Вера

– А мне бы хотелось, чтобы ты все-таки принял в расчет бедную горничную, – сказала Люси, видя, что в нынешнем настроении он не склонен обижаться. – За что ты ее так ужасно отругал?

– За что? Да за то, что она заставила тебя подскочить от страха. Вряд ли ты подскочила бы выше, если б даже увидела привидение. Я не хочу, чтобы по тебе мурашки от страха бегали.

– Эти мурашки побежали куда резвее, когда я услышала, что ты ей наговорил.

– Чепуха. Этих людей надо держать в строгости. С какой стати она вот так подкралась?

– Ты же сам велел ей подать кофе!

– Но я не приказывал ей издавать потусторонние звуки, роняя ложечки по всему дому.

– Да это все потому, что она так же испугалась, когда увидела нас, как я испугалась ее.

– Меня не интересуют ее страхи! Ее работа – ничего не ронять. Вот за что я ей плачу. Послушай, перестань думать и говорить о всяких сложностях. Бога ради, постарайся быть попроще.

– Но я считаю себя очень простой, – сказала Люси, улыбаясь и протягивая ему руку, потому что заметила на его лице первые признаки хмурости. – Ты знаешь, Эверард, мне кажется, моя проблема в том, что я как раз чересчур простая.

– Ты простая?! – захохотал Уимисс, забыв, что собирался обидеться. – Да ты самая сложная…

– Вовсе нет. У меня невоспитанный ум и неуправляемые эмоции дикаря. Вот почему я подскочила.

– Господи! – смеялся Уимисс. – Вы только послушайте, что она говорит! Кто-нибудь, кто не знает, что она – маленькая женушка Эверарда, может решить, что она больно умная, раз знает такие длинные слова. Иди сюда, мой маленький дикарь, сядь своему муженьку на колени и расскажи ему все-все.

Он протянул к ней руки, Люси уселась к нему на колени, и он принялся баюкать ее, приговаривая: «Вот, вот, мой маленький необразованный дикарь…»

Но она не рассказала ему все-все, потому что, во-первых, уже знала, что рассказывать ему все – значит напрашиваться на неприятности, а во-вторых, потому что на самом деле ему это было совершенно не интересно. Эверард, с удивлением начала она понимать, предпочитал не знать. Он был не просто нелюбопытен по отношению к идеям и мнениям других – он определенно предпочитал вообще о них не ведать.

Это было так не похоже на неутомимую любознательность и интерес отца и его друзей, на их неутолимую жажду дискуссий, что Люси была поражена. Обсуждения, разговоры были сутью их существования – постоянное обсуждение идей друг друга, их столкновения, рождающиеся в столкновениях новые идеи. Для Эверарда же, начала понимать Люси, дискуссии были проявлением противоречий, а он терпеть не мог противоречий, он даже не любил ничтожной разницы во мнениях. «Есть только один взгляд на вещи – правильный, – любил он повторять. – Так какой смысл во всех этих разговорах?»

Правильным же был именно его взгляд, он своими прямыми, непоколебимыми путями преуспел в душевном спокойствии, и после лихорадочных метаний и волнений, характерных для отца, она просто отдыхала, но все же сомневалась, что такое спокойствие – всегда благо. Разве это не мешает внутреннему росту? Разве не обрекает на изоляцию? И, говоря совсем откровенно, разве это не подобно смерти? К тому же она сомневалась в справедливости тезиса, что взгляд может быть только один, и не была до конца уверена, что верен исключительно его взгляд. Но какое это имело значение, думала Люси, свернувшись калачиком у него на коленях, для великой, восхитительной их любви? Вот уж в ней-то никаких сомнений не возникало. Что же касается всего остального, то истина остается истиной, независимо от того, видит ее Эверард или нет, и если она не намерена обсуждать эти вопросы с Эверардом, она все равно может его целовать. Целуясь, они понимали друг друга великолепно. Действительно, если существует такой прекрасный способ общения, кому нужны разговоры?

– Ты, кажется, задремала? – спросил Уимисс, глядя в покоившееся на его груди личико.

