безупречно белые, а не золотые и пурпурные, как у Жоффруа Анжуйского: белая шелковая рубаха, штаны, горностаевая мантия.

Посвящение обычно происходило под открытым небом, на помосте или ковре, среди трубачей и менестрелей. Отец юноши и другие рыцари – нередко включая того, чьим вассалом был отец, – помогали ему надеть доспехи и снаряжение, приносили меч, благословленный накануне священником; молодой человек почтительно целовал его рукоять, внутри которой иногда хранились святые мощи.

После этого наступала главная часть церемонии – удар, обозначавший посвящение (colée, акколада), который обычно наносил отец. Совсем не символический: он часто сбивал будущего рыцаря с ног, даже если тот был готов к этому. Согласно каталонскому автору Раймунду Луллию, colée наносился для того, чтобы вновь посвященный не забывал о только что данной им клятве.

«Вперед, прекрасный сын! Будь истинным рыцарем, мужественным при встрече с врагом», – говорит отец в одной из chanson de geste того времени. «Будь храбрым и честным, пусть Бог любит тебя – и помни, что ты из породы людей, которые никогда не могут лгать», – говорит отец в другой эпической поэме. Сын отвечает ему: «Буду, с Божьей помощью!»

По окончании церемонии новоиспеченный рыцарь иногда входил в церковь и клал меч на алтарь в знак своей преданности Святой Церкви.

Отныне он был рыцарем, членом рыцарского ордена. Ему подводили коня – подарок отца или сеньора – в полной упряжи. Юноша садился в седло, ему давали копье и щит, и он, пустив коня в галоп, отправлялся в атаку на чучело в кольчуге и с щитом, прибитое к столбу. Иногда ставили несколько таких столбов, чтобы испытание было более сложным и интересным. Как правило, все завершалось имитацией битвы, во время которой молодой человек действовал копьем и щитом.

Случалось, что рыцарями становились прямо на поле боя. Например, Уильям Маршал был посвящен в рыцари своим наставником и кузеном Гийомом де Танкарвилем, наследственным камергером Нормандии, в 1167 году, во время войны между Генрихом II и Людовиком VII Французским. Отправляясь на помощь графу Э в Дренкур, камергер пригласил на церемонию возглавляемых им нормандских баронов. Уильям Маршал в новом плаще предстал перед кузеном, который «опоясал его мечом» и нанес colée. Несколько лет спустя, в 1173 году, Уильям Маршал точно так же посвятил в рыцари юного Генриха, старшего сына Генриха II, готовясь к битве. Генрих протянул Уильяму меч со словами: «Я хочу, чтобы эту честь оказали мне Бог и ты», и тот перед членами свиты Генриха и собравшимися баронами и рыцарями «опоясал его мечом», заменив удар поцелуем. Биограф Уильяма заключает: «Так он был посвящен в рыцари». Более сорока лет спустя Уильям сделал рыцарем еще одну особу королевской крови, девятилетнего Генриха III, накануне его коронации.

Первоначально словом «рыцарь» в европейских языках (chevalier, caballero, cavaliere, Ritter, кроме английского, где knight означает «конник») называли любого воина, который сражался верхом. Но и тогда это говорило о высоком социальном положении: только у обеспеченного человека могла быть лошадь. Создание духовно-рыцарского ордена тамплиеров (XII век) способствовало становлению рыцарства как обособленной группы и укрепило его связь с христианством. Рыцарь-тамплиер носил характерный белый плащ и клялся жить по уставу, созданному по образцу правил августинских и бенедиктинских монастырей.

Таким образом, рыцарь принадлежал к благородному сословию и в социальном отношении (поскольку практиковал воинское ремесло), и в экономическом (как обладатель коня и доспехов), и официально, проходя через церемонию, полную религиозного смысла.

Происхождение рыцарского коня (destrier, charger) остается загадкой. Очевидно, среди его предков были арабские лошади. Крупный и сильный, он мог выдержать лобовое столкновение, что произвело революцию в военном деле. Не случайно северо-западные земли Франции, ставшие колыбелью феодализма, славились на всю Европу своими конными заводами. От рыцарского коня позднее произошли першероны и бельгийские тяжеловозы, а также суффолкская порода.

По мере увеличения числа вооруженных столкновений между конными рыцарями, а также в связи с распространением арбалета, пришедшего из Италии, возникла необходимость усовершенствования доспехов. В XII веке для этого сложилась благоприятная экономическая обстановка. Конический шлем времен Первого крестового похода, оставлявший лицо открытым, был заменен другим, массивным, в виде горшка, который закрывал голову, лицо и шею. Старомодный хауберг, льняная рубаха с нашитыми на нее металлическими дисками, превратился в железную кольчугу, весившую не менее сорока фунтов. (Пластинчатые доспехи все еще оставались делом далекого будущего.)

В течение XII века рыцари все больше проникались сознанием своей исключительности. Фридрих Барбаросса – как, вероятно, и другие монархи – запрещал крестьянам становиться рыцарями, а также иметь при себе мечи и копья. В XIII веке рыцарская аристократия теоретически превратилась в замкнутую касту, отделенную от остального общества. «Боже! Как скверно вознаграждают доброго рыцаря, который посвящает в рыцари сына виллана!» – предупреждает автор эпической поэмы «Жирар Руссильонский». Но предостережение поэта говорит нам о том, что в XII веке вилланы становились рыцарями, а в следующем веке эта практика стала едва ли не общепринятой. Главной причиной было растущее богатство купцов. Внук наследовал капитал, сколоченный дедом, который основал дело, и отцом, который его расширил. Он мог купить поместье, дававшее аристократическое имя, мог предлагать дорогие развлечения крупным феодалам и подкупать их – и при желании стать рыцарем. Затем рыцарское звание переходило к его потомкам. Крупные феодалы не проявляли рвения в борьбе с этим обычаем и, не обращая внимания на указы вроде тех, что издавал Барбаросса, разумно решили упорядочить эту практику, установив фиксированную плату за посвящение в рыцари.

Если мы обратим взгляд на нижние ступени экономической лестницы, то увидим, что, несмотря на все запреты, многие небогатые солдаты становились рыцарями, доблестно служа своему господину. Несмотря на эту открытость рыцарства для притока новых членов «сверху» и «снизу», оно отличалось кастовой жесткостью. Новоиспеченные рыцари – как это случалось во все времена с людьми, только что добившимися успеха, – были не менее, а может, и более высокомерны, чем представители старой аристократии.

Каким бы ни было происхождение его отца, сын рыцаря обычно становился рыцарем. Часто он начинал свое обучение в качестве оруженосца или кандидата в рыцари у сеньора своего отца, чистя конюшни, ухаживая за лошадьми, начищая доспехи, прислуживая за столом, осваивая верховую езду, овладевая мечом и копьем, вдоволь сражаясь со столбом. Уильям Маршал в течение восьми лет проходил обучение в доме Гийома де Танкарвиля.

