Помоги проекту - поделись книгой:
– Ты имеешь в виду… – она с трудом заставила себя произнести роковое слово. – Ты имеешь в виду… окно?
– В такой день!
Он продолжал жать на кнопку. Звонок был очень громким, раздавался по всему дому, что наверху, что внизу, дабы достичь слуха Лиззи, в какой бы части дома она ни пыталась укрыться, и Люси, слушая эти нескончаемые призывы к Лиззи, которая все не являлась, с каждой секундой нервничала все больше, и уже совсем не могла выносить этот звук.
– Может, хватит? – спросила она Уимисса, который все звонил, а ничего не происходило.
Он не ответил. Он на нее даже не смотрел. Его палец жал на кнопку, а лицо сделалось ужасно похожим на лицо старика с фотографии. Люси в этот миг хотелось, чтобы Лиззи не приходила, а она сама очутилась где-нибудь в другом месте.
Он молча продолжал звонить.
Люси боялась этого окна больше всего на свете, но, если Эверард не оставит звонок в покое, она соберется и, призвав на помощь всю свою решимость прекратить глупить и стать прямой и цельной натурой, сама его закроет. Вот оно, это роковое окно, огромное, как окно спальни на втором этаже, как окно библиотеки на первом, разверстое окно с убийственно низким подоконником, окно, через которое ветер задувает струи дождя, уже промочившего и подушки на софе, и разлетевшиеся по комнате листы бумаги. Самое правильное – это сейчас, не дожидаясь Лиззи, закрыть окно, потому что, когда Лиззи откроет дверь, сквозняк вызовет новую катастрофу. Эверард не может, потому что держит палец на кнопке, а она может и сделает, это будет правильно – одновременно просто и смело.
– Я сама закрою, – объявила она, делая шаг вперед.
– Черт побери! – злобно взревел Уимисс. – Не трогай!
Она замерла на месте. Он никогда не говорил с ней таким тоном. И она никогда еще не слышала, чтобы он так орал. Этот вопль поразил ее в самое сердце.
– Не лезь! – снова крикнул он.
Она ничего не понимала.
– Бестолочь! – рявкнул он, все продолжая звонить.
Она посмотрела на него, он таращился на нее.
– Кто? – еле дыша, спросила она.
– Ты.
Ей показалось, что сердце у нее остановилось. Она глотнула воздуха, повернулась направо, налево, словно ищущий спасения зверек. Эверард – где ее Эверард? Почему он не придет и не спасет ее? О, приди, забери ее из этой комнаты… Из этой комнаты…
Из коридора послышался топот, а затем, под вой ветра, разметавшего очередную стопку бумаги, листы которой ударили Люси по лбу, на пороге возникла запыхавшаяся Лиззи.
– Простите, сэр, – она прижала руку к бурно вздымавшейся груди, – я как раз переодевалась…
– Захлопни дверь! – заорал Уимисс, вокруг которого тоже летала бумага. – Держи, держи ее!!
– Ох! Ох! – воскликнула Люси, выставив вперед руки, как будто от чего-то защищаясь. – Я… Я пойду вниз…
И прежде чем Уимисс сообразил, что она делает, она выскользнула через дверь, которую все еще придерживала Лиззи, и убежала.
– Люси! – заорал он. – Люси! Вернись сейчас же!
Но ветер был слишком сильным, он вырвал дверь из рук Лиззи и захлопнул ее.
Люси мчалась так, словно за ней гнался сам дьявол. Вниз по лестнице, мимо спальни, мимо гонга, через холл к входной двери, попыталась открыть ее, но дверь была закрыта на засов, она отчаянно дергала, дергала засов, пока он не открылся, и она выскочила наружу, на ступеньки.