– Я сплю, – улыбнулась Люси с по-прежнему закрытыми глазами.

– Детка моя!

– Мой Эверард.

XVIII

Но блаженство закончилось, как только он докурил свою трубку. После чего снял ее с колен и объявил, что теперь готов удовлетворить ее нетерпение и показать ей все остальное: сначала они обойдут дом, а потом осмотрят сад и постройки.

Женщину менее нетерпеливую, чем Люси, отыскать было трудно. Однако она надела шляпу и постаралась всем своим видом выразить готовность и предвкушение. Если б только ветер не так завывал… До чего ж мрачной была эта библиотека! Впрочем, в половине третьего такого дня все должно казаться мрачным, да еще когда камин не разожжен и в окна стучит дождь, а за окнами эта ужасная терраса.

Уимисс наклонился выбить трубку о каминную решетку, а Люси отвернулась от окна и террасы и принялась разглядывать другой конец комнаты. Этот другой конец от пола до потолка был в книжных шкафах, до такой степени тесно забитых аккуратными рядами собраний сочинений и книжных подборок, что только совсем уж одержимый чтением человек мог решиться выковырнуть хоть одну из них. Чтение здесь явно не поощрялось, потому что шкафы были не только под застекленными дверцами, но дверцы эти запирались на ключ, а ключи хранились на часовой цепочке Уимисса. Люси обнаружила это, когда Уимисс, убрав трубку в карман, взял ее под локоток и подвел повосхищаться книгами. Один из томов привлек ее внимание, она попыталась открыть застекленную дверцу и в удивлении воскликнула: «Ой, да она заперта!»

– Конечно, – сказал Уимисс.

– Но тогда никто не может взять книгу!

– Вот именно.

– Но…

– Люди так неаккуратно обращаются с книгами! Я сам трудился, расставлял их, они все в прекрасных обложках, и я не хочу, чтобы какой-нибудь Том, Дик или Гарри хватал их и бросал где попало. Если кто-то хочет что-то почитать, пусть придет ко мне и попросит. Тогда я точно знаю, что взяли, и могу проследить, чтобы книгу вернули, – и он показал висящий на часовой цепочке ключ.

– Но разве это не отпугивает людей? – спросила Люси, привыкшая к самым неформальным взаимоотношениям с книгами, с книгами, которые валялись повсюду, с книгами, от которых прогибались полки, с книгами в каждой комнате, с мгновенно доступными книгами, дружелюбными книгами, книгами, которые читались вслух, с книгами, чьи страницы гостеприимно открывались при малейшем прикосновении.

– Вот и хорошо, – сказал Уимисс. – Я не желаю, чтобы мои книги читали все, кто угодно.

Люси засмеялась, хотя и была несколько обескуражена.

– Как, Эверард, даже я?

– Ты? Ты другое дело. Ты моя малышка. В любой момент, как захочешь что-нибудь почитать, подойдешь ко мне и скажешь: «Эверард, твоя Люси хочет почитать», и я тут же открою тебе книжный шкаф.

– Но… Например, ты будешь занят, и я побоюсь тебе мешать.

– Те, кто любят друг друга, не могут друг другу помешать.

– Это верно, – сказала Люси.

– И они не должны этого бояться.

– Конечно, не должны.

– Будь проще, и как только чего-нибудь захочешь, просто скажи.

Люси расцеловала его, пообещала быть проще, но не могла не подумать, что это довольно непростой способ взять что-нибудь почитать.

– Здесь вот у меня Маколей[17], Диккенс, Скотт, Теккерей, «Британские поэты», «Английские литераторы», Encyclopædia Britannica – в общем, все-все, – говорил Уимисс, с удовлетворением зачитывая золоченые названия на корешках. – Мне все подобрали у «Уайтли». Я сказал, что у меня шкафы рассчитаны на столько-то томов такого-то размера лучших современных авторов в лучших обложках. Я считаю, что они прекрасно справились с задачей, ты согласна, моя маленькая любовь?

– Очень хорошо, – ответила Люси, с сомнением разглядывая полки.