Кроме этого, следовало изучить рыцарский кодекс. В XII и XIII веках на рыцарский идеал заметно влияли легенды о подвигах Карла Великого и Роланда, а в Англии – появившиеся позже сказания о короле Артуре. Артур действительно жил в VI веке, но о нем почти не сохранилось сведений, как и о Роланде (IX век). Важное место он впервые занимает в «Historia regum Britanniae» («Истории королей Британии»), написанной Гальфридом Монмутским в XII веке. Робер Вас, нормандский поэт с острова Джерси, прочитал этот труд и сделал Артура героем эпической поэмы, написанной им для Алиеноры Аквитанской. Он снабдил Артура прославленным впоследствии «круглым столом». Кретьен де Труа, придворный поэт Марии Шампанской, дочери Алиеноры, перенес двор Артура из Карлеона в Монмутшире в вымышленное (или неизвестно где находившееся) место под названием Камелот. Существенным изменением стало то, что Кретьен сосредоточил внимание не на самом Артуре, а на его рыцарях, особенно Ланселоте и Персевале. Наряду с другими поэтами, английскими, французскими и немецкими, Кретьен де Труа прославлял кодекс, по которому должны были жить рыцари, делая упор на такие качества, как честь, великодушие, верность, преданность Богу и церкви.

Владелец замка, посвятивший в рыцари Персеваля, – последний изображен неотесанным, простодушным валлийцем, – говорит ему:

…что посвящает нынеЕго в ранг рыцаря, святынейДающийся от Бога нам,Где места нет лихим делам[5].

Персевалю затем велят щадить поверженного врага, который просит о пощаде, помогать девицам и дамам, попавшим в беду, не забывать молиться в церкви и держать в узде язык – последнее явно свидетельствует о склонности рыцаря к хвастовству.

Многие рыцари XIII века, включая Уильяма Маршала, занимались стихосложением. Не умели читать или писать только бедняки. Герой одного романа, юноша благородного происхождения, даже изучал латынь и астрономию под руководством наставника, который «повсюду сопровождал своего воспитанника, водил его в школу, не давал ему слишком много есть, учил его вежливой речи и хорошим манерам и никогда не расставался с ним, даже когда тот одевался или ложился спать».

Несмотря на наставления, правила и увещевания церковников, жизнь рыцаря в целом была мало похожа на рыцарский идеал. У подавляющего большинства рыцарей не было ничего, кроме доспехов и коня. Поскольку наследство отходило старшему сыну, младшие, даже в знатных родах, оставались без земель и доходов. Их посылали в мир, обучив и экипировав только для войны, и ни для чего другого. Война была обычным занятием рыцарей, часто становившихся наемниками. К XII веку практика такого найма прочно укоренилась, и, хотя рыцарь служил своему сеньору и был обязан откликаться на его призыв, думал он прежде всего о наживе. Один из первых уроков, преподанных молодому Уильяму Маршалу сразу после его посвящения во время битвы при Дренкуре, касался умения соблюсти свой интерес. В тот вечер за ужином Уильям Мандевиль, граф Эссекс, командовавший войском вместе с камергером, насмешливо попросил Уильяма преподнести ему небольшой подарок из числа взятых тем трофеев: «Один лишь подхвостник или старый хомут… ведь вы, конечно, заполучили сегодня сорок или шестьдесят лошадей?» Смутившись, Уильям признался, что не воспользовался возможностью поживиться и даже потерял собственного коня. Через несколько дней состоялся турнир, в котором Уильям не мог участвовать без лошади. В последний момент его наставник все же дал ему коня. Юноша вышел победителем из трех схваток и не упустил случая оставить себе лошадей, оружие, доспехи и вещи, а также потребовать денежный выкуп.

Через много лет Уильям Маршал, в то время регент при молодом Генрихе III, разбил при Линкольне принца Людовика Французского и мятежных английских баронов. Хронист Роджер Вендоверский в своем труде «Flores Historiarum» («Цветы истории») рассказывает, что Уильям разрешал своим людям захватывать не только лошадей и сокровища врага:

Весь город был разорен, и там не осталось ни гроша, а затем они начали грабить все церкви по всему городу, взламывая топорами и молотками сундуки и шкафы, забирая золото и серебро, ткани всех цветов, женские украшения, золотые кольца и кубки, драгоценные камни. Наконец, они унесли все это добро, так что ни один дом не остался нетронутым, и вернулись к своим богатым сеньорам. Когда по всему городу провозгласили мир короля Генриха, они пировали, и пили, и веселились.

Провансальский поэт Бертран де Борн написал лирические строки о войне, с ее блеском, возбуждением и богатой добычей:

Люблю я палаток белеющий ряд,Там копья и шлемы на солнце горят,Разносится ржанье коней,Сердца крестоносцев под тяжестью латБез устали бьются и боем горят.Люблю я гонцов неизбежной войны,О, как веселится мой взор!Стада с пастухами бегут, смятены,И трубный разносится хорСквозь топот тяжелых коней!На замок свой дружный напор устремят,И рушатся башни, и стены трещат,И вот – на просторе полей –Могил одиноких задумчивый ряд,Цветы полевые над ними горят.Люблю, как вассалы, отваги полны,Сойдутся друг с другом в упор!Их шлемы разбиты, мечи их красны,И мчится на вольный просторТабун одичалых коней![6]

Всю свою жизнь Бертран де Борн разжигал вражду между крупными феодалами, так что Данте отвел ему особое место в аду: он вынужден бродить с головой, отделенной от тела. Понятно, что он не «находил удовольствия в мире»:

Стравить богатого с богатым,Пожалуй, был бы я не прочь.‹…›Они прямее и честнее,Поверьте мне,Когда в бою знамена реют.

И в другом месте:

Если воинственны обе короны,Трупами вскоре покроется дол,Скрежет желез мы услышим и стоны,Щит будет хрупок, а панцирь тяжел,В сердце проникнет разящий укол,Встретим коней, потерявших дорогу,Встретим уныние, радость, тревогу,Тех, кто стал нищ, кто вдвойне приобрел.Ржущие кони, фанфары, знамена,Дротиков, копий и пик частокол,Скрасим трофеями горечь урона,А ростовщик станет гол как сокол,Не протрусит по дороге осел,Не переступит хозяин порога,Тщетно купец будет звать на подмогу,И воцарится в стране произвол[7].

Бертран де Борн лично предлагал свои услуги графу Пуатье: «Я могу вам помочь. У меня уже есть щит на шее и шлем на голове. ‹…› Но как я отправлюсь на войну без денег?»

Такой же воинский пыл мы обнаруживаем у принца Лливелина, о чьем походе повествует валлийский хронист: в 1220 году он взял и разрушил два замка, сжег город Хэверфорд и «за пять дней обошел Рос и Деугледдив, вырезав множество селян». Затем, «заключив перемирие… он вернулся домой, счастливый и радостный».

Главным же источником обогащения рыцарей был выкуп пленников, находившихся в добром здравии. В «Жираре Руссильонском» сам Жирар и его люди после битвы предают мечу всех безденежных пленников, но щадят оруженосцев. Если речь шла об известной особе, цифры могли быть астрономическими: за Ричарда I, захваченного Леопольдом Австрийским и переданного императору Генриху VI, запросили 150 тысяч марок (несколько миллионов долларов США по курсу середины XX века). Для этого в Англии и Нормандии пришлось ввести специальные налоги с рыцарей, мирян, духовенства, церквей и монастырей. Однако собрать эту сумму не удалось, и, когда Ричарда освободили, ему пришлось отправить заложников, пока не будет выплачена оставшаяся сумма.

