Жизнь в средневековом замке

Глава VII. Охота как образ жизни

На рассвете, летом, когда олени нагуляют достаточно жира, хозяин, его свита и гости с удовольствием выбирались в лес. Егерь, знаток своего дела, нередко состоявший на жалованье в замке, выслеживал зверя с собаками на привязи и псарями; охотники завтракали на поляне мясом, вином и хлебом.

Когда собаки находили оленьи следы, егерь прикидывал размер и возраст животного, измеряя его следы пальцами, изучая царапины от рогов на кустах, высоту отметин от бархата рогов, оставленных на деревьях, а также «дымы» (испражнения), часть которых он собирал в свой охотничий рог, чтобы показать хозяину. Тот решал, стоит ли охотиться на этого зверя. Иногда егерь бесшумно забирался на дерево, чтобы разглядеть оленя.

Собак вели окольным путем, чтобы они отрезали оленю пути отхода. Обычно с собой брали собак трех пород: ищеек, которых держали на поводке и выпускали, чтобы догнать оленя; браше, ищеек поменьше; наконец, борзых или гончих, более крупных, чем современные собаки этих пород, такие псы были способны убить оленя самостоятельно.

Егерь двигался пешком с парой ищеек, чтобы пригнать оленя к охотникам. Тем временем сеньор поднимал свой олифант, рог из слоновой кости, и издавал несколько однотонных звуков – сигнал для борзых. Погоня продолжалась до тех пор, пока собаки не настигали оленя, после чего одному из охотников давали право убить его ударом копья. Иногда в ход шли луки и стрелы. Затем оленя свежевали и делили тушу (не забывая гончих), куски мяса выкладывались на шкуру.

Самец оленя мог представлять опасность для человека, но куда более грозным выглядел дикий кабан, на которого обычно охотились зимой. Этот коварный враг выходил из укрытия, лишь как следует осмотревшись, прислушавшись и принюхавшись, и если бы он что-нибудь заподозрил, никакие крики и звуки рога не выманили бы его из тесного логова. Для охоты на кабана брали аланов – крупных собак, напоминавших выведенную позднее немецкую овчарку. Даже если собакам и охотникам удавалось окружить кабана на открытом месте, следовало помнить о его страшном оружии – огромных клыках. «Я видел, как они убивают добрых рыцарей, оруженосцев и слуг», – писал Гастон де ла Фуа в своей «Книге об охоте» (XIV век). Эдуард, герцог Йоркский, в трактате «Хозяин дичи» указывал: «Кабан приканчивает человека одним ударом, как бы действуя ножом. Некоторые видели, как он одним движением вспарывает человека от коленей до груди, и тот падает замертво». Старый кабан обычно стоял на месте и отчаянно бился, но молодые нередко делали стремительные броски, перед тем как нанести смертельный удар.

Псовому охотнику, как правило, хорошо платили. В большом замке им мог быть рыцарь. У Генриха I было не менее четырех псовых охотников, получавших по восемь пенсов в день; каждый возглавлял команду, в которую входили четыре рожечника, двадцать загонщиков, помощники псового охотника и псари, группа конных охотников на волков, несколько лучников, один из которых нес собственный лук короля. Королевский выезд на охоту напоминал небольшую военную экспедицию.

Но больше всего в средневековой Европе увлекались соколиной охотой. Только с помощью сокола можно было настичь птиц, недосягаемых для стрел. Соколы были у каждого короля, аристократа, барона и владельца имения. Любимая птица жила в спальне хозяина и ежедневно сопровождала его везде, сидя на запястье. Это гордая, надменная, темпераментная птица, с которой связаны легенды и особая мифология. Из многочисленных трактатов и руководств по соколиной охоте самым известным был исчерпывающий труд «De Arte Venandi cum Avibus» («Искусство охоты с птицами») императора-эрудита Фридриха II (из которого взята большая часть приведенных ниже сведений).

Птицы, использовавшиеся в средневековой соколиной охоте, делились на две основные группы. В первую входили настоящие, или длиннокрылые, соколы: кречет, сапсан, балобан и ланнер, которых выпускали против водоплавающих, а также дербник – для охоты на более мелких птиц. Вторую группу составляли короткокрылые ястребы: тетеревятник и перепелятник, пригодные для лесистой местности, где длиннокрылые соколы оказывались в невыгодном положении. Слово falcon (сокол) означало самку, более крупную и агрессивную, чем самец, которого называли tierce, – порой самцов брали на охоту, но считали их неполноценными птицами.

Одним из главных сооружений во дворе замка был птичник, где ястребы гнездились и укрывались в период линьки. Он был достаточно просторным, чтобы птицы могли летать, имел по крайней мере одно окно и дверь, достаточно большую, чтобы сокольничий мог пройти через нее с птицей на запястье. Пол посыпали гравием или крупным песком, регулярно меняя их.

Внутри птичника царил полумрак. Имелись насесты нескольких размеров для разных видов птиц: одни устанавливались высоко, подальше от стены, другие – на таком расстоянии от пола, чтобы птицы не касались его хвостом. Снаружи стояли низкие колоды, деревянные или каменные, обычно имевшие форму конуса и втыкавшиеся в землю острым железным острием. На них соколы «обветривались», то есть привыкали к миру за пределами птичника.

Хороший сокол стоил дорого, прежде всего потому, что его обучение требовало огромных запасов терпения и бесконечной заботы. В птичник приносили либо птенцов, снятых с дерева или с вершины скалы, либо молодых птиц, только что покинувших гнездо и пойманных в сети. Последних сажали в «носок» – плотно облегающий туловище птицы льняной мешок, открытый с обоих концов, так что с одного конца торчала голова, а с другого – лапы и хвост.

Джеральд Уэльский рассказывает, что однажды Генрих II был гостем в Пемброкском замке, принадлежавшем Клерам, и «забавлялся в окрестностях соколиной игрой». Увидев на утесе сокола, он выпустил против него свою птицу – большого, породистого норвежского сокола. Поначалу дикий сокол летел медленнее королевского, но затем поднялся над ним и яростно бросился на противника, и тот замертво упал к ногам короля. «С тех пор, как только наступало подходящее время года, король приказывал ловить молодых соколов, выросших на утесах Южного Уэльса, ибо во всех своих владениях не мог найти столь же превосходных и благородных».

Для начала сокольничий должен был подготовить птицу к обучению. Когти обрезались, глаза обычно «запечатывались» – временно зашивались, – к ногам прикрепляли путы в виде полосок кожи с кольцами на конце и привязывали маленькие бубенчики, чтобы сокольничий знал о передвижениях птицы. Затем ее привязывали к насесту с помощью длинного кожаного ремешка – «поводка». Обычно, независимо от того, была птица «запечатана» или нет, на нее надевали клобучок – кожаный колпак, закрывавший глаза, с отверстием для клюва. Лишенный возможности видеть, сокол должен был обучаться, полагаясь на вкус, слух и осязание.

Прежде всего сокола учили сидеть на запястье. Его осторожно носили внутри затемненной комнаты в течение одного дня и одной ночи и передавали из рук в руки, но при этом не кормили. На второй день сокольничий давал ему куриную ногу, разговаривая с ним или что-нибудь напевая, но всегда повторяя одну и ту же фразу или строчку из песни. Постепенно птицу «распечатывали» ночью или в затемненной комнате, так чтобы она не увидела лица человека, – предполагалось, что вид последнего невыносим для сокола. Потом ее снова носили на запястье в течение одного дня и одной ночи, давали немного пищи, нежно поглаживая, и постепенно увеличивали количество света. Когда сокол как следует привыкал к своему новому положению, его выносили на улицу до рассвета и вносили в дом, пока было еще темно. Наконец способность видеть полностью восстанавливалась, и сокол отныне жил при дневном свете.