Здесь на нее со всей силой обрушился дождь. Он бил ее по лицу, и она пришла в себя. Она промокла мгновенно, словно на нее вылили полное ведро воды, а дверь за ней захлопнулась. Вдруг испугавшись самой себя, она развернулась, желая попасть внутрь так же отчаянно, как мгновение назад стремилась выбраться. Что она делает? Куда бежит? Надо вернуться, надо вернуться, пока Эверард сам за ней не пришел, пока не увидел, как она стоит здесь, у входа, промокшая, как бродячая собака. Из-за ветра мокрые волосы залепили лицо. Где ручка? Она не могла нащупать. Мешали залепившие глаза мокрые волосы, мокрая, раздувшаяся от ветра юбка. Надо войти… До того, как он придет… Что на нее нашло? Эверард… Нет, он не мог… Что он подумает, что он подумает? Где эта ручка?
А потом с другой стороны двери послышались тяжелые шаги и голос Уимисса, по-прежнему резкий и громкий, выговаривавший кому-то, кто шел с ним:
– Я разве не приказывал, чтобы дверь держали закрытой?
И звук задвигавшегося засова.
– Эверард! Эверард! – закричала Люси и принялась колотить в дверь обеими руками. – Я здесь! Снаружи! Пусти меня! Эверард! Эверард!
Но он явно не слышал, потому что до нее донесся звук удалявшихся шагов.
Наконец-то убрав с глаз мокрые волосы, она поискала звонок, дотянулась, изо всех сил принялась звонить. То, что она сделала, ужасно. Она должна попасть внутрь, Бог с ней, с горничной, она должна бежать к Эверарду. Что он подумал? Он ищет ее повсюду. Он ужасно расстроится. Почему горничная не открывает? Она, что, опять переодевается? Нет, она подавала ленч уже в черном платье, так почему она сказала, что переодевалась?
Она все жала и жала на звонок, используя всю его электрическую энергию, как использовал ее перед этим Уимисс. Она была насквозь мокрой, ее чудесные волосы потемнели от воды и приклеились к голове.
Эверард, ну конечно, Эверард говорил так с ней только от страха – от страха и любви. Окно – он просто испугался, что она, пытаясь закрыть эту тяжелую раму, тоже поскользнется и… Ну да, ну да, как она могла не понять, что в момент опасности, чудовищного волнения из-за любимого существа, бывает, кричат, бывает, вот так командуют. Это потому, что он так
Наконец она услышала чьи-то шаги, отпустила звонок и обхватила себя руками, чтобы с максимально возможным достоинством встретить недоумевающий взгляд горничной, хотя прекрасно понимала, что похожа сейчас на мокрую кошку; шаги приближались, становились все тяжелее, и на пороге, погремев засовами, возник сам Уимисс.
– Ох, Эверард! – бросилась к нему Люси, на которую напоследок обрушился новый дождевой заряд. – Как хорошо, что это ты… Прости, прости…
И умолкла, потому что увидела его лицо.
Он наклонился задвинуть последний засов.
– Не сердись, Эверард, дорогой, – прошептала она, положив руку на его склоненное плечо.
Покончив с засовом Уимисс выпрямился и, взяв ее за руку, снял ее со своего плеча.
– Ты намочила мой сюртук, – сказал он, прошагал к двери библиотеки и закрыл ее за собой.
На какое-то мгновение она застыла там, где он ее оставил, силясь собрать свои вдребезги разбитые чувства, а затем пошла следом. Пусть она мокрая, пусть с нее капает, пусть она похожа на пугало с прилипшими к голове волосами в насквозь промокшем платье, но она должна сразу разрешить это недопонимание, объяснить, что она всего лишь хотела помочь с окном, объяснить, что она подумала, что он сказал ей эти ужасные слова, а на самом деле он всего лишь за нее испугался, объяснить ему, какая она глупая, глупая, глупая, что не сразу поняла ход его мысли, попросить прощения, попросить быть с ней терпеливой, помочь ей, потому что она так его любит – и да, она знает, как сильно он любит ее…
Люси спешила через холл, вся в тревожном раскаянии, тоске и любви, но, когда она добралась до двери и повернула ручку, та была заперта.
Он закрылся от нее.