Во Франции мир, установившийся в XIII веке при Людовике IX, оставил многих рыцарей без дела. Некоторые подались на Восток, присоединившись к одному из духовно-рыцарских орденов (тамплиеров или госпитальеров), кое-кто отправился в Испанию либо Португалию. Разумеется, они стремились сражаться с неверными сарацинами, но так получалось не всегда. Даже Сид, герой испанского рыцарского эпоса, немало послужил неверным, возглавляя войска эмира Сарагосы в сражениях против христиан. Для бедных рыцарей, добывавших средства к жизни при помощи меча, было все равно, к кому наняться. Автор «Жирара Руссильонского» рисует печальную картину: настал мир, рыцарь лишился источника доходов, его преследует заимодавец. Жирар с супругой, путешествуя по сельской местности, встречают торговцев, которые вновь обрели достаток благодаря миру – тому, что разорил Жирара. Оба считают, что лучше не открывать подлинного имени Жирара, и жена говорит торговцам, что Жирар мертв. «Слава Богу, – отвечает один из них, – он всегда воевал, и через него мы перенесли множество несчастий». Раздосадованный Жирар хочет разрубить его надвое своим добрым мечом, но оружия при нем больше нет.

В «тощие» мирные времена заняться привычным делом и при случае подзаработать можно было только на турнире. Ведущий свое происхождение от древних языческих игр и, как и многие другие обычаи времен язычества, дошедшие до Средних веков, получивший христианскую окраску, турнир к XIII столетию обзавелся своими правилами и традициями. Знатные сеньоры и монархи устраивали турниры, чтобы развлечь себя и друзей, а также продемонстрировать свое богатство. Центральным событием была «битва» между группами рыцарей из разных земель. По окрестным деревням рассылали глашатаев, извещавших о турнире. В назначенный день рыцари надевали доспехи, садились на коней и выстраивались на противоположных сторонах луга. По сигналу глашатая две группы всадников налетали друг на друга. Луг был открытым со всех сторон: когда одна группа терпела поражение и отступала, другая, совсем как на войне, преследовала ее через леса и долины, чтобы взять пленных. Когда все заканчивалось, побежденные и победители должны были договориться о выкупе: обычно он равнялся стоимости доспехов и коня и выплачивался звонкой монетой. Уильям Маршал и еще один рыцарь в течение двух лет ездили по турнирам во Франции, взяв в плен сто три рыцаря за десять месяцев и получив с них выкуп, чем заметно поправили свои дела.

Выдавались и призы, которые иногда ранжировались в зависимости от степени проявленной доблести. Уильям Маршал однажды выиграл необычайно крупную щуку. Принесшие ее рыцари нашли его в кузнице стоящим на коленях, с головой, лежавшей на наковальне: кузнец пытался снять с него шлем, покореженный копьем.

Индивидуальные поединки до конца XIV века почти не устраивались. Турнир был по преимуществу подготовкой к войне, и сшибка двух отрядов должна была напоминать настоящее сражение. Боевой пыл участников по своему накалу тоже приближался к настоящему, особенно когда речь шла о верности сеньору. Нередко наносились серьезные и даже смертельные раны. На одном из турниров Гилберт, сын Уильяма Маршала, демонстрировал искусство верховой езды, и у него порвалась уздечка. Гилберт вылетел из седла и зацепился одной ногой за стремя; конь протащил его по полю, причинив смертельные увечья. После этого турнир превратился в потасовку, несколько человек из свиты Гилберта были убиты, а многие рыцари и оруженосцы получили тяжелые ранения. Десять лет спустя турнир под Рочестером закончился тем, что английские оруженосцы стали избивать палками и дубинками побежденных французских рыцарей.

Первые турниры в Англии устраивались с разрешения короля, но Генрих III постоянно выступал против них. Уильям Маршал запретил один от своего имени в 1217 году. Впоследствии запреты множились, но совершенно не достигали цели, так что, согласно хронике монастыря Данстейбл, было велено «отлучать от церкви участников турниров, их помощников и сообщников, а также тех, кто перевозил товары или провизию для турниров, всех вместе, постоянно, каждое воскресенье».

Турнир, на котором расстался с жизнью Гилберт Маршал, был запрещен королем, и Генрих напомнил об этом Уолтеру Маршалу, когда тот потребовал наследство, оставшееся от брата: «И ты тоже, Уолтер, против моей воли, вопреки моему запрету и с неуважением ко мне, присутствовал на турнире… по какому праву ты требуешь свое наследство?» Уолтер возразил, что он не мог покинуть брата, но это не умерило королевского гнева, и мир между ними восстановился лишь благодаря епископу Даремскому.

Помимо опасения, высказанного королем по случаю отмены в 1247 году двух турниров – между рыцарями из принадлежавшей ему французской провинции Пуату и из его английского домена (по словам Матвея Парижского, он страшился того, что «стоит встрепенуться копьям, как будут вынуты кровавые мечи»), Генрих III считал, что под предлогом турнира бароны могут вступить в заговор против него. В некоторых случаях прослеживалась тесная связь между этими «сражениями» и восстаниями. Бароны, участвовавшие в неудачном мятеже, поднятом в Стэмфорде в 1229 году, – Генрих едва достиг возраста, когда мог править самостоятельно, – отправились в Чепстоу на турнир вместе с Уильямом Маршалом II и обнаружили, что юстициарий Хьюберт де Бург запретил его. За следующие три десятилетия было издано еще семьдесят три запрета. У некоторых рыцарей, участвовавших в турнирах вопреки запрету, отнимали земли. Однажды Уильям де Валенс, родной брат короля, призвал своих рыцарей нарушить королевское повеление и устроить турнир, которому помешал лишь снегопад. Позже Уильям все же провел его и тяжело ранил одного рыцаря.

Церковь, как и Генрих, осуждала турниры, и не только из-за жестких столкновений и опасности мятежа. Помимо невинных забав, таких как борьба, метание дротиков и копий, бросание камней, их участники предавались пьянству, чревоугодию и похоти. Яков де Витри, парижский проповедник, известный своими язвительными речами, часто приводил в пример турниры, говоря о семи смертных грехах. Но церковные строгости действовали слабо. Джоселин де Бракелонд рассказывает, что аббат Самсон из Бери-Сент-Эдмундс запретил компании молодых рыцарей проводить турнир и, более того, велел закрыть ворота, чтобы они не смогли покинуть город. На следующий день, когда отмечался праздник Петра и Павла, молодые рыцари заявили, что не будут сражаться, и отправились на обед к аббату. Однако после обеда они послали за вином, принялись петь, нарушив отдых аббата, а затем вышли на улицу, взломали городские ворота и устроили турнир. Аббат отлучил всех от церкви.

В середине XIII века распространился более щадящий вид турниров, получивший название «круглых столов» (заимствованное из артуровской легенды), который предвосхищал турниры XIV и XV веков: вместо массовых сражений – индивидуальные поединки, в которых использовалось затупленное оружие. Обычно им предшествовали пиры и различные игры. Но и на «круглом столе» можно было расстаться с жизнью. Матвей Парижский рассказывает о гибели Арнольда де Монтиньи (1252) во время поединка с Роже де Лембюрном. Возникли подозрения в предумышленном убийстве: оказалось, что железный наконечник копья, извлеченный из горла убитого, не был затуплен. Кроме того, Роже де Лембюрн ранил Арнольда и на предыдущем турнире. Матвей заключает: «Правду знает один лишь Бог, проникающий в тайны людских сердец».

На другом «круглом столе», состоявшемся в Блите (1256), семнадцатилетний принц Эдуард сражался в льняных доспехах и с легким оружием. Тем не менее все закончилось, как и групповые турниры, всеобщей потасовкой: дрались руками и ногами. По словам Матвея Парижского, несколько дворян, включая графа-маршала Роджера Биго из Чепстоу, «так и не восстановили свое здоровье». Принц, взойдя на трон под именем Эдуарда I, старался регулировать, а не запрещать турниры и «круглые столы». Его эдикт от 1267 года, направленный на предотвращение беспорядков, ограничивал число оруженосцев и устанавливал, какое оружие могут носить рыцари, оруженосцы, конюхи, лакеи, глашатаи и зрители. На турнирах, устраивавшихся королем, ни один человек ни разу не был ранен.