На этом завершался начальный этап обучения: пленник частично приручен и приучен к обращению, которому будет подвергаться. Но сокольничему все еще приходилось оберегать чувствительное, возбудимое создание, чтобы сокол не забил тревогу и не причинил себе вреда. Если он становился беспокойным, пытался слететь с насеста или клевал путы и бубенчик и царапал свою голову, следовало успокоить его, ведя ласковые речи, поглаживая, давая пищу или обрызгивая водой, – иногда сокольничий опрыскивал птицу изо рта (тщательно прополоскав его перед этим). Как только птица полностью осваивалась на запястье хозяина, в том числе за пределами замка, ее начинали катать на лошади.

Затем сокола учили возвращаться к хозяину во время охоты с помощью приманки. Обычно ее делали из крыльев птицы, которая должна была стать добычей сокола, привязывая к ним кусок мяса. Кречета, крупную, изящную, быструю и ловкую птицу, брали для охоты на журавлей, и потому приманка состояла из пары журавлиных крыльев, связанных кожаным шнурком так, как если бы они были сложены на спине журавля. К приманке привязывали длинный ремешок. Чтобы сокол не улетел во время первых полетов, сокольничий прикреплял к концу поводка длинный тонкий шнур.

В поле разматывали шнур настолько, насколько это требовалось для полета птицы, и сажали ее на кулак сокольничего. Помощник передавал ему приманку, и он снимал с сокола клобучок, повторяя строчки из песни или фразы, которые использовались при кормлении. Сокольничий крепко держал сокола, пока тот пробовал мясо, прикрепленное к приманке. Затем его помощник брал приманку, удалялся, держа ее в поле зрения сокола, клал приманку на землю и уходил, а сокольничий отпускал птицу, свободной рукой разматывая веревку. Когда сокол садился на приманку, помощник медленно подходил к нему, показывая кусок мяса и повторяя ту же самую строчку из песни или фразу, а потом клал мясо перед птицей. Сокол хватал его, помощник брал птицу вместе с приманкой и затягивал путы.

Как только сокол начинал правильно реагировать на приманку, его учили подлетать к ней: помощник кружил ее в воздухе, издавая призывные звуки. Наставал момент, когда сокол охотно срывался с кулака при виде приманки и летел к ней. После этого шнур был уже не нужен: отныне птица летала свободно.

Теперь можно было учить ее охоте. Обучение кречетов, выпускавшихся против журавлей, часто начинали с зайцев – характер полета был одинаковым в обоих случаях, и, кроме того, заяц вряд ли мог отвлечь сокола во время охоты на журавлей: зайцев из их укрытий могли выгнать только собаки. Иногда перед соколом тащили чучело – кроличью шкурку, набитую мясом, – а сокольничий скакал по полям вслед за приманкой, выпуская сокола непосредственно перед атакой, чтобы научить его внезапно взмывать и снижаться. Затем сокольничий выводил собак, которые загоняли живых кроликов для сокола.

После этого сокола натаскивали на бекасов и куропаток. Научившись иметь дело с ними, он был готов к настоящей охоте, но и здесь все происходило постепенно. Сначала на лугу привязывали к колу живого журавля, выкалывали ему глаза, обрезали когти и завязывали клюв, чтобы он не мог поранить птицу. К спине журавля прикрепляли мясо. С сокола снимали клобучок и показывали ему журавля. Когда хищник приканчивал свою жертву, сокольничий вынимал ее сердце и скармливал его соколу. Процесс повторяли, увеличивая расстояние между сокольничим и журавлем, пока расстояние полета сокола не достигало дистанции выстрела из лука (300–400 метров). В то же время сокольничий обучал сокола распознавать журавлиный крик, разрезая гортань журавля и дуя в нее.

При обучении охоте на более крупных птиц использовали собак, обычно борзых. В этом случае как им, так и соколу требовалась особая подготовка, чтобы собака не отвлеклась от цели, погнавшись за кроликом. Собаку и сокола кормили вместе, чтобы укрепить их товарищество; собаку учили бежать вслед за соколом и помогать ему хватать добычу.

Еще один метод применялся в случае «прибрежного полета», когда охотились на уток с берега. Сокола учили кружить над головой сокольничего и «ждать», пока собаки не выгонят уток. Затем сокол набрасывался на них в воздухе.

Согласно Фридриху II, державшему в своих апулийских замках более полусотни мастеров соколиной охоты, хороший сокольничий должен быть среднего роста – ловким и одновременно сильным. Главным его достоинством считалось терпение, но следовало также обладать хорошим слухом, острым зрением, смелостью и даже ровным характером. Еще одним необходимым качеством был чуткий сон, чтобы услышать звон бубенчиков сокола в ночи. Разумеется, сокольничий должен был разбираться в кормлении и лечении птиц – знать лекарства от головной боли и простуды, уметь готовить мази от ран (смеси специй, уксуса, змеиного мяса, хряща и лекарств) и снадобья, почти такие же неприятные, как и те, что прописывали людям.

Охота была не только забавой, а лес – не только местом для физических упражнений. Олени и другая дичь составляли немалую часть мяса, оказывавшегося на столе обитателей замка; дополнением к этому служили орехи, ягоды, грибы и другие дикоросы. Дерево было основным строительным материалом и топливом для представителей всех сословий. В 1228 году Генрих III подарил десять дубов из леса Дин Уильяму Маршалу II для перестройки и укреплении Большой башни Фиц-Осберна, а позднее, уже Гилберту Маршалу, – новую партию дубов для завершения работ. Покрытая лесом земля была ценнейшим природным ресурсом, ее страстно желали заполучить и защищали, за нее бились. Вильгельм Завоеватель, любивший поохотиться, ввел в Англии французский «лесной закон», чтобы сохранить для себя местные леса. Вырубки лесов и выпас овец в Средние века оказали колоссальное воздействие на экологическую обстановку в Европе – примерно такое же, как сельскохозяйственное освоение территорий на Северную Америку в XIX веке. Ни Вильгельм, ни прочие европейские монархи, принимавшие законы об охране лесов, не заботились об экологии, тем не менее их действия помогли снизить темпы обезлесения.

Против браконьерства принимались суровые меры. Вот что говорится в «Англосаксонской хронике»:

Вильгельм завел огромный олений заповедник и издал касавшиеся его законы, так что всякого, кто убивал оленя или зайца, следовало ослепить. Он запретил убивать кабанов, равно как и оленей, ибо любил высоких оленей так, словно был их отцом… Богатые жаловались, бедные сетовали, но он был непреклонен и не беспокоился о том, что все могут его возненавидеть.

Вильгельм создал королевский лес, или заповедник, – большие участки, где имелись деревни и пустоши, а также леса. Только король и те, кто получил от него разрешение, могли охотиться там на благородного оленя, лань, косулю и дикого кабана; даже бароны, владевшие этими землями, не имели такого права. Брать с собой гончих и луки запрещалось. Поскольку лисы, зайцы, барсуки, белки, дикие кошки, куницы и выдры считались вредными для оленей и кабанов, для охоты на этих мелких животных часто предоставлялись так называемые кроличьи права. Эти права распространялись и на птиц, которых добывали во время соколиной охоты, хотя те и не вредили оленям. Собак, содержавшихся в лесу, следовало «узаконить», для чего им срезали по три когтя с каждой передней лапы.