ХХ
Рука медленно соскользнула с дверной ручки. Она стояла тихо-тихо. Как он мог… Теперь она знала, что это он закрыл входную дверь, когда она стояла там, под дождем. Как он мог? Тело ее было неподвижно, но мозг разрывался от вопросов. Почему? Почему? Это не может быть Эверард. Кто этот человек – безжалостный, жестокий? Не Эверард. Не ее возлюбленный. Где он? Где ее возлюбленный и супруг? Почему не придет, не позаботится о ней, почему позволяет этому чужаку ее пугать?
Она услышала, как передвинули в библиотеке кресло, как заскрипела кожа под тяжестью Уимисса, как зашуршали газетные страницы. То есть он сел почитать газету, в то время как его жена, его любовь – разве он не твердил ей все время, что она – его маленькая любовь? – стоит под закрытой дверью и сердце у нее рвется на кусочки. Почему? Ведь Эверард – она и Эверард, они понимали друг друга, они смеялись, болтали чепуху, были друзьями…
На мгновение она почувствовала потребность закричать что есть мочи, колотиться в дверь, и неважно, кто услышит, неважно, что весь дом сбежится и увидит ее неприкрытое горе, но ее остановило вдруг снизошедшее на нее новое понимание, новая мудрость. Эта мудрость заставила ее сердце утихнуть, мудрость, о которой она не подозревала и которая ей раньше не была нужна, эта мудрость заставила ее молчать. Любой ценой надо сделать так, чтобы она не повторяла его действия, любой ценой надо сделать так, чтобы у таких действий не было отголоска. Если Эверард таков – пусть будет, но только сам по себе. Она подождет. Она будет сидеть тихо, пока у него это не кончится. Разве только… Нет, он не может быть таким, это не правда, что он ее не любит. Но если он любит ее, как мог он, как мог…
Она прислонилась лбом к двери и тихо заплакала. А потом, испугавшись, что не выдержит и разразится громкими, некрасивыми рыданиями, повернулась и пошла наверх.
Но куда идти? Где во всем этом доме может она найти убежище, успокоиться? Единственный, кто мог бы рассказать ей хоть что-то, объяснить, единственный, кто
Люси поспешила вверх по лестнице, теперь ей казалось, что та самая комната в доме, которой она пугалась больше всего, единственная может дать ей надежду на покой. О, она больше не боится. Все, все пыталось ее запугать, но она не станет бояться. По той или иной причине все пыталось сегодня ее сломить, лишить присутствия духа. Но она не собирается сдаваться.
Поднимаясь, она отбрасывала с лица мокрые волосы, а они все лезли и лезли на глаза, и из-за этого она спотыкалась. Вера поможет ей. Вера никогда не сдавалась. Пятнадцать лет Вера отказывалась сдаться, пока… Если б не этот несчастный случай! А ведь за это время случалось множество вот таких, как сегодня, дней, когда выл ветер, когда Вера сидела у себя в комнате, а Эверард – у себя, возможно, запершись, и все же Вера выстояла, не позволила себя сломить. Люси задыхалась, поднимаясь, хватала ртом воздух – сами мысли, казалось, пульсировали, задыхались, – Вера жила здесь зимы, годы, и по-прежнему была бы здесь, если бы… О, если бы только Вера не умерла! Если бы Вера не умирала! Но ее разум жив, он живет в этой комнате, в малейших вещичках, предметах…
Люси преодолела последние ступеньки, распахнула дверь в гостиную и стояла, задыхаясь на пороге, как перед этим стояла Лиззи, прижав к груди руку.
На этот раз все было в порядке. Окно закрыто, писчая бумага собрана и аккуратно лежит на письменном столе, лужи вытерты, в камине горит огонь, перед ним сушатся подушки. И Лиззи тоже была здесь, она стояла на коленях перед камином и раздувала пламя, так яростно, что не слышала, как открылась дверь, тем более что ветер и дождь по-прежнему стучали в окно. И когда она поднялась и увидела на пороге странную фигуру, с мокрыми волосами, фигуру, словно олицетворявшую собою дурную погоду и дурное обращение, она завопила:
– Батюшки!