Во Франции к индивидуальным поединкам перешли еще раньше. Современники описывали эти турниры как красочные зрелища, участники которых блистали отвагой. В «Романе о кастеляне из Куси» глашатаи с раннего утра начинают будить многочисленных гостей, прибывших в замок:

…После мессы дамы спешат занять свои места в палатках, чтобы посмотреть на кавалеров. ‹…› Благородный и великодушный граф Лимбург хочет начать поединок против благочестивого и отважного рыцаря Готье де Сореля. ‹…› В восхитительно яростной схватке оба ломают свои копья до самой рукояти, но остаются в седле…

Седьмой поединок не уступает предыдущим и доставляет столько же удовольствия зрителям. ‹…› Первый [участник] проходит перед рядами собравшихся; на правой руке его – рукав, расшитый золотом и серебром [его госпожой], чрезвычайно дорогой… ‹…› Он занимает свое место; но его товарищ еще не пришел… Глашатаи объявляют собравшимся, крича: «Это Куси, Куси… доблестный рыцарь! Куси, кастелян из Куси!» Сразу же из их рядов выходит богатый и влиятельный граф Блуа… Затем появляется Гоше де Шатийон…

Едва заканчивается этот поединок, как за ним следует другой. ‹…›

Вскоре все зрители расходятся, и каждый возвращается к себе: местные – в Ла-Фер, чужаки – в Вандей.

…Но день уже клонился к закату, и вступать в поединки стало некому, так как большинство участников были ранены. Остались разве что два или три человека, которые продолжали сражаться… ‹…› Нанеся удар в козырек, кастелян разорвал подбородник, и шлем его противника слетел… кровь текла изо рта и из носа…

Два участника… ударяют друг друга так сильно, что… падают друг рядом с другом и теряют сознание. Помощники, слуги, оруженосцы и рыцари… сходят с коней и бросаются им на помощь… их несут в гостиницу. ‹…›

…Стало известно, что два рыцаря, гибель которых оплакивали, остались живы. Все их друзья возблагодарили Бога и святых за это счастливое событие и предались радости…

…Когда собравшиеся были готовы, государь Куси приветствовал своих гостей, как подобает высокородному господину. И он, и все вермандуазцы были в прекрасных зеленых одеяниях из аксамита, расшитого золотыми орлами… Рыцари подали руки дамам и отправились в шатры на ужин. Затем раздались звуки труб и барабанов, и в шатры вступили гости из Эно, причем все дамы были одеты столь же изящно, сколь богато. ‹…› Затем пришли шампанцы и бургундцы, превосходно одетые, за ними – буржцы в красных аксамитовых одеяниях с золотыми леопардами.

Турнир породил одно из самых известных явлений, связанных с феодализмом и рыцарством, – искусство геральдики. Название произошло от слова «герольд» (глашатай на турнире) – объявляя рыцарей, они постепенно становились знатоками гербов. С XI века на знаменах и щитах повсеместно помещаются символы, чтобы отличать предводителей в пылу схватки. На гобелене из Байё изображены гербы Гарольда и Вильгельма. В XII веке гербы стали передаваться от отца к сыну, пример тому – щит с золотыми львами, который Жоффруа Анжуйский получил при посвящении в рыцари от своего тестя Генриха I. Эмблему унаследовал внук Жоффруа, Вильгельм Длинный Меч, граф Солсбери. Одними из первых гербом обзавелись Клеры, владельцы Чепстоу: около 1140 года Гилберт де Клер избрал своим отличительным знаком три шеврона, похожие на те, которые потом стали использоваться военными в качестве нарукавных нашивок. Герб Клеров появился на щите сеньора, и, когда он бывал в Чепстоу, над замком, вероятно, развевалось знамя. Гребни в виде объемных фигур – кабан, лев, ястреб – венчали шлемы с конца XII века.

В XIII веке значение гербов (coat of arms, как их стали называть, поскольку они помещались на сюрко – surcoats) возросло в связи с распространением рыцарской идеологии и расцветом декоративного искусства вследствие экономического подъема. Еще более важной была роль герба как признака благородного происхождения, визуально выделявшего его владельца из числа простолюдинов (хотя богатые буржуа продолжали становиться рыцарями и, соответственно, обзаводились гербами). Геральдика превратилась из искусства в науку, с жесткими правилами и своим языком. Щиты можно было делить только особым образом, например tierce en face (на три горизонтальные полосы) или en sautoir (на четыре части косым крестом). Использовались драконы, львы, леопарды, орлы, рыбы и многие другие животные, даже мифологические, а также звезды, луны, деревья, кусты, цветы и прочие природные и рукотворные объекты. В моду вошли девизы, у французских королей им был «Montjoye» – призывный клич Карла Великого в «Песни о Роланде». В конце концов все гербы были приведены к стандартному виду и стали включать гребень, шлем, щит и девиз.

У английских аристократов – возможно, в XIII веке – возник обычай вывешивать свои знамена перед гостиницами, где они останавливались на ночь. Так появились известные сегодня вывески: «Белый олень» происходит от герба Ричарда II, «Лебедь» – от герба графов Херефордов, «Роза и корона» – от герба Англии.

В XIII веке институт рыцарства, тесно связанный с жизнью замка, видимо, переживал расцвет. Но усложнение взгляда на мир уже предвещало близкий упадок. «Песнь о Роланде», созданная во времена Первого крестового похода, – в ней впервые появляется слово «рыцарство» – проникнута суровым христианским простодушием. Роланд обрек арьергард Карла Великого на гибель, отказавшись трубить в свой рог, чтобы известить Карла Великого о нападении сарацин. Призыв о помощи был бы трусостью: лучше смерть, чем бесчестье. Его стратегия проста: «Копьем дадите вы отпор врагу, – говорит он Оливье. – Я Дюрандаль, что Карл мне дал, возьму. Кто б ни владел им, если я паду, пусть скажет, что покойник был не трус»[8]. В рукояти Дюрандаля хранится, среди прочих реликвий, часть ризы Богородицы. После страшной битвы, в которой сарацины были порублены на куски, а французские рыцари пали один за другим, умирающий Роланд остается один на поле боя, усеянном мертвыми телами. Его последние мысли обращены к двум его повелителям, Карлу Великому и Богу, – уходя из жизни, он поднимает к небу свою перчатку в знак вассальной верности.

Рыцарский идеал «Песни о Роланде», подхваченный и воспетый поэтами XIII века, включал великодушие, честь, стремление к славе, презрение к лишениям, усталости, боли и смерти.

Но в XIII веке появилась возможность создать совершенно другую книгу о Крестовых походах. «Жизнь святого Людовика», написанная Жуанвилем, сенешалем Шампани, разительно контрастирует с «Песнью о Роланде». Эта хроника рокового похода Людовика IX в Египет, написанная сухим стилем, рассказывает историю, непохожую на историю Роланда: французские христианские рыцари храбро сражаются с судьбой и почти все погибают. Однако разница в тональности более чем очевидна: рыцари Жуанвиля реальны, они страдают от ран и болезней, а их смерть выглядит скорее жалкой, чем славной. Жуанвиль восхваляет святого Людовика и восхищается им, как Роланд Карлом Великим, но относится к нему совсем по-другому. Король обращается к Жуанвилю: «Хочу… спросить, что бы вы предпочли – стать прокаженным или совершить смертный грех?» «И я, никогда ему не лгавший, ответил, что предпочел бы совершить их тридцать, нежели стать прокаженным»[9]. Итак, рыцари начали проникаться здравым смыслом.