Хронист XII века Флоренс Вустерский считал, что смерть Вильгельма Руфуса, сына Вильгельма Завоевателя, наступила в результате несчастного случая на охоте. Дело было в Новом лесу к югу от Винчестера. Флоренс полагал, что причиной послужили строгие лесные законы Вильгельма Завоевателя:

Не следует удивляться тому, что… всевластная сила и возмездие проявились таким образом. Ибо в прежние времена… этот участок земли был густо усеян церквями и жителями, которые поклонялись Богу; но по повелению короля Вильгельма-старшего люди были изгнаны, дома наполовину разрушены, церкви снесены, а земля стала местом обитания одних диких зверей; поэтому, как считается, и произошло это несчастье. Ведь Ричард, брат Вильгельма-младшего, задолго до этого погиб в том же лесу, а чуть ранее его двоюродный брат Ричард, [родной] сын Роберта, графа [герцога] Нормандии, также был поражен стрелой одного из его рыцарей, когда охотился. На месте гибели короля стояла церковь, построенная в давние времена, но, как мы уже говорили, она была разрушена во времена его отца.

Ордерик Виталий красочно изображает смерть Вильгельма Руфуса:

[Тем утром – 1 августа 1100 года] король Вильгельм, отобедав со своими любимцами, готовился после окончания трапезы отправиться на охоту в Новом лесу. Будучи в прекрасном расположении духа, он шутил со своими приближенными, пока ему зашнуровывали сапоги, когда пришел оружейник и подал ему шесть стрел. Король тут же взял их с большим удовольствием, похвалил работу и, не ведая, что произойдет, оставил четыре себе, а две другие отдал Вальтеру Тирелу [владельцу Пуа и кастеляну Понтуаза, в пятнадцати милях к северо-западу от Парижа]. «Совершенно справедливо, – сказал он, – что самые острые стрелы следует отдать тому, кто лучше всех знает, как наносить ими смертельные раны»… [Король] поспешно встал и, сев на коня, поскакал во весь опор к лесу. Его брат, граф Генрих, с Уильямом де Бретёем [сыном Уильяма Фиц-Осберна] и другими знатными особами последовал за ним, и когда охотники оказались в лесу, то по обычаю разошлись в разные стороны. Король, Вальтер и еще несколько человек расположились в одной части леса и стояли с оружием в руках, нетерпеливо ожидая появления дичи, как вдруг между ними пробежал олень; король покинул место, где был, а Вальтер пустил стрелу. Она скользнула по загривку зверя, но устремилась дальше и смертельно ранила короля, стоявшего в пределах досягаемости. Он тут же упал на землю и, увы, внезапно скончался… Слуги завернули окровавленное тело короля в грубое покрывало и принесли его, как дикого кабана, пронзенного охотниками, в город Винчестер.

Еще одним заядлым охотником был Генрих II, внучатый племянник Вильгельма Руфуса. Согласно Джеральду Уэльскому,

он не в меру любил погоню и предавался ей с излишним пылом. С первыми лучами солнца он садился на коня и весь день неутомимо скакал по лесу, проникая вглубь лесов и пересекая гребни холмов… Он беспредельно любил соколиную и псовую охоту, когда его соколы бросались на добычу или же ее преследовали его сообразительные гончие, с тонким чутьем и проворными ногами. Вот бы он проявлял столько же рвения в набожности, как в забавах!

В XIII веке лесное законодательство в Англии соблюдалось еще более строго, чем на континенте, где было меньше королевских лесов и выдавалось больше разрешений на охоту. Преемники Вильгельма I настойчиво пытались расширить площадь королевских лесов, хотя Ричард I и Иоанн, когда нуждались в деньгах, «перевели на положение обычных земель» обширные территории, предоставляя за плату право пользоваться ими местным феодалам. В 1217 году, вскоре после восшествия на престол Генриха III, при регентстве Уильяма Маршала, была издана Лесная хартия – своего рода дополнение к Великой хартии вольностей, новая уступка баронам. Таким образом, лесное законодательство было систематизировано, специальной комиссии поручалось совершить «обход» королевских лесов, чтобы пересмотреть приращения, сделанные при Генрихе II, Ричарде и Иоанне, и оставить только леса, относившиеся к королевскому домену. Десять лет спустя, достигнув совершеннолетия, Генрих призвал к себе рыцарей, которые делали «обход», и заставил их пересмотреть границы лесных массивов – в пользу короля. После этого положение не менялось до 1300 года, когда Эдуарду I снова пришлось «перевести на положение обычных земель» большие участки леса.

Лесная хартия указывала, какие суды будут разбирать нарушения лесного законодательства: местные суды, собиравшиеся на заседания каждые шесть недель, специальные лесные суды, созываемые в случае серьезных нарушений, и выездной королевский лесной суд (eyre), который выносил окончательные решения. Местные суды рассматривали мелкие дела, связанные с vert – порубками, расчистками, сбором валежника, меда и орехов, выпасом скота, кормлением свиней желудями и орехами. В случае более тяжкого правонарушения, связанного с vert, или с venison – правом охотиться на оленей, – созывался специальный суд, и дело слушалось в присутствии лесничих. В зависимости от тяжести преступления преступника либо подвергали заключению до следующего выездного суда, либо обязывали предстать перед ним. Любые улики – стрелы, рога, шкуры, собаки браконьеров – доставлялись лесничим для предъявления в суде (туши оленей обычно раздавали беднякам, больным или прокаженным). К заключению приговаривали только в отсутствие другой гарантии того, что обвиняемый предстанет перед судьей. Если обвиняемый добывал залог, его освобождали.

Выездной лесной суд, состоявший из четырех баронов и рыцарей, назначенных королем, собирался каждые семь лет и путешествовал из графства в графство, рассматривая накопившиеся дела. Нарушители приводились тюремными стражниками или шерифом; лесничие и другие чиновники представляли свои вещественные доказательства и протокол заседания суда. Такой протокол обычно считался достаточным доказательством, не требующим предъявления других, и обвиняемый приговаривался к заключению на год и один день, которое опять-таки могло быть заменено выкупом или штрафом. Последний, как правило, назначался сообразно состоянию заключенного. Иногда нарушителей прощали из-за их бедности. Если человек долго ждал суда в застенке, его отпускали на свободу: «И поскольку Роджер долго сидел в тюрьме, так что чуть не умер, решено отпустить его, и пусть он живет за пределами леса». «Поскольку он долгое время пребывает в тюрьме и не обладает имуществом, его отпускают». Тех же нарушителей, которые не представали перед судом, объявляли вне закона.

Каждые три года двенадцать рыцарей-смотрителей объезжали леса. На них возлагалась обязанность сообщать о любом ущербе королевским владениям – возведении мельницы, устройстве пруда, расширении вырубки, огораживании земли без разрешения, злоупотреблении правом на рубку леса.

Помимо смотрителей, лесом ведала целая армия чиновников под надзором судебных органов. Ниже судейских стояли охранники, они же – управляющие, бейлифы или главные лесничие, которые заведовали отдельными лесами или группами лесов; далее – так называемые вердереры, рыцари или дворяне-землевладельцы, формально отвечавшие за vert, но фактически выполнявшие разнообразные обязанности; кроме того, были лесничие, которые играли роль егерей, подчинялись смотрителям и назначались ими. Как правило, в каждом лесу имелось еще четыре агистера, назначаемые смотрителями: они собирали плату за выпас скота и свиней в королевских владениях, разрешенный в определенное время года. Агистеры считали свиней, когда те входили в лес, и собирали деньги во время выхода. Землевладельцы, которым принадлежали участки леса, тоже брали на службу собственных лесничих.