Чем выдала свое происхождение и воспитание.
Утром она помогала заносить багаж, так что уже видела свою госпожу и знала, как та выглядит в сухом варианте. И она представить себе не могла, что эта разряженная дамочка на самом деле такая мелкая. Лиззи не раз видела, во что превращаются мокрые длинношерстные собаки и мокрые кошки, и все равно каждый раз это зрелище ее поражало, ей всегда казалось, что из них как будто что-то вынули, их необходимо чем-то набить, наполнить, чтобы они вернулись к нормальным размерам. Так и ее хозяйка – казалось, что из нее тоже что-то вынули, вот почему Лиззи, замерев с воздетой кочергой, воскликнула «Батюшки!».
А потом, поняв, что эта вымокшая насквозь фигура может простудиться и умереть, она бросила кочергу и кинулась к Люси, от волнения обращаясь к ней не как служанка к госпоже, а как девушка к девушке: «Господи, вы же насквозь промокли! Быстро к огню, сей момент снимайте все, а то, а то…» Лиззи подтащила Люси к огню – та молчала и не сопротивлялась – и принялась стаскивать с нее одежду, чулки и туфли, приговаривая: «Бедняжка, бедняжка», и старалась, чтобы хозяйка не заметила, что она видит ее слезы. Затем схватила шерстяное покрывало, которое лежало на софе, крепко укутала им Люси, усадила ее в кресло поближе к огню и, все еще говоря так, как говорят между собой простые девушки, повторяла: «Сидите здесь и не двигайтесь, сидите, пока я принесу сухое, сидите, это не долго, вернусь через минуту, обещайте, что вы не…» И поспешила к двери, только там вспомнив о манерах, повернулась, произнесла «мэм» и исчезла.
Она отсутствовала куда больше минуты. Пять минут, десять минут, а Лиззи все еще оставалась в спальне, лихорадочно распаковывая и просматривая вещи Люси, пытаясь понять, что к чему, и собрать, во что ей одеться.
Люси, завернутая в покрывало Веры, послушно сидела у камина. Остальная часть комнаты скрывалась во мраке, и Люси не видела ни окна, ни дождя за окном, да она и не оборачивалась. Она неотрывно смотрела в приветливо полыхавший огонь. Какая Лиззи добрая. И как успокаивает доброта. Это то, что она понимала, для нее это было нормально и естественно, рядом с добротой и она чувствовала себя нормально и естественно. Лиззи так энергично растирала ее, что кожа сейчас слегка саднила. Волосы стояли дыбом, потому что Лиззи и голову ей растерла своим фартуком, справедливо рассудив, что, когда требуется неотложная помощь, не до приличий. И, все более и более согреваясь, Люси начала испытывать облегчение, которое испытал бы любой, сбросив мокрую и холодную одежду, ее мысли постепенно успокаивались, она перестала задавать себе болезненные вопросы, разум ее утих, и заговорило сердце.
Она настолько привыкла к тому, что жизнь добра, что на время оказавшись в обществе кого-то доброго и сердечного, она мгновенно вернулась к своему обычному состоянию – состоянию любви и веры в добро. Лиззи еще и пяти минут не отсутствовала, как Люси перешла от полного недоумения и страдания к поискам оправдания для Эверарда; через десять минут она нашла целую кучу оправданий, а через пятнадцать уже винила во всем случившемся исключительно себя. Конечно же, она вела себя по-идиотски, выбежав из комнаты, а уж выскочить на улицу – это было чистое безумие. Конечно, неправильно, что он запер входную дверь, но он рассердился, а в таком состоянии многие делают то, о чем потом сожалеют. К людям, которые легко раздражаются и гневаются, надо относиться со всем пониманием и милосердием, а не впадать в отчаяние и не терять в них веру. Так пусть и плохое, но временное преходящее можно превратить в непреходящее несчастье. Она же не знала, что у него такой взрывной характер! Пока что она только выяснила, что он очень обидчивый. И если уж он наделен таким характером, то как он может с ним справиться? Это же врожденное, все равно как если бы он от рождения прихрамывал. Разве она тогда не относилась бы с пониманием и нежностью к его увечью? Разве ей пришло бы в голову обижаться на хромоту?