Глава X. Замок во время войны

Война в Средние века велась в основном вокруг замков. Примитивные, плохо организованные феодальные ополчения, собираемые летом всего на несколько недель, редко вступали в полевые сражения. Полезнее всего было использовать их для осады, что полностью соответствовало громадному стратегическому значению замков.

Средневековые войны не были непрерывными, как их рисуют некоторые историки. Курганно-палисадные замки IX–X веков часто подвергались нападениям викингов, сарацин, венгров или соседей-баронов, но уже в XI веке с таким грабежом повели борьбу, и набеги стали понемногу уходить в прошлое. В Англии их запретил Вильгельм Завоеватель, а его преемники полностью положили конец этой практике. Зато как раз в это время начались Крестовые походы, в том числе против испанских мавров и альбигойцев; войны между государствами, включая те, которые вели во Франции Ричард Львиное Сердце, Иоанн и Генрих III; завоевательные войны англичан в Уэльсе, Шотландии и Ирландии; гражданские войны, например борьба за престол Стефана Блуаского с императрицей Матильдой, и восстания баронов против короля. Тем не менее в XII–XIII веках было много замков, нечасто подвергавшихся осаде. Обитатели Чепстоу – редкий, но вовсе не уникальный случай – на протяжении всего Средневековья ни разу не видели неприятеля у своих ворот.

Но когда военные действия все же вспыхивали, они неизбежно вращались вокруг замков. Взятие вражеского замка являлось политической и военной целью; немало твердынь было выстроено с тем расчетом, чтобы преградить путь захватчикам. Обычно замок стоял на возвышенном месте, у моста, у брода, у слияния рек, возле водного пути, гавани, перевала или другого стратегически важного места. Замок внутри города мог обороняться еще долго после взятия самого города; если враг уходил, солдаты замкового гарнизона могли вновь занять населенный пункт. Даже сельский замок нельзя было обойти просто так – его защитники могли отрезать пути снабжения наступавших. Благодаря высокой мобильности защитников замка – почти всегда имевших в своем распоряжении лошадей – стратегический радиус их действий был велик и позволял пересекать границу, снабжать наступающее войско, перекрывать движение по дороге или реке на большом расстоянии. С учетом всего этого средневековая военная наука была наукой о штурме замка и его обороне.

Основным оборонительным рубежом замка была стена с выступающими башнями. Пространство перед стеной оставалось открытым; если был ров, за ним также оставляли открытое пространство. Если местность затрудняла подход к замку – особенно тогда, когда к нему можно было приблизиться только с одной стороны, – уязвимую сторону усиливали при помощи стен, рвов и башен, прикрывавших главную стену. Восточная часть Чепстоу была защищена большой сторожевой башней с бойницами, подъемными воротами и машикулями. Барбакан, построенный Маршалами для защиты западной оконечности Чепстоу, состоял из периметра стен длиной около 30 метров и шириной около 15 метров, с мощной цилиндрической башней в юго-западном углу и укрепленными воротами в северо-западном углу. Барбакан был отделен от западной замковой стены широким сухим рвом, через который был перекинут мост с разводным пролетом; с другой стороны ров прикрывала мощная прямоугольная башня. Ров заканчивался у южной стены неприметной потерной – даже если враг брал ее, он оказывался в ловушке, под обстрелом, который велся из башен и со стен. Длинные стороны замка имели естественную защиту: река и высокий утес на севере, крутой склон на юге, там, где располагался город.

Такой замок, как Чепстоу, был практически неуязвим для лобовой атаки – благодаря его размерам в нем можно было хранить достаточное количество припасов. В некоторых замках имелась провизия на год или даже больше, и, поскольку гарнизоны в XIII веке были невелики, при продолжительной осаде с проблемами снабжения сталкивались в первую очередь осаждающие, а не осажденные. Шестьдесят человек могли отражать натиск вдесятеро больших сил; если у защитников имелись значительные запасы зерна плюс крупный скот, свиньи и куры, уведенные в замок при приближении врага, прокормиться им было намного легче, чем шестистам осаждавшим в местности, разоренной войной.

К концу XIII века схемы снабжения замков сделались довольно сложными, припасы нередко закупались у главных подрядчиков. Так, в июне 1266 года для Рочестерского замка, в котором укрепился Роджер Лейберн, военачальник Генриха III, у некоего Джона Хаттинга были закуплены: 251 селедка, 50 овец, 51 засоленная свинья, а также инжир, рис и виноград. Чаще всего определенный товар покупался у того или иного торговца либо у группы торговцев: для Рочестерского замка Роджер Лейберн покупал рыбу у купцов из Нортфлита и Струда, овес – в Мейдстоуне, Лидсе и Нессиндоне, рожь – у купца из Колчестера, вино – у Питера из Лондона и торговца Генри из Ситтингборна.

С водой дело зачастую обстояло хуже, чем с провизией. По идее, в замке должен был иметься хороший колодец, в донжоне или поблизости от него, но случалось, что по какой-либо причине вода в колодец переставала поступать, и тогда последствия были катастрофическими. Во время Первого крестового похода, когда турки осадили крестоносцев в замке Ксеригордон, неподалеку от Никеи, и перекрыли подачу воды, осажденные пили кровь лошадей и собственную мочу, а также зарывались в сырую землю, надеясь впитать влагу через кожу. Через восемь дней они сдались и были казнены или проданы в рабство. Двадцать лет спустя граф Фульк Анжуйский, осаждавший замок Генриха I в Алансоне, сумел найти и уничтожить подземную трубу, что вела к реке Сарта, и гарнизону пришлось сдаться. В 1136 году, когда король Стефан осаждал мятежного барона Болдуина де Редверса в Эксетерском замке, два колодца в замке внезапно пересохли. Пока не закончилось вино, защитники пили его, а также использовали для выпечки хлеба, приготовления пищи и тушения пожаров, которые вызывали нападавшие. В конце концов люди барона сдались, и, как пишет автор «Gesta Stephani», «когда они наконец вышли, их тела были ослаблены и измучены изнурительной жаждой, и когда они оказались снаружи, то бросились пить все что угодно, прежде чем заняться какими-либо другими делами».

Но если оставить в стороне голод и жажду, ни одно укрепление не было полностью защищено от штурма; любые, даже мощнейшие замки XII и XIII веков можно было взять приступом, что временами и происходило. У замка имелось не так много уязвимых мест, однако осаждавшие умело использовали их.

Слабым местом замка являлись, в частности, его подземелья. Если замок не стоял на скале, под стены можно было совершить подкоп. Как правило, для этого выбирали место, где стены сходились углом, или башню. В подземном ходе ставили прочные крепи. Когда подкопщики доходили до стены, крепи поджигали, так что земля обваливалась вместе с участком стены. Все это было не так просто, как кажется на первый взгляд. В 1215 году король Иоанн начал осаду Рочестерского замка, построенного в XII веке, с большим квадратным донжоном; гарнизон состоял из ста мятежных рыцарей и множества пеших воинов и лучников. Жителям близлежащего города Кентербери было велено изготавливать «как можно больше кирок, днем и ночью». Через шесть недель работы в подкопе продвинулись настолько, что Иоанн приказал юстициарию Хьюберту де Бургу «как можно быстрее посылать нам, днем и ночью, сорок самых крупных свиней, наименее пригодных для еды, чтобы поджечь башню». Сало дало достаточно сильное пламя, чтобы разрушить деревянные конструкции и вызвать обвал протяженного участка стены донжона.