Многие бароны устраивали лесные охотничьи угодья в своих владениях, если те не подпадали под действие лесного законодательства либо если король даровал им право на vert и venison. При Эдуарде I в королевском лесу Дин (Глостершир, к северо-востоку от Чепстоу) располагались частные охотничьи угодья тридцати шести землевладельцев, в основном крупных магнатов, включая владельца Чепстоу графа Роджера Биго; аббата церкви Святого Петра в Глостере; епископа Херефорда; графа Ланкастера; графа Уорвика; барона Ричарда Толбота.

Когда король даровал лес кому-либо из подданных, действие королевского лесного закона приостанавливалось и права, до того принадлежавшие судебным органам, переходили к владельцу охотничьих угодий. Баронские лесничие могли задерживать нарушителей venison, но лишь тогда, когда те были схвачены с mainour, то есть на месте преступления и с добычей. Затем их препровождали в тюрьму и держали там до выплаты штрафа в пользу землевладельца.

Некоторые участки леса огораживались частоколом или рвом и становились парками. В более поздние времена на это требовалось разрешение короля, но при Генрихе III его не спрашивали, при условии что не происходило посягательства на королевский лес. Однако барон должен был огородить парк так, чтобы туда не проникали королевские звери. Некоторые владельцы парков, соседствовавших с королевскими лесами, обходили закон, сооружая особые рвы с подпорными стенками с тем расчетом, чтобы королевские олени перепрыгивали их и попадали в парк, но затем не могли выбраться из него. Суды по лесным делам часто распоряжались засыпать эти ограждения и даже признавали некоторые парки, расположенные рядом с лесом, «источником вреда» на законном основании, поскольку владелец мог стремиться заманить туда королевских оленей.

Как церковные, так и светские землевладельцы создавали собственные охотничьи резервации. Как пишет Джоселин де Бракелонд, в XII веке аббат Самсон из Бери-Сент-Эдмундс «огородил множество парков, которые населил охотничьими зверями, и держал там егерей с собаками, а если приезжал кто-нибудь из знатных, сидел со своими монахами на лесной тропинке и иногда наблюдал за погоней, но я никогда не видел, чтобы он участвовал в этой забаве». Другие же прелаты присоединялись к охотникам.

Граф или барон, путешествовавший через королевский лес, не подпадал под действие лесного законодательства. Он мог – в присутствии лесника или же подав сигнал при помощи своего охотничьего рога, показывая, что это не браконьер, – застрелить одного-двух оленей для себя и своей свиты. Каждый такой случай тщательно заносился в особые лесные книги, под заголовком: «Убийство оленя, не требующее разрешения». Одна из записей, сделанная в Нортгемптоншире (1248), гласит:

Государь епископ Линкольна взял лань и косулю в Булаксе в четверг перед Рождеством на тринадцатом году [царствования Генриха III]. Лорд Ги де Рошфор взял лань и молодую двухгодовалую лань в Бригстокском парке накануне Сретения в том же году…

Убитый таким образом олень назывался «олень, подаренный его величеством королем».

Графиня Лестер получила семь самцов в Рокингемском лесу, подаренных его величеством королем на праздник апостолов Петра и Павла… Эмар де Лузиньян получил десять самцов в том же лесу… Сэр Ричард, граф Корнуолла, пришел в лес Рокингем на праздник Успения Пресвятой Богородицы и брал, когда желал того, зверей в парке и за его пределами на тридцать втором году… Государь Симон де Монфор взял двенадцать самцов в Рокингемском бейлифском округе, дар его величества короля, на День поклонения веригам апостола Петра на тридцать втором году.

Анналы судов по лесным делам были полны драматических эпизодов.

Некий олень вошел в бейлифский округ замка Бридж через задние ворота; кастелян взял его и отнес в замок. Вердереры, услышав об этом, пришли туда и потребовали от Томаса из Ардингтона, который был тогда шерифом, сказать, что он сделал с этим оленем…

Сэр Хью из Голдингема, лесной охранник, и Роджер из Тингевика, конный лесничий… заметили всадника и пажа, следовавшего за ним с луком и стрелами, который тут же скрылся. Убегавшего пажа окликнули сказанные Хью и Роджер и стали преследовать его… и схватили во время бегства, под открытым небом, причем плащ его был окровавлен и вывернут наизнанку. Его спросили, откуда взялась кровь, и он признался, что это кровь убитой им косули…

Морис де Мет, сказавший, что он был с сэром Робертом Пасселеве, проезжал утром с двумя лошадьми по городу Садборо и увидел трех мужчин, которые несли мешок… И когда сказанные трое мужчин увидели, что он идет за ними, они бросили мешок и убежали. А сказанный Морис де Мет взял мешок и нашел в нем освежеванную лань и капкан, в который попало животное…

Охотники, как духовные лица, так и миряне, часто оказывались не в ладах с законом или соседями. В 1236 году граф Арундел не смог присутствовать на коронации Элеоноры, так как архиепископ Кентерберийский отлучил его от церкви: граф отнял у прелата собак, когда тот охотился в его лесу.

В 1254 году браконьер, состоявший на службе у настоятеля Истонской церкви, был брошен в тюрьму за то, что присвоил «зверя», застрявшего в живой изгороди у Рокингемского замка. Освобожденный под залог, он вскоре скончался, но в суд были вызваны настоятель Роберт Бэкон, очевидно принимавший участие в охоте, и Гилберт, замковый привратник. Сэр Джон Ловет, лесной чиновник, возможно подкупленный обвиняемым, заявил, что «зверь» был не оленем, а овцой. Обвиняемых оправдали, но Джона Ловета лишили свободы за то, что он запутался в собственных показаниях, и выпустили только после уплаты штрафа в размере двенадцати марок.

Однажды ночью – дело было в 1250 году – лесники обнаружили капкан в Рокингемском лесу и услышали, что неподалеку кто-то рубит дерево. Затаившись в ожидании, они застали врасплох Роберта ле Нобла, капеллана Садборо, с покрытой листвой веткой дуба и топором. Утром, обыскав его дом, они нашли стрелы и капкан с клочьями оленьей шерсти. Капеллана сразу же посадили под замок, а его имущество, пшеницу, овес, бобы, дрова, посуду и лошадь изъяли в качестве залога, чтобы он предстал перед судом. Другой священнослужитель в 1272 году провел день в лесу в компании охотников, стреляя дичь; вместе они убили восемь оленей. Выбравшись на поляну, они отрезали одному из оленей голову, насадили на шест и вставили в рот веретено. Как сказано в протоколе суда, «они сделали так, чтобы открытый рот был обращен в сторону солнца, проявив величайшее неуважение к его величеству королю и его лесничим».

Иногда злоумышленники использовали привилегии духовенства, чтобы освободиться из заключения. Так, в 1255 году некий Жерве из Дена, слуга Джона Крейкхолла, архидиакона Бедфорда, а затем королевского казначея, был задержан за браконьерство и брошен в тюрьму Хантингдона. Викарий Хантингдона, несколько капелланов и слуга епископа Линкольна пришли в тюрьму с книгой и свечой, утверждая, что Жерве был клириком, и угрожая отлучить лесничих от церкви. С заключенного сняли шапку, под которой оказалась тонзура. Жерве бежал при попустительстве священнослужителей, хотя лесничие подозревали, что те побрили его прямо в тюрьме. Но в 1255 году выездной лесной суд Хантингдона назначил Джону Крейкхоллу десять марок штрафа за укрывательство Жерве: последнего вместе с викарием передали архидиакону Хантингдона, чтобы тот решил, как поступить с ними.