Она была не из тех, кто любит нарядные издания, а все книги Уимисса выглядели как награды особо отличившимся школьникам. Прекрасные обложки, обрезы – их не было видно, но она была уверена – под мрамор. Они наверняка туго открывались и, читая, их приходилось удерживать с силой, потому что они так и норовили захлопнуться. С такими книгами нельзя позволить никаких вольностей. Она не представляла, как можно валяться с такой книгой в траве, лениво перелистывая страницы. Да их вообще нельзя лениво перелистывать – они упрямы, потому что дороги, и суровы, потому что закованы в кожу и позолоту.

Люси смотрела на книги и старательно думала о них, чтобы не думать о другом. О рыданиях ветра на террасе, о периодически хлещущих по ее плитам струям дождя, о том, что наверху… Неужели Эверард совсем лишен воображения, вдруг подумала она, если предполагает, что ей понравится пользоваться той же гостиной, откуда Вера…

Вздрогнув, она успела поймать крамольные мысли за хвост.

– Тебе нравится Маколей? – спросила она, пытаясь задержаться у книжного шкафа, потому что он уже начал подталкивать ее к двери.

– Я его не читал, – ответил Уимисс, продолжая тянуть ее за собой.

– А какие из этих книг нравятся тебе больше всего?

– Не знаю, – Уимисс помедлил: ему польстил ее явный интерес к его книгам. – У меня не так уж много времени для чтения, ты должна понимать. Я занятой человек. Когда я заканчиваю работать, меня хватает только на вечерние газеты да на партию в бридж.

– Но как тебе быть, если я не играю в бридж?

– Господи, неужели ты думаешь, что теперь, когда у меня есть ты, мне захочется играть в бридж? Все, что мне нужно, – просто сидеть и смотреть на тебя.

Она покраснела от удовольствия и засмеялась, прижавшись к руке, которая подталкивала ее к двери. Как же она его любит, особенно когда он говорит такие милые, нелепые, простые вещи, как же она его любит!

– Поднимемся наверх. И сними свою шляпу! – сказал Уимисс. – Хочу видеть, как твои – нет, мои! – стриженые волосики смотрятся в моем доме. Кроме того, разве ты не умираешь от желания увидеть наконец нашу спальню?

– Умираю, – ответила Люси, решившись взойти по дубовой лестнице.

Спальня располагалась прямо над библиотекой, была того же размера и с таким же окном. На том месте, где в библиотеке были книжные шкафы, стояла кровать – огромная, можно даже сказать, тройная кровать, настолько она была широка, напротив кровати было окно, и здесь Вера – все было бесполезно, она не могла избавиться от мыслей о Вере – провела предначертанное ей число ночей, пока с ней не было покончено. Но с ней не было покончено. Если б только она могла выскользнуть из памяти, из воображения, думала Люси… Но она не уходила, не уходила, здесь годами спала эта стройная женщина с умными глазами, и годами это зеркало видело, как она одевается и раздевается, каждый день, каждый год – о Господи, какой ужас! – и длинные ее руки сворачивали волосы в узел, закалывали на затылке… Люси не могла представить себя перед этим зеркалом, не могла представить, как она сворачивала бы и закалывала в узел волосы… Вот она сидит у зеркала возле окна… Ужасно, невозможно… И все в этой комнате принадлежало ей, все абсолютно принадлежало Вере, в том числе и Эверард…

Люси невероятным усилием обуздала мысли.

А Уимисс закрыл дверь и стоял неподвижно, глядя на нее.

– Ну? – спросил он.

Она, вздрогнув, повернулась к нему, глаза ее еще были полны муки от терзавших ее мыслей.

– Ну? – повторил он.

Она решила было, что он ждет похвал спальне, и торопливо начала восхищаться видом – наверняка в погожий день он просто прекрасен, и как здесь удобно, и какое чудесное зеркало – ей нравятся большие зеркала, – и какая прекрасная софа – ей нравятся как раз такие, – и какая большая кровать, и что за чудесный ковер…

– Ну? – снова повторил Уимисс, когда все восторженные слова у нее закончились.