Если же замок стоял на скале, как Чепстоу, для его штурма применяли два других важнейших приспособления, дошедших с античных времен: осадную башню и катапульту. Осадную башню иногда называли «кошкой», «медведем» или другим образным словом. Чаще всего ее собирали на месте из готовых компонентов. Какой бы ни была конструкция башни, цель всегда состояла в том, чтобы поместить осаждающих на достаточную высоту и в надежное укрытие, сведя на нет преимущества защитников. Башня могла применяться для взятия какого-либо участка укрепления, прикрытия подкопщиков или тарана. Громадные ворота мощных замков раннего Средневековья были почти неуязвимы для таранов, но для небольшого замка тяжелый брус или ствол дерева, окованный железом или медью (а иногда с бараньей головой на конце, откуда произошли английское и французское название тарана – ram, bélier), представлял серьезную угрозу. Осаждающие поднимали его на руках или посредством кожаных ремней. Перед началом приступа надо было преодолеть ров – обычно его заваливали землей и кустами. Затем осадную башню, внутри которой находились лучники и пешие воины (для рукопашной схватки), двигали к замковой стене. Если осаждающие располагали крупными силами, они могли построить несколько башен и атаковать с их помощью несколько участков стены, пользуясь численным превосходством. Поскольку башня была деревянной, защитники старались поджечь ее, бросая факелы или пуская горящие стрелы.

Средневековые инженеры применяли так называемые торсионные и тенсионные устройства, известные с древности. Простейшая торсионная машина представляла собой канат, натянутый при помощи рычага, ось которого располагалась параллельно штурмуемой стене. Дальнейшее натяжение канату обеспечивал другой рычаг, прикрепленный под прямым углом к раме устройства и оттягиваемый до земли. На один конец рычага, накопившего значительную кинетическую энергию, помещали метательный снаряд, после чего рычаг отпускали. Когда он оказывался в вертикальном положении, его останавливала перекладина, и снаряд летел вперед. Сведений о дальнобойности почти не сохранилось, но во время недавно проведенных опытов удалось метнуть камень весом свыше двадцати килограммов на расстояние около двухсот метров.

Существовало и другое приспособление – требюше, приводившийся в движение с помощью противовеса (последний применялся также в подъемных мостах). Арабы использовали катапульту, рычаг которой оттягивался группой людей и затем отпускался. Европейские военные инженеры внесли важнейшее усовершенствование: в требюше метательный рычаг вращался вокруг оси, расположенной примерно в четверти длины от его нижнего конца, обращенного к замку. К этому концу прикреплялся противовес – несколько гирь, масса которых соответствовала нужной дальности. На другом конце, оттягиваемом с помощью лебедки, помещался снаряд. При отпускании рычаг принимал вертикальное положение и выбрасывал снаряд; по силе и точности эта машина превосходила, как говорят, торсионные и тенсионные устройства. Впервые примененный в Италии в конце XII века, требюше широко использовался во время Крестовых походов против альбигойцев (первая треть XIII века). В Англии он упоминается с 1216 года, когда принц Людовик Французский начал осаду Дувра. В следующем году флот Людовика попытался войти в устье Темзы; на одном из кораблей был установлен требюше. Принц потерпел жестокое поражение в битве при Сэндвиче. Что же касается осадного орудия, то везший его корабль погрузился «так глубоко, что палуба почти ушла под воду», и требюше оказался скорее помехой, чем преимуществом. Однако при осаде он был очень эффективен благодаря способности многократно и с большой точностью поражать одну и ту же цель. В 1244 году епископ Дюран из Альби сконструировал для осады Монсегюра требюше, который днем и ночью посылал сорокакилограммовые снаряды в одно и то же место в стене с интервалом в двадцать минут, пока не было пробито отверстие.

Нападавшие использовали горючие вещества, чтобы поджечь деревянные строения во дворе замка. Действенность каменных снарядов зависела от высоты и толщины стен. В начале XII века проломить стены было не слишком трудно, и такие случаи происходили часто. По этой причине начали возводить более прочные стены – например, в Виндзорском замке толщина их достигала шести метров.

Защитники крупнейших замков располагали собственными метательными орудиями. Во время кампаний Эдуарда I в Уэльсе инженер по имени Реджинальд установил четыре катапульты (springalds) на башнях Чепстоу, в том числе на донжоне Уильяма Фиц-Осберна. Мангонели и требюше на башнях, а иногда и на стенах замка метали камни (нередко те, которые прилетали от осаждающих), при этом защитники имели преимущество в виде высоты.

Как у осаждающих, так и у осаждаемых имелись также устройства, сконструированные по принципу действия лука. Древнеримская баллиста, легко устанавливаемая на крепостных стенах, пускала гигантскую стрелу (quarrel, carreau). По тому же принципу действовал меньший по размерам арбалет, ставший в Средние века самым распространенным ручным метательным оружием. Арбалет был известен еще римлянам, которые, видимо, не оценили его по достоинству; затем он таинственно пропал на несколько столетий и вновь обнаружился в Европе – сначала, вероятно, в Италии в XI веке. Во время Первого крестового похода византийцы и турки восприняли его как нечто невиданное. Повторное появление арбалета, видимо, было связано с изобретением более мощного спускового механизма. В XII и XIII веках на одном его конце чаще всего укрепляли стремя. Арбалетчик упирал этот конец в землю, располагая оружие вертикально, ставил ногу в стремя, наклонялся, зацепляя тетиву поясным крюком, и разгибался, чтобы натянуть ее. Затем, отцепив тетиву от крюка, он поднимал оружие и стрелял, потянув за спусковой рычаг с нижней стороны. Дальность стрельбы составляла до 360 метров. Арбалет прекрасно подходил для обороны замка, в отличие от валлийско-английского «длинного лука» (longbow), эффективного в открытом бою. Лук стрелял на более короткое расстояние, выпускаемые из него стрелы были легче арбалетных, а такие качества лука, как удобство переноски и скорострельность, были не слишком важны для обороняющихся.

В хронике монастыря Данстейбл содержится красочное описание взятия Бедфордского замка, резиденции мятежного Фалькеса де Бреоте, силами Генриха III в 1224 году. Упорная осада длилась восемь недель. Главными сооружениями замка были две башни, старая и новая, разделенные внутренним двором и окруженные обширным внешним двором с воротами, которые прикрывал мощный барбакан.

На восточной стороне стояли катапульта и два мангонеля, которые ежедневно обстреливали [новую] башню. На западной стороне стояли два мангонеля, которые сильно разрушили старую башню. Один мангонель на юге и один на севере проломили стены по соседству. Рядом с этими стенами были два деревянных сооружения… которые господствовали над верхушкой башни и замком, их использовали лучники и дозорные.

Кроме того, было несколько сооружений, в которых прятались лучники и пращники. Еще было приспособление, называемое «кошка», под защитой которого подкопщики, называемые землероями… подрывали стены башни и замка.