Чем теплее становилось Люси, с тем большим пылом она оправдывала Уимисса. Но где-то посреди этого процесса ее вдруг поразила мысль, что в этих оправданиях кроется снобизм и лицемерие. Все эти соображения о сочувствии к людям с взрывным темпераментом! Да кто она такая, с ее импульсивностью и нетерпением, с ее, как она теперь видела, разрушительными импульсами и нетерпением, – чтобы занять позицию, весьма смахивающую на жалость? Жалость! Самодовольное, противное слово; самодовольный, противный взгляд. Разве ей понравилось бы, если б он жалел ее из-за ее несовершенств и ошибок? Пусть уж лучше злится, но только не жалеет. Она и ее мужчина обойдутся без жалости друг к другу, у них есть любовь. Нельзя допускать, чтобы какие-то их действия или черты характера
Пригревшись под Вериным покрывалом, Люси спросила себя: что же на самом деле может погасить это великое, славное пламя их любви, – лицо ее при этом было озарено пламенем камина. Все, что от нее требуется, – терпение, когда он… Она встряхнулась: ну вот, она опять думает о нем снисходительно, свысока. Значит, она вообще не будет думать. Будет принимать вещи такими, какие они есть, и любить, любить. И в этот миг картина того, как Эверард сидит в одиночестве со своей газетой и наверняка тоже думает о любви, и тоже наверняка несчастен, вызвала у нее один из тех импульсов, которым она только что поклялась не поддаваться. Она осознавала, что поддалась – но это был импульс не из тех, дурных, которые заставили ее выбежать на дождь: она спустится и снова попытается войти в ту дверь. Она согрелась, мыслила вполне разумно и больше ни минуты не могла выносить разлад с Эверардом. Какие же они глупые! Смешные! Поссорились совсем по-детски. Где же Лиззи с одеждой? Она больше не может ждать, она снова должна сидеть у Эверарда на коленях, чтобы он ее обнимал и смотрел на нее добрыми глазами. Она пойдет прямо так, в покрывале. Она укутана с головы до ног, только пятки голые торчат, но пятки тоже согрелись, и, в конце концов, какое значение имеют пятки?
Люси спустилась по лестнице почти неслышно, по крайней мере, Лиззи, мечущаяся по спальне в поисках необходимой одежды, ничего не слышала.
Она постучалась в дверь библиотеки.
Голос Уимисса произнес:
– Войдите.
Значит, он отпер дверь! Значит, он надеялся, что она придет!
Однако он не обернулся. Он сидел спиной к двери за письменным столом и что-то писал.
– Принесите сюда мои цветы, – по-прежнему не оборачиваясь, приказал он.
Значит, он звонил. И подумал, что это горничная. Получается, он отпер дверь вовсе не потому, что надеялся, что она придет.
И цветы – он захотел, чтобы ему принесли его цветы, все, что осталось от испорченного дня рождения!
Сердце Люси устремилось к нему. Она тихо затворила дверь, неслышно подошла и стала у него за спиной.
Он подумал, что это горничная закрыла дверь, и повторил распоряжение. А почувствовав, как на плечи ему опустилась чья-то рука, решил, что горничная совсем спятила, и, подскочив, воскликнул:
– Господи боже!
При виде Люси, стоявшей перед ним в одеяле, с голыми ногами и спутанными волосами, лицо его изменилось. Он молча смотрел на нее.
– Я пришла сказать… Я пришла сказать… – начала она.
И умолкла, потому что губы его сложились в прямую жесткую линию.