Лесничие обычно были сыновьями рыцарей или землевладельцев и часто злоупотребляли своими полномочиями в корыстных целях – рубили деревья, пасли в лесах свой скот, занимались хищениями, брали взятки, вымогали «снопы, кошек, зерно, ягнят и поросят» во время сбора урожая (хотя это было прямо запрещено Лесной хартией) и убивали тех самых оленей, которых должны были охранять. Страдали не только те, кто жил в королевских лесах, но и дворяне. Матвей Парижский жаловался, что рыцарь по имени Джеффри Лэнгли, королевский конюший, в 1250 году провел расследование в королевских лесах и

…вымогал такие громадные деньги, особенно у дворян северных частей Англии, что собранная сумма превзошла любые ожидания всех, кто слышал об этом… Сказанного Джеффри сопровождала большая, хорошо вооруженная свита, и если кто-то из сказанных дворян оправдывался… он приказывал немедленно схватить его и препроводить в королевскую тюрьму… Из-за мелкого зверя, олененка или зайца, даже если тот блуждал где-нибудь вдали, он разорял людей благородного происхождения, иногда без остатка, сколь бы знатными и богатыми те ни были.

Жители деревень в лесных районах должны были поднимать «шум и крик», когда совершалось преступление, и выходить с оружием против злоумышленника, если нарушались лесные законы. Но их симпатии часто были на стороне браконьеров. В отчетах о судебных заседаниях постоянно встречаются заявления жителей соседних деревень относительно того, что они «ничего не знают», «никого не признали», «никого не подозревают», «не знают ни одного злоумышленника».

Лесничие снискали всеобщую ненависть. Во время расследования, проводившегося в Нортгемптоншире (1251), знакомый одного вердерера, встретив его в лесу, отказался здороваться с ним, объявив: «Ричард, лучше я буду ходить за своим плугом, чем исполнять службу, подобную твоей».

Во многих судебных отчетах чувствуется нечто робин-гудовское, и легенда о благородном разбойнике, что немаловажно, появилась как раз в XIII веке. В мае 1246 года лесничие Рокингемского леса прослышали о браконьерах «на Бинфилдском лугу, с борзыми, которые собирались нанести ущерб оленям его величества короля». Устроив засаду, они

…увидели пять борзых, одну белую, другую черную, третью рыжую, четвертую черную с пятнами, охотившихся на зверей, и сказанные Уильям и Роджер [лесничие] схватили этих борзых. Но пятая борзая, рыжевато-бурая, сбежала. И когда сказанные Уильям и Роджер вернулись в лес, схватив борзых, то залегли в засаде и увидели пятерых браконьеров в Вайдхо, владении его величества короля, одного с арбалетом и четверых с луками и стрелами, стоявших возле деревьев. И когда лесничие заметили их, то окликнули и погнались за ними.

Сказанные злоумышленники, стоя возле деревьев, повернулись, защищаясь, и пустили стрелы в лесников, ранив Мэтью, лесничего парка Бригсток, двумя валлийскими стрелами: одна наискось вошла в левую часть груди на глубину ладони, вторая же – в левую руку на глубину двух пальцев, и не было надежды на то, что сказанный Мэтью останется в живых. Лесничие преследовали сказанных злоумышленников так рьяно, что те повернули и скрылись в чаще леса. Из-за ночного мрака лесничие больше не могли преследовать их. И тогда в Бинфилде, перед Уильямом Нортгемптонским, тогдашним бейлифом [смотрителем] леса, провели расследование… четыре соседние общины… а именно: Сток, Карлтон, Грейт-Окли и Корби.

Явился Сток и под присягой сказал, что ничего об этом не знает, кроме того, что лесники напали на злоумышленников с шумом и криком, пока не спустился ночной мрак, и что один из лесников был ранен. И он не знает, чьи это были борзые.

Явился Карлтон и под присягой сказал то же самое.

Явился Корби и под присягой сказал то же самое.

Явился Грейт-Окли и под присягой сказал, что видел четырех мужчин и одну рыжевато-бурую борзую, следовавшую за ними, один был с арбалетом и трое – с луками и стрелами, и он окликнул их и следовал за ними с лесничими, пока не спустился ночной мрак, и из-за темноты ночи и густоты леса он не узнал, что с ними стало…

Стрелы, которыми ранили Мэтью, были доставлены сэру Роберту Бассету и Джону Ловету, вердерерам.

Борзые собаки были отправлены сэру Роберту Пасселеве, тогдашнему лесному судье.

Мэтью умер от ран, после чего расследование показало, что брат Мэтью и двое других лесничих видели тех же трех борзых в апреле, обедая у аббата Пайпвелла, и что собаки принадлежали некоему Саймону из Кивелсворти, которого после этого отослали в Нортгемптонскую тюрьму. Аббату Пайпвеллу предстояло ответить перед судом за укрывательство Саймона и его борзых. Позднее дело передали в Нортгемптонский лесной суд (1255), Саймон доказал, что его борзые «были приведены им туда в другое время, но не тогда», и был отпущен, заплатив штраф в полмарки. Настоящего виновника так и не нашли.

Глава VIII. Деревенские

Петруша Пахарь сказал: «Клянусь святым Петром римским,Мне нужно вспахать пол-акра у большой дороги.Когда я вспашу эти пол-акра и затем засею их,Тогда бы я пошел с вами и указывал вам путь. ‹…›А пищу дам им я, лишь бы было достаточно земли,Мясо и хлеб, богатым и бедным,Пока я живу, из любви к Господу небес,И вы, люди всякого звания, живущие пищей и питьем,Помогайте деятельно в работе тому, кто добывает вам пропитание»[4].[…]И если бы стал… Петруша со своим плугом…Государем всего света, тогда, пожалуй, все люди стали бы христианами!

Многие замки по политическим и стратегическим соображениям строились в городах, но экономически замок был тесно связан с деревней и поместьем, важнейшими социально-экономическими единицами феодальной Европы. Деревня представляла собой общину, коллективное поселение с собственной системой связей, прав и обязанностей. Поместье принадлежало феодалу, сдававшему земли в аренду в обмен на денежную плату и услуги; эти отношения регулировались поместным судом. Поместье могло содержать одну или несколько деревень, деревня же, в свою очередь, могла включать в себя части поместий или несколько поместий.

Поместье обеспечивало замок всем необходимым. Английское слово для его обозначения – manor – появилось на острове вместе с Вильгельмом Завоевателем, но сама система была куда древнее. На континенте она позволяла снабжать жизненно важными припасами рыцаря и его приближенных во времена, когда звонкой монеты не хватало.

Большой замок вроде Чепстоу владел множеством поместий, часто разбросанных на большой территории, так что между ними располагались земли других собственников. Характер расселения и способы обработки земли зависели от расположения поместья. На большей части равнинных территорий Северной Европы и в Англии, в пределах полосы, тянущейся на юго-запад от Северного моря через Мидлендс до Ла-Манша, существовали обширные участки, занятые полями, которые отделялись друг от друга рощами и группами деревенских домов. То была «открытая равнина» (champion, от французского champagne). Противоположностью ей являлся «лесной край» (woodland) в Бретани и Нормандии, а также на западе, северо-западе и юго-востоке Англии: небольшие поля, разделенные изгородями и рвами, и крохотные деревни хуторского типа.

На «открытой равнине» деревни были крупными, с населением в несколько сотен человек. Окружающие поля делились на два или три сектора, в зависимости от того, применялось двуполье или трехполье. В каждом из секторов член общины владел длинными полосами земли, которые не образовывали единого участка и перемежались с владениями других жителей деревни и феодала. Земля обычно отходила к старшему сыну, но младшие братья и сестры могли оставаться и работать на наследника, при условии что они не женились или не выходили замуж. В деревнях на «открытой равнине» многие младшие сыновья покидали родной край, чтобы искать счастье в городе, или становились солдатами-наемниками.

В «лесном краю» у каждого было обособленное хозяйство. Земля делилась между всеми сыновьями, дожившими до взрослого возраста, они обрабатывали ее сообща, жили в одном большом доме или в отдельных домах, стоявших вплотную друг к другу. Держатели земли объединялись, чтобы вместе работать на хозяина, но существовавшая система наследования затрудняла назначение повинностей. Поэтому фермеры в «лесном краю» чаще платили денежную ренту, а на «открытой равнине» обычно сохранялась трудовая повинность.

Деревни на «открытой равнине», как правило, представляли собой скопления домов и хозяйственных построек, выросших вдоль существовавшей дороги, но иногда возникали и сами по себе: тропинки, которые вели к зданиям, полям, соседним деревням, со временем превращались в деревенские улицы. Если там была усадьба, ее главное здание, замок в миниатюре, господствовало над остальными вместе с приходской церковью, которая в разных обстоятельствах служила складом, зданием суда, тюрьмой и крепостью. Тех, кто работал в полях, церковный колокол предупреждал об опасности или созывал на службу. В церковном дворе жители деревни собирались, чтобы посплетничать, потанцевать, поиграть в игры, там же устраивались ярмарки и рынки.

Дома – кроме тех областей, где в изобилии имелся камень, – строились следующим образом: возводился деревянный каркас, на который клали дубовые или ивовые прутья, обмазанные смесью глины, измельченной соломы или коровьего волоса и коровьего навоза. В Англии на каркас чаще всего шел дуб. Крыши были соломенными. Дома строились быстро, их можно было легко передвинуть или разрушить; известно, что воры, желая забраться в дом, нередко проламывали стену. Самые крохотные хижины состояли из одной комнаты, но и в самых просторных домах большинство членов семьи ели и спали в главной комнате – некоем подобии замкового зала, с открытым очагом в центре и дымоходом в крыше. Пол – обычно из утрамбованной земли – покрывали камышом. Иногда имелась отдельная комната для владельца и даже для престарелых членов семьи; порой кто-нибудь из домочадцев спал на чердаке, куда попадали при помощи приставной лестницы. Как правило, скот держали в другом конце дома под той же крышей. Кухню нередко устраивали в отдельном здании или пристройке.

Крестьянское имущество состояло из трех-четырех скамеек и табуреток, стола, сундука, одного-двух железных или латунных горшков, глиняной посуды, деревянных мисок, чашек и ложек, льняных полотенец, шерстяных одеял, железных орудий труда. Но главной ценностью был домашний скот. Более или менее состоятельный житель деревни держал кур, гусей, несколько полудиких свиней, корову, а порой и две, в некоторых случаях – пару овец и пару волов для пахоты.

Снаружи, во дворе (toft или messuage), рылись куры. Здесь стояли одна-две хозяйственные постройки, а в задней части разбивали небольшой огород, где хозяин мог выращивать что хотел.

Вопреки распространенному мнению, селяне в XIII веке не жили только натуральным хозяйством. Они выращивали урожай для себя, для натуральных выплат феодалу, а иногда и для продажи на рынке. В Англии пшеница обычно была товарной культурой, ее продавали для уплаты денежной ренты и налогов, тогда как ячмень, овес и рожь выращивали в основном для домашнего потребления. Из зерна делали не только хлеб, из него также варили эль. Горох и фасоль обычно шли в суп. На хозяйственном дворе и в огороде росли и другие овощи – репчатый лук, капуста, лук-порей. Основные культуры сеяли два раза в год: пшеницу и рожь – осенью, ячмень, вику, овес, горох и бобы – ранней весной. Урожай собирали в августе и сентябре.

Сельскохозяйственные технологии, ограниченные и незамысловатые по более поздним меркам, все же не стояли на месте. В XIII веке существовало три способа восстановления и улучшения почвы: оставление под паром, удобрение мергелем, использованье коровьего или овечьего навоза. Но мергеля было мало, как и навоза, – нехватка кормов не позволяла держать значительное число животных. Кормить скот можно было только травой, которая росла на общинных пойменных лугах, и жнивьем с убранных полей. Преимущества, которые давал посев трав или репы, еще не были осознаны. В результате корма не хватало на всю зиму, и часть скота приходилось забивать осенью, что, в свою очередь, уменьшало количество навоза для удобрения земли весной. О выращивании клевера и люцерны, которые можно заделывать в землю в качестве удобрения, также ничего не знали.

Итак, основным средством сохранения плодородия почвы было оставление под паром, в рамках давно известного двуполья или более нового трехполья. При трехпольной системе одно из полей распахивалось осенью и засеивалось рожью и пшеницей. Каждый житель деревни засевал свою полосу земли теми же семенами, что и его соседи. Весной второе поле вспахивали и засевали овсом, горохом, бобами, ячменем и викой. Третье поле оставалось под паром от урожая до урожая. На следующий год поле с пшеницей и рожью засевали овсом, ячменем и бобовыми, а поле, находившееся под паром, – пшеницей и рожью; поле, где произрастали яровые культуры, оставалось под паром.

При более древнем, но все еще очень распространенном двуполье одно поле оставляли под паром, другое засевали наполовину озимыми культурами (пшеницей, рожью), наполовину яровыми. На следующий год второе поле лежало под паром, первое же засевали озимыми и яровыми.

Пахаря можно назвать простым человеком Средневековья. Петр Пахарь шел за своим тяжелым плугом с окованным железом сошником, иногда снабженным колесами для более ровного движения: лемех вспарывал землю, деревянный отвал переворачивал ее. Средневековый земледелец распахивал длинные, узкие полосы по так называемой гребневой системе: он начинал работу близ центральной линии участка, вспахивал полосу по всей длине, поворачивал, вновь шел вдоль длинной стороны полосы и так далее по кругу. В Северной Европе с ее влажной почвой такая вспашка помогала избавиться от стоячей воды, грозившей затопить зерно. Горох и бобы сажали в борозду, а зерно – в гребень. Следы этой древней схемы, «гребень и борозда», до сих пор можно видеть в Англии на полях, давно заброшенных и превращенных в пастбища.

Плуг тянула упряжка волов – число их долгое время было загадкой для ученых. Оставшиеся от поместий книги часто говорят об упряжках из восьми волов, но на рисунках почти всегда изображены два, иногда четыре: это выглядит более правдоподобным. За плугом шли двое мужчин, причем сам пахарь держался за рукоятки, а его напарник погонял волов, идя слева от них, и выкрикивал команды, подкрепляя их плетью или кнутом. Позади шагали мужчины и женщины, которые разбивали комья земли билами или занимались севом, когда наставало время.

Бывало, что площадь возделываемых земель увеличивали, засеивая часть поля, которая обычно оставалась под паром, или расчищая под пашню целину. Эти важные действия предпринимались только с согласия всех жителей деревни, и полученная таким образом земля делилась поровну.

Равенство фактически было руководящим принципом в деревне, притом что признавалось наличие двух основных классов: сравнительно зажиточных крестьян, чей надел позволял содержать семью, и батраков, которые нанимались в качестве поденщиков к более обеспеченным соседям. Зажиточные обычно владели «ярдлендом» или «полуярдлендом» (участком в тридцать или пятнадцать акров; в Северной Англии им соответствовали два оксганга или один оксганг). Помимо этого, каждому доставался кусок общинного луга: его расположение определялось на ежегодной жеребьевке. Батракам, которым принадлежало пять акров или меньше, приходилось брать волов у соседей или даже вскапывать землю лопатой. Около половины всей земли в деревне принадлежало батракам: неспособные прокормиться со своих небольших участков, они становились наемной рабочей силой. В некоторых поместьях владения феодала обрабатывали в основном – или исключительно – батраки.

Кроме того, жители деревни делились на две другие группы, на этот раз в зависимости от своего личного, а не экономического статуса: они могли быть свободными или несвободными. Большинство селян, зажиточных или батраков, являлись несвободными – вилланами (термин serf, «крепостной», был мало распространен в Англии). Вследствие этого они были обязаны нести тяжелую трудовую повинность в пользу господина, «недельную работу» (два-три дня отработки в неделю в течение года). В положении виллана были и другие минусы: он не находился под защитой королевских судов, подчиняясь воле господина, выраженной в решениях поместного суда; он не мог покидать свою землю или продавать свой скот без разрешения; когда его дочь выходила замуж, он уплачивал определенную сумму; наследуя владения своего отца, он платил рельеф, а также heriot – под этим обычно понимали лучшее животное, принадлежавшее покойному. Но самым главным в эпоху примитивных технологий, когда ценность представлял каждый час работы, была необходимость работать на господской земле: пахать, косить сено, жать, складывать и перевозить зерно, молотить и веять его, мыть и стричь господских овец. В XIII веке натуральные повинности часто заменялись денежными выплатами. Но, как бы то ни было, виллан отдавал хозяину примерно половину своего труда.

Денежные и натуральные повинности виллана перечислялись в сводах поместных постановлений, нередко в подробностях: сколько земли держатель должен вспахать и сколько волов при этом запрягать в плуг, должен ли он использовать свою лошадь и борону, должен ли он сам привезти семена из господского амбара. Обычно существовали особые платежи, соответствовавшие особым правам: курица, приносимая на Рождество (woodhen), в обмен на право собирать валежник в господском лесу или вспашка земли феодала в обмен на право пользоваться его пастбищами. В горячую пору сеньор мог призвать всех своих держателей, свободных и несвободных: те оставляли свои участки и принимались работать на него – пахали, косили сено, убирали урожай. Эти отработки (boons, benes) сохранялись дольше всего. Взамен хозяин предоставлял еду или питье, или платил деньги, или давал и то, и другое, и третье. Соответственно, benes делились на несколько категорий: alebidreap и waterbidreap, когда сеньор давал эль или воду; hungerbidreap, когда жители деревни приносили свою еду; dryreap, когда они не получали эля. Обычно хозяин щедро делился пищей, давая мясо или рыбу, гороховый или фасолевый суп, хлеб и сыр. Теоретически benes представляли собой бескорыстную помощь сеньору (loveboons), как любому односельчанину, нуждающемуся в помощи, например для постройки амбара или ульев, – и становились поводом для дружеских посиделок. Характерной их особенностью была игра «счастливый случай»: в конце рабочего дня владелец поместья давал каждому косцу столько сена, сколько тот мог унести на кончике своей косы, или в поле выпускали овцу, и если стригали ловили ее, то могли зажарить.

В каждом селении имелось сколько-то свободных держателей. Некоторые просто держали землю и не работали на сеньора; в числе их обязанностей были только денежная рента и suit, необходимость заседать в определенных судах. Другие были искусными ремесленниками – мельниками, кузнецами, плотниками, ткачами, кожевниками, сапожниками. Самым преуспевающим из них и самым нелюбимым был мельник, который платил феодалу за право пользоваться мельницей, – эта монополия строго соблюдалась. Жители деревни привозили туда свое зерно, внося за помол так называемую multure, от шестнадцатой до двадцать четвертой части зерна. Поскольку мельник сам отмерял зерно, его, разумеется, постоянно подозревали в обмане. Другим распространенным обвинением была замена доброго зерна на негодное. Была популярна загадка: «Что смелее всего в мире? – Мельникова рубашка, ведь она каждый день хватает вора за глотку». Некоторые селяне тайно мололи зерно ручными мельницами, рискуя быть застигнутыми и понести наказание.

У кузнеца были свои привилегии: жечь уголь из господского леса, пользоваться господским плугом для вспашки своего надела. Взамен он подковывал коней сеньора, точил ему косы и ножницы для стрижки овец – как и своим односельчанам. Такими же привилегиями обладал и плотник, чинивший плуги, телеги и бороны, возводивший и ремонтировавший постройки и чинивший мебель.

Беднейшие жители деревни, батраки, иногда тоже были свободными, хотя все их имущество составляли дом и несколько квадратных ярдов земли вокруг него. Если же они были несвободными, то выполняли мелкие повинности в пользу более состоятельных вилланов – не вспашку, а «ручную работу»: разбрасывали навоз, ремонтировали стены и изгороди, рыли канавы.

Если бы селянину предложили выбор между свободой и лишней землей, он выбрал бы землю. Земля давала настоящую свободу.

В теории хозяин имел неограниченную власть над державшими землю вилланами, которые составляли большую часть жителей деревни. Он мог по своему усмотрению увеличить ренту или объем повинностей, присвоить надел крестьянина. На практике, однако, права господина ограничивались традициями, имевшими силу закона. Обычаи имели большой вес, поскольку сеньор не мог обойтись без услуг держателей и редко оказывал на них настолько сильное давление, чтобы они убегали или даже сопротивлялись ему. Если держатель выполнял свои обязанности, он сохранял свои земли и мог передать их наследнику. Даже лес и пустоши, формально принадлежавшие феодалу, могли эксплуатироваться только в пределах, установленных обычаем.

Владелец поместья редко встречался с держателями лично – делами ведал управляющий или бейлиф. И все же связь между ними была взаимной и вполне ощутимой, а также постоянной. Вилланы были прикреплены к земле, но обычай постановлял, что они не могут быть лишены своих владений. Виллан мог покинуть поместье, сделав единовременную выплату и затем внося ежегодно некоторую сумму, пока он жил вдали от дома, – но это означало потерю надела.

Члены общины время от времени устраивали собрания, bylaw – слово, обозначавшее как само собрание, так и его постановления. На них решались все вопросы, которые не регулировались обычаем: выбор пастухов, проблемы, связанные с пастбищами и урожаем, ремонт заборов, чистка канав. Селяне определяли, кого следует нанимать для жатвы и подбирания колосьев, когда и как будет убираться урожай, в каком порядке следует пасти животных после этого. Каждый житель деревни имел право голоса. Голосования не было: все высказывали свое мнение, но, как только в ходе обсуждения достигалось согласие, считалось, что решение принято единодушно. Длительные разногласия не допускались, упрямцам и бунтарям грозил штраф.

Решение одного такого собрания (Оксфордшир, 1293) гласило: «В осеннее время никто не должен брать в сборщики колосьев тех, кто способен выполнять работу жнеца». Другими словами, трудоспособные мужчины, достаточно сильные, чтобы орудовать косой, не должны были заниматься уборкой колосьев после того, как жнецы заканчивали работу. Это было обязанностью стариков и женщин. Далее: «Никто не должен давать никому снопов в поле». Жнецы, которым выдавали вознаграждение в снопах, не должны были уносить их с поля; чтобы предотвратить воровство, снопы относил в дом работников хозяин земли и вручал уже там. И наконец: «Никто не должен отправляться в поля с телегой для зерна после захода солнца… никто не должен отправляться в поля иначе как через въезд в селение… все зерно… собранное в полях, следует проносить открыто, на виду у всех жителей, а не тайно, по задворкам». Таким образом, селяне могли наблюдать за всеми, кто приходил и уходил во время жатвы.

Постановление, принятое в 1329 году, гласило: «Никто не должен принимать чужаков или местных жителей, которые дурно ведут себя, там, где собирают или в других местах… Никто также не имеет права привязывать лошадей на полях, среди растущего и собранного зерна, там, где можно нанести ущерб. Никто также не должен прокладывать тропинки, шагая, правя телегой или перевозя зерно, по чужому зерну, во вред соседям когда бы то ни было». Поскольку наделы были разбросаны и перемешаны, прокладывание дорог и тропинок требовало строгого регулирования.

Вот еще одно постановление от начала XIV века: «Также, овцы не должны идти перед более крупными животными». На убранные поля следовало сперва пускать пахотных волов, чтобы они нашли пищу для себя, прежде чем там окажутся овцы, подъедающие все дочиста.

В таких постановлениях мы видим деревенских жителей с другой стороны – не как держателей земли феодала, а как членов демократического сообщества. Устанавливаемые ими правила касались не отношений общины с сеньором, а ее внутренней жизни и затрагивали сеньора лишь как одного из владельцев земель, заинтересованного наравне с остальными в уборке урожая и выпасе скота. В бумагах поместных судов сохранились кое-какие решения деревенских собраний, и сеньор в них упоминается редко; постановления выносились от имени «общины», «арендаторов», «держателей» или «соседей».

Характерным для поместья институтом был суд (в Англии – hallmote или halimote), где хозяин вершил правосудие в отношении своих держателей, взимая с них штрафы. То была низшая судебная инстанция в феодальной системе и одновременно – частный суд владельца поместья. Поместный суд разбирал все дела, касавшиеся жителей деревни, исключая убийства и другие тяжкие преступления, которые рассматривались королевскими судами. Английский термин для его обозначения состоит из слов hall (зал) и moot (суд), но обычно заседания проходили на воздухе, под особым деревом, или в церкви.

В суде председательствовал управляющий замком, который, однако, не исполнял обязанности судьи. Его присутствие придавало весомость решениям суда, но сами они основывались на обычаях поместья и выносились присяжными либо всеми участниками заседания (suitors). Последние обязаны были присутствовать (suit) на суде либо потому, что такая повинность перешла к ним по наследству, либо по условию арендного договора. Неявка каралась штрафом, если только заседатель не посылал вместо себя кого-либо другого, вместе с извинением, и протоколы судов обычно открывались списком присяжных, за которым следовал список извинений (essoins). Двенадцать присяжных выбирались из числа заседателей. Если перед судом представал свободный человек, то, по всей видимости, его дело разбирали свободные присяжные. В некоторых деревнях присяжными из раза в раз оказывались одни и те же люди, своего рода судебная аристократия.

Суд выполнял также различные функции, связанные с управлением поместьем: выбор и приведение к присяге должностных лиц, сбор платежей за право заключить брак, присоединиться к церкви, вступить во владение наследством. Когда кто-либо наследовал отцовский надел, в суде устраивалась церемония, подобная феодальной инвеституре. Человек получал право на обладание имуществом (seisin) «через палочку», которая, как в случае с королем или бароном, символизировала юридическую фикцию, лежавшую в основе отношений сеньора и держателя земли: первый получал обратно свои владения и присуждал их наследнику, притом что в действительности все регулировалось обычаем. Управляющий вручал палочку наследнику, и, как только последний брался за ее конец, seisin переходило к нему, так, будто бы передавалось через палочку.

Помимо этих официальных вопросов, суды рассматривали нарушения поместных обычаев, касавшихся сбора урожая, пастбищ, ремонта изгородей, а также споры между жителями деревни из-за клеветы, нарушений чужого права владения, границ, долгов и договоров. Обычные проступки наказывались штрафом – платежом или отработкой в пользу сеньора.

Адвокатов не было, дела представлялись должностными лицами поместья или истцами. При рассмотрении уголовного дела управляющий порой велел обвиняемому найти нескольких людей, готовых поклясться вместе с ним, что он невиновен в данном преступлении. Каждый был в курсе дел своих односельчан, и, если такие люди находились, обвиняемого отпускали.

Для гражданских дел требовалось выдвижение иска. Истец являлся в суд с жалобой на то, что ответчик нанес ему ущерб таким-то образом. Ответчик мог затягивать рассмотрение дела, находя всяческие отговорки, чтобы не являться в суд. Иногда истец отказывался от иска и в этом случае был обязан заплатить штраф – компенсацию членам суда за потраченное время. Если дело все-таки доходило до суда, истец излагал свое требование, пользуясь традиционными шаблонами; ответчик давал ответ на каждый пункт обвинения, слово в слово, причем большое внимание уделялось точности формулировок. После выступления обеих сторон выносилось решение – присяжными или всеми заседателями. Дело решалось в соответствии с представленными фактами и традициями: устанавливалось, какая из сторон, по всей видимости, говорит правду, принимались во внимание обычаи поместья. Иногда суд постановлял, что иск является просто выражением неприязни, и управляющий распоряжался провести «день любви» на другом судебном заседании: истец и ответчик улаживали свои разногласия и примирялись.

В некоторых английских графствах дважды в год проводились суды Смотра франкпледжа, или круговой поруки. В этих округах все мужчины от двенадцати лет и старше делились на группы по десять или двенадцать человек – франкпледжи, или титинги. Глава каждого франкпледжа обычно выбирался на год, но часто оставался в должности много лет. При такой системе вся группа несла ответственность за проступок кого-либо из ее членов. Последний в таком случае представал перед судом; если же этого не происходило, на франкпледж могли наложить штраф. Два раза в год проводилась проверка системы – Смотр франкпледжа: первоначально за нее отвечал шериф в качестве королевского чиновника, но позже многие сеньоры присвоили себе это право, получив тем самым дополнительный источник дохода. По этому поводу также созывался важнейший из поместных судов – так называемый Великий суд: на его заседании были обязаны присутствовать свободные собственники, избавленные от обычных судебных повинностей. Великий суд рассматривал вопросы охраны правопорядка и мелкие уголовные дела.

Повседневные отношения между деревней и замком регулировались старинными обычаями, конкретные же вопросы решались должностными лицами во главе с бейлифом, которого назначал сеньор. Обязанности бейлифа по управлению поместьем – они перечислены в «Seneschaucie» – были многообразными. Каждое утро он объезжал владения сеньора – леса, посевы, луга и пастбища, следил за тем, чтобы плуги были запряжены, велел вносить мергель и удобрения. Бейлиф ведал молотилками, пахарями, боронами и сеятелями, жатвой и вязкой снопов, стрижкой овец, продажей шерсти и шкур. Он должен был осматривать волов, коров, телок и овец, принадлежавших владельцу поместья, удалять старых и слабых, продавать скот, который нельзя было держать зимой.