Замок был взят после четырех приступов. При первом был взят барбакан, и четверо или пятеро внешних стражников были убиты. При втором был взят внешний двор, убитых было больше, и там наши люди захватили лошадей и их упряжь, доспехи, арбалеты, волов, сало, свиней и бесчисленное множество других вещей. Но они сожгли здания, где хранили зерно и сено. При третьем приступе, благодаря действиям землероев, обрушилась стена возле старой башни, наши люди пробрались сквозь обломки и, подвергаясь немалой опасности, заняли внутренний двор. Так погибли многие из наших, а десять человек, которые пытались войти в башню, были застрелены, и тела их остались у врагов. При четвертом приступе, в канун Успения, во время вечерни или около того, землерои разожгли огонь под башней, дым проник в помещение башни, где пребывал враг, и башня раскололась так, что появились трещины. Тогда враг, отчаявшись, разрешил жене Фалькеса и всем женщинам с ней, а также Генриху [Брейброку], королевскому судье [пленение которого Вильгельмом, братом Фалькеса, вызвало осаду], и другим рыцарям, которых они ранее держали взаперти, выйти безоружными, и они повиновались приказу короля, водрузив королевский флаг на вершине башни. Той ночью они остались на башне под охраной короля.

Наутро они предстали перед Королевским судом, и, когда епископы отменили их отлучение, по приказу короля и его судьи они были повешены, более восьмидесяти человек, на виселице.

По просьбе предводителей король пощадил трех тамплиеров, чтобы они могли служить Господу в Святой земле, согласно своему обычаю. Капеллана замка освободил архиепископ, чтобы тот предстал перед церковным судом.

Сам Фалькес возложил на себя крест, и ему позволили покинуть страну, чтобы отправиться в Рим. Замок был снесен, оставили только строения внутреннего двора, где поселилось семейство Бошана, герцога Бедфорда. Камни от башен и зданий внешнего двора передали местным церквям (символический знак восстановления справедливости – ранее на башни и другие постройки употребили камни двух церквей, разрушенных Фалькесом).

Как правило, с гарнизоном замка в случае сдачи обращались не так жестоко. Во время обычных конфликтов, не связанных с религиозной войной или мятежом, защитников нередко щадили. В некоторых случаях рыцарей оставляли в живых и требовали за них выкуп, рядовых же солдат калечили или убивали. Мятежный замок часто сдавали, не исчерпав всех возможностей сопротивления, в обмен на свободный выход обороняющихся.

Даже если замок стоял на скале, имел большие запасы провизии и воды и был хорошо защищен от метательных орудий, его могли взять хитростью. Обычно применяли некую разновидность троянского коня, средство, позволявшее небольшой группе людей скрытно проникнуть внутрь. Часто штурмующие карабкались ночью на стены, в том месте, где защита была слабой, – это называлось эскаладой. Еще одним способом было отвлечь внимание осажденных от второстепенного входа или плохо укрепленного места и молниеносно взять его приступом. Наконец, для проникновения в замок использовались подкопы, заброшенные колодцы, отхожие места (как при взятии в 1204 году Шато-Гайара, построенного Ричардом Львиное Сердце). Иногда гарнизон выманивали, чтобы атакующие могли проникнуть через ворота, когда защитники возвращались в замок.

Прибегали также к переодеванию. Штурмующие снимали осаду и демонстративно отступали, но недалеко, ровно настолько, чтобы скрыться из виду. В этом случае некоторые солдаты, переодетые крестьянами или купцами, могли попасть в замок, нуждавшийся в припасах, и занять караульное помещение. Бывало, что рыцари пробирались внутрь, спрятавшись в телегах с зерном. В 1123 году люди графа Болдуина Фландрского спасли своего сеньора из заточения в турецком замке, переодевшись торговцами и зарезав стражников у ворот.

Поскольку осада замков играла ведущую роль в войне, боевые действия велись с остановками. Противники договаривались о продолжительных перемириях таким образом, чтобы сохранять сообщение с внешним миром, но не подвергаться нападениям. Во время войны между принцем Людовиком Французским и Генрихом III, с октября 1216 года по февраль 1217-го, стороны заключили не менее пяти перемирий, и все они были связаны с осадами замков.

При достаточной изобретательности предводитель осаждавших мог воспользоваться перемирием, чтобы заслать в замок шпиона или подкупить кого-нибудь из солдат. Это позволяло получить ценную информацию – например, о запасах в замке – или договориться о том, чтобы ворота ночью оказались открытыми либо стена осталась без охраны. В 1265 году шпион, переодетый женщиной, доложил Эдуарду, сыну Генриха III (будущему Эдуарду I), что защитники замка Кенилворт, принадлежавшего Симону де Монфору, собираются ночью покинуть крепость, чтобы посетить городские бани. Согласно хронике монастыря Мелроз, люди короля застали рыцарей Симона спящими и безоружными: «Некоторые убегали совершенно обнаженными, на других были только штаны, на третьих – только рубашка и штаны».

Начальствовавший над ними сын Симона (Симон де Монфор III) доплыл до замка в ночной сорочке по искусственному озеру, на берегу которого тот стоял. Симона де Монфора-старшего убили тремя днями позднее в сражении при Ившеме, а на следующий год Симону-младшему пришлось защищать Кенилворт от королевских войск. Несмотря на ужасающую бомбардировку, осажденные выдержали все атаки, повалили гигантскую осадную башню с двумя сотнями лучников и уничтожили другую точным выстрелом из мангонеля. Даже вмешательство архиепископа Кентерберийского не возымело действия. Когда прелат появился перед замком, чтобы отлучить от церкви его защитников, один из них надел церковное облачение и стал насмехаться над ним со стены. Король предложил мягкие условия сдачи, но Симон отверг их. Провизия в замке заканчивалась, и накануне Рождества Симон вместе с братьями покинул его и бежал за границу, а его людям, страдавшим от голода и дизентерии, пришлось сдаться.

Боэмунд Отвильский (Тарентский) захватил хорошо укрепленную Антиохию, которая принадлежала мусульманам, при помощи подкупа и хитрости одновременно. Предложив Фирузу, эмиру, командовавшему тремя башнями, богатства, почести и крещение, он притворно отступил вместе со всем своим войском. Ночью крестоносцы тайно вернулись, несколько человек взобрались на стены, за которые отвечал Фируз, убили сопротивлявшихся стражников и открыли ворота. Наутро город был в руках Боэмунда. Верный рыцарской традиции даже в Крестовом походе, он заранее взял у баронов обещание, что Антиохия будет целиком принадлежать ему.

Автор «Gesta Stephani» с удовольствием повествует о том, как удалось обмануть Роберта Фиц-Хьюберта, одного из баронов, восставших против короля Стефана. По мнению небеспристрастного историка, Фиц-Хьюберт «не имел себе равных в порочности и злодействе». В результате ночной эскалады он захватил замок Девизес, принадлежавший Стефану, но отказался передать его графу Глостеру, на стороне которого должен был сражаться. Однако Фиц-Хьюберт потерпел полную неудачу в переговорах со своим соседом-бароном – не кем иным, как Джоном Фиц-Гилбертом Маршалом, отцом Уильяма, о котором хронист говорит так: «Человек столь же хитрый и вполне готовый осуществить великие замыслы посредством предательства». Джон взял Мальборо, хорошо защищенный королевский замок. Фиц-Хьюберт дал знать, что хочет заключить с ним соглашение о мире и дружбе и для этого провести переговоры в Мальборо. Джон согласился, но, впустив его, повел себя в свойственной ему манере: запер за Фиц-Хьюбертом двери, «бросил его в тесную темницу, где он страдал от голода и пыток», а затем выдал графу Глостеру, который отвез его в Девизес, чтобы повесить на виду у всего гарнизона. Получив от Глостера деньги, рыцари вернули ему замок.

На следующий год силы Стефана одержали окончательную победу, прибегнув к другой необычной тактике – осаде осаждающих. Соперница Стефана, императрица Матильда, и ее брат, граф Глостер, осадили замок епископа Винчестерского. Последний обратился за помощью к сторонникам Стефана – на тот момент пребывавшего в заключении – и, кроме того, нанял сколько-то рыцарей. Супруга Стефана, тоже Матильда, привела свое войско, в том числе около тысячи солдат, выставленных лондонскими городскими властями. Защитники епископского замка подожгли большую часть города, включая два аббатства, а войска Стефана охраняли дороги в город, чтобы пресечь доставку продовольствия, так что жители вскоре начали страдать от голода. Чтобы отвлечь внимание противника, граф Глостер начал укреплять аббатство Уэрвелл примерно в десяти километрах от города.

Но войска короля… внезапно и неожиданно подошли к Уэрвеллу неодолимыми силами, яростно пойдя на приступ со всех сторон, захватили и убили многих и, наконец, заставили остальных сдаться и укрыться в церкви. И когда они использовали церковь для защиты как крепость, противники стали бросать в них факелы со всех сторон и заставили их покинуть церковь… То было страшное и жалкое зрелище – вооруженные люди, нечестивые и дикие, врываются в церковь, дом веры и молитвы, особенно когда в одном месте они резали друг друга, а в другом – тащили пленников, связанных ремнями, когда здесь пламя пожирало крыши церквей и домов, а там раздавались крики и вопли посвятивших себя Богу дев, которые против желания покидали свои обители под натиском огня.

Императрица Матильда и граф Глостер решили снять осаду, чтобы спасти свое войско, но, когда осаждавшие стали выходить из Винчестера, королевские люди, не терявшие бдительности, напали на них с двух сторон и обратили их в бегство. Хронист пишет об этом так:

Можно было видеть превосходных коней, прекрасных на вид, которые бродили, сбросив всадников, или валились от усталости и издыхали; щиты, кольчуги и всевозможное оружие, разбросанное по земле; соблазнительные плащи и сосуды из драгоценного металла и другие весьма ценные вещи в кучах, так и манившие желавших поживиться, что сбегались со всех сторон.

Как видно, оборонительная мощь замка позволяла нанести контрудар. Иногда осада предусматривала применение еще более сложной стратегической схемы. В 1203 году ее использовал король Иоанн (один из немногих его успехов в войне с Филиппом Августом). Французский король осаждал большой замок Арк к юго-востоку от Дьеппа, удерживаемый английским гарнизоном, а союзник Филиппа, Артур Бретонский, осаждал Мирабо, защитниками которого руководила Алиенора Аквитанская, его бабка и мать Иоанна. Уильям Маршал и еще два англо-нормандских графа пытались освободить Арк, когда Иоанн неожиданно нанес успешный удар по силам Артура, стоявшим перед Мирабо. После поражения Артура Филиппу грозила совместная атака армий короля Иоанна и Уильяма Маршала, и он снял осаду Арка до того, как была выпущена хоть одна стрела. Отступая, Филипп попытался ударить по небольшим силам Уильяма, но тому удалось уйти и укрыться в Руане. В следующем году неспособность Иоанна отвлечь Филиппа от длительной осады Шато-Гайара привела к падению этого замка, и вся долина Сены оказалась беззащитной перед французским королем, что привело к потере англичанами Руана и всей Нормандии.

Одни замки выдерживали осаду множество раз, другие – несколько раз, третьи, как Чепстоу, – ни разу. Тот факт, что Чепстоу остался нетронутым, подчеркивает еще одно важное предназначение замка в военной сфере: служить плацдармом для наступления. Чепстоу основывался как опорный пункт для вооруженного продвижения в Уэльс и использовался именно в этом качестве Уильямом Фиц-Осберном и его преемниками из рода Клеров. Порой Чепстоу оказывался базой для противодействия силам короля – например, в 1074 году, когда Роджер, сын Уильяма Фиц-Осберна, и граф Норфолк взбунтовались против Вильгельма Завоевателя.

Замок Пембрук, расположенный на юго-западной оконечности Уэльса, еще лучше иллюстрирует активную, «наступательную» роль замка. В 1093 году, при Вильгельме Руфусе, Арнульф де Монтгомери, нормандский барон, прибыл в Пембрук по морю, воздвиг курганно-палисадный замок на скалистом полуострове, где некогда стоял римский лагерь, и начал покорять его окрестности. В 1102 году Арнульф восстал против Генриха I, после чего король захватил замок. В 1138 году король Стефан подарил его Гилберту де Клеру по прозвищу Стронгбоу (Тугой Лук), и тот занялся укреплением твердыни. При его сыне Ричарде Стронгбоу замок стал плацдармом для завоевания Ирландии. Позже Уильям Маршал еще лучше укрепил замок, возведя донжон и большой зал. Сын последнего, Уильям Маршал II, совершил обратное тому, что сделал Ричард Стронгбоу, а именно привел войска из Ирландии, где был юстициарием, и избрал Пембрук базой для покорения мятежных валлийцев.

Зачастую именно наступательный потенциал замка становился причиной его осады, но военное значение замка определялось его несравненной оборонительной мощью. Всегда готовый выполнять свои функции, почти не нуждавшийся в починке и обслуживании – лишь в своевременном предупреждении о неминуемой атаке, – замок оставался основным источником могущества на протяжении всего Средневековья.

Глава XI. Замок и времена года

Для всех, кто жил в средневековом замке и поблизости от него, начало времен года совпадало с церковными праздниками, восходившими, однако, к далеким языческим временам. Четыре сезона – заметно отличавшиеся от нынешних – были отмечены античными сельскохозяйственными праздниками, принявшими христианское обличье.

Зима тянулась от Михайлова дня (29 сентября) до Рождества; в эти месяцы сеяли рожь и пшеницу. Период от окончания рождественских праздников до Пасхи был сезоном сева яровых культур: овса, гороха, бобов, ячменя и вики. Лето продолжалось от конца Пасхальной недели до Дня поклонения веригам апостола Петра (1 августа), когда наступала осень или сезон сбора урожая, длившийся до 29 сентября.

Рождество и Пасха были главными праздниками, обозначавшими начало времен года, но не меньшее значение имела Троица, которую отмечали в мае (седьмое воскресенье после Пасхи). За этими тремя главными праздниками, которые сопровождались церковными торжествами, следовал не менее чем недельный отдых, а за ним – еще один праздник, народный, в знак возвращения к работе. Менее торжественные праздники имели отчетливо сельскохозяйственное происхождение: Сретение (2 февраля), совпадавшее с началом пахоты; Понедельник и Вторник второй недели после Пасхи, возвещавшие начало лета; три майских праздника – Майский праздник, Молебственные дни и Вознесение; Иванов день (24 июня), День поклонения веригам апостола Петра; Михайлов день в конце сбора урожая.

Михайлов день обозначал начало не только зимы, но и финансового года в замке. Крестьяне открывали изгороди, чтобы скот мог пройти на убранные поля и пастись на стерне, начинали вспашку и боронование полей, лежавших под паром, а управляющий замком и служащие поместья подводили счета.

Ноябрь был временем забоя скота, «кровавым месяцем» в англосаксонском календаре. Корма не хватало, чтобы держать большинство животных в течение зимы, а копченое и соленое мясо было необходимо для выживания людей. Месяц начинался с древнего праздника Всех святых – язычники в этот день старались умилостивить духов умерших, – а на следующий день отмечали праздник Всех душ. День святого Мартина (11 ноября) был традиционным праздником пахарей, также включенным в церковный календарь. В этот день – по крайней мере, в позднейшие времена – пекли пирожные, печенья и делали frumenty, пудинг из вареной пшеницы с молоком, смородиной, изюмом и специями.