– В чем дело, Эверард?

– Я жду.

– Ждешь?

– Жду положенного мне поцелуя.

Она подбежала и поцеловала его.

– Вот так-то, – мрачно заявил он. – Я-то о таких вещах не забываю. Я не забываю о том, что моя жена и я впервые оказались здесь, в нашей собственной спальне.

– Но, Эверард, я не забыла, я только…

Все еще обнимая его, она никак не могла придумать, что сказать, ведь не скажешь же, о чем она на самом деле думала – о, как тогда он будет бранить ее нездоровое воображение, и как он будет прав! – и она закончила фразу так же нелепо, как тогда в замке Амбуаз:

– Я просто не вспомнила.

По счастью на этот раз он уже переключился на другое.

– Ну разве не веселая комната? – спросил он. – У кого во всем Строрли самая лучшая спальня? И кто получит в полное свое распоряжение веселенькую гостиную? И кто здесь балует свою маленькую женушку?

Прежде чем Люси успела ответить, он снял ее руки со своей шеи и сказал:

– Пойди глянь на себя в зеркало. Посмотри, какой маленькой ты кажешься по сравнению со всем в комнате!

И, держа ее за плечи, подвел к туалетному столику.

– По сравнению с чем? – засмеялась Люси, и ее, словно огнем, обожгла мысль: «Что, если я гляну в зеркало и увижу не себя, а Веру? Зеркало привыкло к Вере».

– Ну вот, закрыла глазки! Открой, моя маленькая любовь! – приказал Уимисс, стоя с ней перед зеркалом, в котором отражалось совсем не то, что он представлял себе как образ супружеской любви: она крепко зажмурилась.

Свободной рукой он снял с нее шляпу, швырнул на софу и, прижавшись подбородком к ее голове, скомандовал:

– Открывай!

Люси повиновалась, и когда она увидела то, что отразило зеркало, лицо ее расплылось в очаровательной улыбке, потому что в этот момент ее Эверард был лучшим из Эверардов, был Эверардом, по-мальчишески в нее влюбленным, его гладкое лицо было совсем рядом с ее лицом, он смотрел на нее с гордостью. Казалось, они созданы друг для друга, великолепно друг друга дополняют.

Улыбаясь его отражению в зеркале, она подняла руку и погладила его по щеке.

– Знаешь, на ком ты женился? – спросила она человека в зеркале.

– Да, – ответил Уимисс девушке в зеркале.

– Нет, ты не знаешь. Но я тебе скажу. Ты женился на полной дурочке.

– Ну и что на этот раз забралось в эту прелестную головку? – спросил он, наблюдая в зеркале, как целует ее волосы.

– Эверард, ты должен мне помочь, – прошептала она, нежно потершись затылком о его подбородок. – Пожалуйста, любимый, помоги мне, научи меня…

– Вот это, миссис Уимисс, самый правильный взгляд, который только может иметь жена, – сказал он.

И все четверо засмеялись, хотя обе Люси чуть более сдержанно.

– А теперь пойдем, я покажу тебе твою гостиную, – сказал он, отпуская ее. – Мы будем пить чай там. Вид оттуда просто великолепный.

XIX

Здесь, наверху, ветер свирепствовал еще ожесточеннее, и когда Уимисс открыл дверь в гостиную Веры, она сразу же снова захлопнулась.

– Черт побери! – взревел он, с силой распахивая дверь.

– В чем дело? – нервно спросила Люси.

– Входи быстрее! – нетерпеливо бросил он, придерживая дверь и буквально вталкивая Люси в комнату.

Громко хлопали оконные шторы и шнуры, по всей комнате летали листки писчей бумаги, Уимисс захлопнул дверь, и шум и грохот стихли.

– Эта бестолковая Лиззи! – воскликнул он и, пройдя к камину, нажал на кнопку звонка и так и стоял, не снимая пальца с кнопки.

– А что она такого сделала? – спросила Люси, которая осталась у двери.

– Что сделала? А ты сама не видишь?