– Эверард, дорогой, – снова начала она, глядя на него снизу вверх, – давай помиримся, пожалуйста, давай помиримся. Прости, прости меня…
Он оглядел ее с ног до головы. Совершенно очевидно, что под покрывалом у нее ничего не было. Лицо его исказила странная ярость, он повернулся и тяжелыми шагами промаршировал к двери – эти шаги почему-то вызвали у Люси ассоциацию с Элгаром[18]. «Почему именно с Элгаром?» – мелькнула и исчезла мысль, пока она в недоумении смотрела на Уимисса. Ну конечно, «Торжественные и церемониальные марши»…
У двери он повернулся и сказал:
– Поскольку ты ворвалась в мою комнату, хотя я ясно дал понять, что мне не нужно твое общество, мне ничего не остается, как покинуть ее.
А затем прошипел сквозь зубы:
– Пойди оденься. Запомни: сексуальные уловки на меня не действуют.
И вышел вон.
Люси стояла, в растерянности глядя на дверь. Сексуальные уловки? Что он имел в виду? Неужели он подумал… Подумал, что она…
Она густо покраснела. Потом еще плотнее обернулась одеялом и тоже промаршировала к двери. Глаза у нее горели.
Невзирая на одеяло, ей удалось с большим достоинством подняться по лестнице, и как раз в тот момент, когда она проходила по площадке второго этажа, из спальни вышла Лиззи с целым ворохом вещей.
– Батюшки! – уже традиционно вскричала Лиззи и уронила щетку для волос и туфли.
Не обращая на нее внимания, Люси с тем же достоинством поднялась еще на один пролет и, войдя в комнату Веры, проследовала к огню, где и стояла молча, пока Лиззи, упрекая ее за то, что она в таком виде спускалась вниз, одевала ее и причесывала.
Она молчала. Она не двигалась. Она была за тысячу миль от Лиззи, погруженная в совершенно новые для нее, удивительные и болезненные мысли. Однако под конец, когда Лиззи осведомилась, что еще она может для нее сделать, Люси посмотрела на нее долгим взглядом, потом, наконец, осознала, кто это, и, положив руку ей на плечо, произнесла очень серьезно:
–
– Простите меня за окно, мэм, – пролепетала Лиззи, твердо уверенная, что это именно она стала причиной всех неприятностей. – Не знаю, что на меня нашло, если я о нем позабыла.
Люси слабо улыбнулась.
– Не беспокойтесь. Это не важно, – сказала она и подумала, что, если бы не окно, они с Эверардом… В таких мыслях нет никакого смысла. Если бы не окно, нашлось бы что-нибудь другое.
Лиззи вышла. Она была недавним приобретением, единственная из прислуги не знала покойную миссис Уимисс, однако сказала себе, что несомненно предпочитает эту. А Люси стояла все там же и, глядя в пол, вернулась к новым для себя удивительным и болезненным мыслям.
Эверард… Это возмутительно – то, что он сказал о сексуальных уловках, просто возмутительно. Она снова вспыхнула, казалось, горячая волна стыда затопила все ее тело. Она почувствовала, что никогда больше не сможет выносить его объятий. Он все испортил. Но так думать нельзя, такие мысли разрушают саму суть брака! Нет, она не должна позволять себе так думать, она должна гнать эти мысли, надо забыть его слова. На самом деле он не это имел в виду. Это все его темперамент. Ей не следовало спускаться. Но откуда она могла знать? Это все было внове для нее, новая сторона Эверарда. Наверное, думала она, глядя, как огонь отражается в блестящем, скользком дубовом полу, людям с темпераментом следует жениться на тех, у кого тоже имеется темперамент. Тогда они понимали бы друг друга, перебрасывались бы похожими репликами, словно шипящими, яростными шарами, понимали бы, сколько времени это может длиться, и спасались бы вспышками эмоций от смертельной обиды, смертельного одиночества тех, кому ярость чужда.
Одиночество.
Она подняла голову, огляделась.
Нет, она не одинока. Здесь все еще остается…
Поделиться книгой: