Помоги проекту - поделись книгой:
– Как, разрушить все планы и прибыть домой до моего дня рождения? – он даже остановился и уставился на нее. – Ну действительно, моя дорогая…
Она уже знала, что слова «моя дорогая» означают упрек.
– Ну да, конечно, – быстро проговорила она, – я забыла про твой день рождения.
Теперь он смотрел на нее еще строже: невероятно, но факт! Она забыла о его дне рождения?
«Что же она такого сказала?» – недоумевала Люси, стараясь припомнить свои последние слова, потому что уже знала, что подобный взгляд означает, что он очень обижен. Ну да, день рождения! Боже, как глупо с ее стороны! Просто в ее семье дням рождения не придавалось такого значения, и никого не волновало, помнят о них или нет.
– Я совсем не это имела в виду, – серьезно сказала она, положив руку ему на грудь. – Конечно, я не могла забыть об этом событии. Просто так бывает… Ну, со мной такое бывает, когда что-то очень важное просто вываливается из памяти.
– Люси! Вываливается из памяти? Вывалился день, благодаря которому у тебя есть такой муж?
Уимисс произнес это так возмущенно и так невероятно торжественно, что она подумала, что он шутит и совсем на нее не сердится, и, стараясь подладиться под его настроение, рассмеялась. А от облегчения, к сожалению, рассмеялась весело.
Но к ее ужасу, он какое-то время молча смотрел на нее, а потом развернулся и пошел прочь.
И тогда она поняла, что сделала: рассмеялась – о, какой кошмар! – совершенно невпопад, – и побежала за ним, схватила его руку обеими руками и попыталась прижаться щекой к его рукаву, что было совсем не просто, потому что шаги их никак не совпадали, а он не обращал на нее никакого внимания, и она пролепетала умоляющим голосом:
– Детка, детка, дорогой мой, ты обиделся?
Он был безутешен. Она ранила его слишком глубоко, смеялась над тем, что в его жизни было самым святым, над самим фактом, что он – ее муж, а она – его жена!
– Ох, Эверард, – пробормотала она, сдаваясь и отпуская его руку. – Не порть нам день.
Он портит день? Он? Это его добило.
Он не разговаривал с ней до самой ночи. И когда они уже улеглись в постель, и после того, как она долго и горько плакала, потому что никак не могла понять, что на самом деле произошло, ведь она так сильно его любит, и никогда, ни за что на свете не могла бы его обидеть, и сердце ее разрывалось от боли и от невероятной усталости, он вдруг повернулся к ней, обнял и даровал прощение.
– Я не смогу жить! – рыдала Люси. – Я не выживу, если ты перестанешь меня любить… Если мы не понимаем…
– Моя маленькая любовь, – произнес Уимисс, тронутый тем, как сотрясалась от рыданий ее маленькая фигурка, но и слегка испуганный силой ее горя. – Моя маленькая любовь, перестань. Прекрати. Твой Эверард тебя любит, не надо так плакать. А то заболеешь. Только представь, каким несчастным будет тогда твой Эверард.
В темноте он стер поцелуями ее слезы и держал ее в объятиях, пока рыдания не стихли, а она, прижавшись к нему, снова почувствовала себя ребенком, которого успокоила добрая нянюшка, и так, в его объятиях, и уснула. И впервые со дня свадьбы проспала всю ночь.
XV
Еще в самом начале помолвки Уимисс познакомил Люси со своей теорией: возлюбленные должны быть откровенны друг с другом, а что касается мужа и жены, то у них не должно оставаться ни одного уголочка в мыслях, телах и душах, которые не были бы полностью открыты.
– Ты можешь рассказывать своему Эверарду абсолютно обо всем, – уверял он. – Все свои самые потаенные мысли, какими бы они ни были. Тебе не надо больше их стесняться. Он – это ты. Как только он становится твоим мужем, вы становитесь едины в мыслях и душе, даже тело теперь единое. Эверард-Люси. Люси-Эверард. И не разобрать, где кончается один и начинается другой. Это, моя маленькая любовь, и есть брак. Ты согласна?
Люси была до такой степени согласна, что не нашла слов выразить свое восхищение и просто кинулась его целовать. Какое идеальное счастье – навсегда избавиться от страха одиночества, просто удвоив себя, и как же ей повезло, что она нашла идеальное второе я, с которым она совпадает во всем? И даже пожалела, что не смогла наскрести ни одной потаенной мысли, которой смогла бы без стеснения с ним поделиться, но, увы, у нее не было ни крохи сомнения, ни одного, даже малюсенького, подозрения, что где-то что-то не так. Ее разум был чертогом, наполненным любовью, и такой чистой и ясной до самого донышка была эта любовь, что даже когда она ее взбалтывала, в ней не обнаруживалось ни капельки мути.
Но брак – или бессонница? – полностью это изменили, и теперь в голове у нее теснились мысли, за которые ей было стыдно. Помня его наставления и полностью соглашаясь с тем, что они не должны ничего скрывать друг от друга, ибо это и есть настоящий брак, она на следующий день после свадьбы первой напомнила ему об этом и с отчаянной смелостью объявила, что у нее есть мысль, которой она стыдится.
Уимисс навострил уши, полагая, что это может быть что-то интересненькое по поводу секса, и с улыбкой, в которой читалось и удивление, и любопытство, ждал, что она скажет. Но в этом отношении Люси, сознавая, насколько она неопытна и насколько опытен он, просто следовала его желаниям, а мысль, которая ее беспокоила, касалась официанта. Только подумать, официанта!
Улыбка Уимисса растаяла. Во время ленча ему случилось строго попенять официанту за небрежность, и теперь Люси, видите ли, обвиняет его в том, что он сделал это, по ее мнению, без всякой причины и к тому же грубо. И не может ли ее любимый, самый добрый и справедливый человек на свете, объяснить ей, почему он был несправедлив, и тем самым ее успокоить?
Это было в самом начале. Вскоре она поняла, что сомнения лучше держать при себе. Потому что стоило их высказать, как он тут же впадал в глубокую обиду, а стоило ему обидеться, как она чувствовала себя глубоко несчастной. И если такое происходило по мелочам, то разве можно было говорить с ним о важном, особенно о сомнениях относительно «Ив»? Она долгое время считала, что он помнит о том, что она говорила на Рождество, и, приехав в «Ивы», увидит, что он все там переменил и постарался стереть следы Вериного существования. Но когда он принялся постоянно толковать об «Ивах», она поняла, что мысль об изменениях ему и в голову не приходила. Ей придется спать в той же спальне, которую он делил с Верой, и в той же постели. А поскольку она уже поняла, что ничто не может быть так далеко от реальности, как возможность делиться с ним своими мыслями, то там, на террасе шато Амбуаз, она смогла только робко промямлить что-то по поводу перемен, которые он мог бы сделать в своей спальне.
Мысли об «Ивах» не давали ей покоя, и как было бы хорошо, если б она могла рассказать ему обо всем, что чувствует, а он избавил бы ее от мучений, посмеявшись над ее одержимостью! Как было бы славно, если бы, даже высмеяв ее глупость и болезненные мысли, он все-таки уступил ей и согласился на переделки. Но во время медового месяца узнаешь много нового, и Люси, помимо всего прочего, узнала, что у Уимисса имеется твердо устоявшееся мнение по поводу всего на свете и менять его он не станет. Моментов, когда его мнение еще находилось в процессе становления, а она могла как бы между делом высказать свое предложение, похоже, не существовало: он просто выкладывал ей свои решения, и они были неоспоримы. Иногда он спрашивал: «А тебе нравится то-то и то-то?» – и если ей не нравилось и она отвечала честно, как отвечала поначалу, пока не поняла, что этого делать не следует, ее наказывали. Наказывали молчанием. Уимисс погружался в молчаливую обиду, потому что его вопрос имел декоративный характер: его маленькая любовь, и в этом он был твердо уверен, должна любить только то, что любит и он сам; а когда он пребывал в обидчивом молчании, она принималась выспрашивать, что его беспокоит, и словно нищенка, ждала, когда он простит и снова снизойдет к ней.
Конечно, как только она поняла, как надо правильно отвечать на вопрос «Тебе нравится?» в отношении мелких желаний и предпочтений повседневности, все было просто. Она мгновенно отвечала: «Да, очень!» – и тогда лицо его было умиротворенным и счастливым, а не хмурым. Но насчет каких-то серьезных вещей было потруднее, поскольку в ее голосе должна была присутствовать нужная доля энтузиазма, и если энтузиазма не хватало, он брал ее за подбородок, поворачивал к свету и повторял вопрос внушительным тоном – предвестником, как она теперь знала, недовольства.
А порой становилось совсем уж трудно.
Когда он заявил: «Тебе обязательно понравится вид из твоей гостиной в “Ивах”», ей захотелось крикнуть, что нет, не понравится, как ей может понравиться вид, который всегда будет ассоциироваться у нее со смертью? Ну почему она не может крикнуть то, что ей хочется, поговорить с ним откровенно, чтобы он помог ей излечиться от того, что ее мучило, посмеяться вместе с ним над ее мучениями? Она не могла посмеяться в одиночку, хоть и пыталась, а с ним смогла бы. Потому что он был настолько больше ее во всем, он так замечательно побеждал болезненное воображение, что его душевное здоровье тогда распространилось бы и на нее, это было бы очищающее, дезинфицирующее влияние, если б только он позволил ей рассказать, если б только помог ей посмеяться. Но вместо этого она торопливо произнесла тоненьким голоском: «О да, очень понравится».
«Наверное, я малодушная», – думала она.
Да, думала она, лежа по ночам без сна и анализируя свое поведение, она малодушная. Любовь сделала ее такой. Любовь делает людей малодушными, потому что они боятся обидеть тех, кого любят. В Писании сказано, что совершенная любовь изгоняет страх[15], но поскольку ее любовь к Эверарду была совершенной, это лишь показывает, как авторы Писания разбирались в том, о чем толковали.
Но почему, если она не может рассказать ему о том, что чувствует, она все равно не может избавиться от мыслей и чувств, о которых не может рассказать, и просто быть здоровой? Почему она не может быть такой же здравомыслящей, как и Эверард, по поводу этого дома? Если уж у кого-то и был повод сторониться «Ив», так это у Эверарда, не у нее. Иногда Люси думала, что в самой сердцевине его характера было мужество. Он не говорил о смерти Веры, естественно, он не мог говорить о том ужасном дне, но как же часто он наверняка о нем думал, скрывал от нее свои мысли, переживал воспоминания в одиночку. Иногда она думала так, но иногда ей казалось, что все обстоит как раз наоборот. По тому, как он смотрел, как говорил, по тем мелким признакам, которые замечаешь, но не осознаешь, но которые говорят куда больше, чем слова, она иногда думала, что он действительно обо всем забыл. Но это невозможно! Она не могла в это поверить. Наверняка он из самозащиты, ради сохранения мира в душе, запрещает себе думать о Вере. Он мог сохранить себя, только совершенно изгнав ее из своих мыслей. Но и это тоже не так, потому что во время медового месяца он несколько раз о ней заговаривал, вспоминал о том, что она сказала по какому-то случаю или что ей нравилось, и это Люси заставляла его умолкнуть. Она избегала любого упоминания Веры. Особенно ее смущало, когда о ней говорилось как бы между делом, небрежно. Она была готова заставить себя поговорить о ней, но если бы это был серьезный разговор, потому что стремилась помочь, успокоить его, если воспоминания о ее смерти были для него мучительны, и не могла вынести, когда о ней упоминалось просто так, вскользь. Отчасти ее восхищала такая небрежность, ей виделось в ней доказательство превосходного душевного здоровья Эверарда, которого он добился исключительно собственной мужественной решимостью, но при этом она все равно не могла не думать, что хотела бы, чтобы в ее возлюбленном было чуть поменьше этого здравомыслия. Возможно, она слишком впечатлительна, но можно ли быть слишком здравомыслящим? Как бы там ни было, она дергалась, когда Вера вдруг вторгалась в их медовый месяц. Уж сейчас-то можно было обойтись и без ее присутствия. Это потом, в «Ивах»…
Люси сражалась с мыслью, гнала ее прочь, однако мысль никуда не девалась – мысль о том, что там, в «Ивах», ее поджидает Вера.
XVI
Тем, кто направлялся в Строрли, достаточно пересечь мост, немного пройти по тропинке вдоль реки, и вот вы уже в «Ивах». Попасть туда можно было и с большой дороги через белые ворота, за которыми начинался проезд; вдоль него, чем ближе к реке и дому, росло все больше ив, но проехать все равно было вполне возможно, что повозкой, что автомобилем, кроме как когда случались наводнения. Тогда проезд скрывался под водой, а когда вода отступала, он все равно еще долго высыхал, и над черной грязью, если было тепло, роились мошки, и если вы шли пешком, то ноги увязали в грязи, да и у водителя – что повозки, что автомобиля – тоже проблем хватало. Но за вторыми белыми воротами проезд засыпан гравием, кусты подстрижены, газоны ухожены – и «Ивы». В саду вокруг дома больших деревьев нет, потому что он построен на лугу, но вдоль окружавшей сад ограды – сад был квадратной формы, дом стоял по центру, – росли ивы, скрывавшие железную сетку: сетка предохраняла от пасущихся на лугу коров, так что они не могли испортить ни кустарник, ни газоны. Ив было великое множество, отсюда и название.
– Дом, – пояснил Уимисс в утро их приезда, – всегда следует называть по тому, что в нем сильнее всего бросается в глаза.
– Ну тогда, наверное, его надо было назвать «Коровами»? – осведомилась Люси, потому что коровы на окружающем сад и дом лугу привлекали взор куда сильнее, чем еще голые ивовые ветви.
– Нет, – с раздражением ответил Уимисс, – дом нельзя называть «Коровами»!
– Конечно, это я просто так, – торопливо поправилась Люси.
Люси нервничала, и потому сказала первое, что пришло в голову, она вела себя так всю дорогу – на самом деле она знала, что ему это не нравится, но ничего не могла с собой поделать.
Они только что приехали и стояли на ступеньках перед входом, пока слуги выгружали вещи из пролетки, на которой они добирались от станции, и Уимисс, прежде чем ввести ее в дом, указывал с этого возвышения на то, чем ей надлежало восхищаться. Люси была рада любому предлогу не заходить внутрь, тем более что парадный вход находился с западной стороны, дальней от той террасы и окна библиотеки. А внутри будут комнаты, никак не измененные, и библиотека перед тем окном… И гостиная на верхнем этаже, из окна которой… И спальня, в которой ей предстоит спать в той самой постели… Ужасно, абсурдно, постыдно, но она никак не могла отделаться от ощущения, что там, в доме, ее ждет Вера.
Утро было хмурое, ветреное, тень облаков бежала по лугу. Из-за частых наводнений дом стоял на высоком фундаменте, и с верхней ступеньки ей было видно, насколько далеко за оградой из качавшихся на ветру ив простирается луг. Серое небо, серая вода, зеленые поля – все было серое и зеленое, кроме дома из красного кирпича с красивой каменной облицовкой, на этом серо-зеленом фоне он казался ярко-красным пятном.
«Как кровь», – сказала себе Люси и немедленно устыдилась этой мысли.
– О, как это бодрит! – вскричала она, раскинув руки и позволив ветру раздуть ее саржевую накидку подобно знамени. Из-за ветра юбка облепила ноги, стало видно, какая она тоненькая и хрупкая, и горничная, которая сновала с баулами между пролеткой и домом, с любопытством глянула на свою новую юную хозяйку. – О, мне так нравится этот ветер, давай пока не заходить в дом.
Уимисс был доволен, что ей понравился ветер, потому что, достигнув дома, ветер разве не становился тоже частью его собственности? Его лик, слегка омрачившийся после слов о коровах, снова разгладился.
Но на самом деле ветер ей совсем не нравился, она никогда не любила ничего порывистого и холодного и, если б не нервничала так, ни за что не осталась бы стоять там и позволять ветру рвать ее на кусочки.
– И сколько лавров! – воскликнула она, одной рукой придерживая шляпу, а другой указывая в угол, усаженный этими кустами.
– И… И вечнозеленая калина! Я люблю калину…
– Да. Это Вера посадила. Хорошо принялась. Ну пойдем уже…
– А… А вот это что, на чем листья еще не распустились?
– Пойдем, Люси. После ленча все тебе покажу…
И, обняв ее за плечи, втолкнул в дверь, которую с трудом – из-за ветра – придерживала горничная.
Итак, вот она здесь, внутри «Ив». Позади нее захлопнулась дверь. Она боязливо огляделась. Просторное помещение, с лестницей.
– Это холл, – сказал Уимисс.
Он стоял неподвижно, обнимая ее за плечи и прижимая к себе.
– Да, – сказала Люси.
– Дуб, – сказал Уимисс.
– Да, – сказала Люси.
Он, удовлетворенно вздохнув, словно получив что-то давно желанное, осмотрелся.
– Все здесь из дуба, – объявил он. – В
– Они в столовой, сэр, – ответила горничная.
– А почему не здесь, не там, где я могу сразу же их увидеть?
– Я так поняла, что их приказано ставить на стол к завтраку, сэр.
– К завтраку! Так почему же завтрака нет?
– Я так поняла…
– Меня не интересует, что вы там поняли!
Люси поняла, что Эверард вдруг очень рассердился, и нервно воскликнула: «Оленьи рога!» И взмахнула свободной рукой…
– Да, – ответил Уимисс, отвлекшись от горничной и с гордостью глядя на стену.
– Как много!
– Еще бы! Я всегда говорил, что хочу, чтобы в холле были оленьи рога, и вот они! – и он еще крепче прижал ее к себе. – И тебя тоже заполучил. Я всегда получаю то, что хочу.
– Неужели ты сам их всех застрелил? – спросила Люси, полагая, что горничная воспользуется возможностью и улизнет, и слегка удивилась, что она осталась на месте.
– Что? Зверей, которым они принадлежали? Нет, если нужны рога, самый простой способ – пойти и купить. Тогда получаешь их все сразу, а не постепенно. Для этого холла они нужны были сразу. Эти я купил в «Уайтли». Поцелуй меня.
Такая неожиданная концовка ошарашила Люси, и она удивленно – потому что горничная все еще стояла в холле – переспросила:
– Поцеловать тебя?
– Я еще не получил свой поцелуй на день рождения.
– Ну как же, я же первым делом, как ты проснулся…
– Мой настоящий деньрожденческий поцелуй в моем собственном доме.
Она глянула на горничную, которая совершенно откровенно на нее таращилась. Что ж, если горничная не возражает и Эверард не возражает, то почему она должна быть против?
Она потянулась и поцеловала его, хотя не любила целоваться на публике. Но кому какое дело? Ей нравилось целовать Эверарда. Поцелуи вызывали самые прекрасные ощущения, и она любила делать это по-разному: нежно, страстно, томительно, мечтательно, шутливо, торжественно – и в различных комбинациях. Но ни одна из комбинаций не включала в себя горничную. Поэтому ее поцелуй был формальным и кратким, на что Уимисс обиженно и возмущенно произнес: «Люси…»
Она вздрогнула и обеспокоенно спросила:
– Эверард, что такое?
Именно такой тон заставлял ее теперь вздрагивать, потому что заставал ее врасплох. Она и так со всей осторожностью пробиралась по сложному маршруту его чувств, и всегда натыкалась на что-то, о чем и представления не имела. Как ужасно, если она обидела его в первый же момент пребывания в «Ивах»! Да еще в его день рождения! С момента, как он проснулся, и всю дорогу в поезде, и всю дорогу в пролетке со станции она только и думала о том, как бы его не обидеть, а это было невероятно трудно, потому что она очень нервничала из-за дома и поэтому постоянно говорила что-то невпопад. Ну вот как эта глупая фразочка по поводу названия дома. Вчера вечером, в доме на Ланкастер-Гейт, все было куда проще, он хоть и был унылым и мрачным, но все-таки это не «Ивы». И там ничто не говорило о том, что в нем когда-то жила женщина. Это был мужской дом, жилье мужчины, у которого нет времени на всякие картины, интересные книги или мебель. Это была смесь мужского клуба и конторы с большими кожаными креслами, тяжелыми столами, турецкими коврами и справочниками. В таком доме она не могла представить себе ни Веру, ни любую другую женщину. Либо Вера проводила все время в «Ивах», либо ее следы были тщательно подчищены. Поэтому Люси, с помощью ужасной усталости – во время плавания из Дьеппа в Нью-Хейвен ее мучила морская болезнь, а Уимисс, который любил море, предпочитал возвращаться с континента именно этим маршрутом, – положительно была неспособна в таком окружении думать о Вере, уснула сразу же по приезде и проспала всю ночь, а во сне она, естественно, не могла сказать ничего из того, что говорить не следовало, так что ее первое появление на Ланкастер-Гейт оказалось успешным; и когда она проснулась и увидела рядом с собой такое умиротворенное лицо Уимисса – он еще спал, – ее сердце преисполнилось нежностью, и она поклялась себе, что в его день рождения на любимое лицо не набежит ни облачка. Как же она его любила! Он – вся ее жизнь. Ей ничего не нужно было, лишь бы он был счастлив. Она будет следить за каждым своим словом. В этот великий день она, прежде чем произнести хоть звук, сначала трижды прокрутит его у себя в голове, она будет очень, очень осторожна. Так она решила утром, и вот, пожалуйста: она не только произносила неправильные слова, но и делала неправильные вещи. Но это только потому, что не ожидала просьбы поцеловать его в присутствии горничной! Она никогда не умела справляться с неожиданностями. Ей надо учиться лучше. Как неудачно получилось!
– Эверард, что такое? – нервно переспросила она, хотя знала заранее, что он скажет, и, отбросив все свои сомнения насчет публичных ласк – ведь ничто не может быть хуже, чем обидеть его в этот важный момент, – она обняла его, притянула к себе и снова поцеловала – на этот раз долго, медленно, это был поцелуй нежной, призывной любви.
Как же трудно, думала она во время поцелуя, пока ее сердце таяло от нежности, быть таким чувствительным. Ей трудно приладиться к такой его обостренной чувствительности, но насколько труднее ему самому! И как чудесно эта его чувствительность раскрылась после свадьбы. Потому что до этого он не выказывал никаких признаков.
В ее поцелуе содержалось желание никоим образом не испортить ни словами, ни делами его день рождения, в нем была мольба простить ее, понять. Но где-то на задворках сознания, совершенно бесконтрольно, без всякого ее на то согласия, спрятавшись за всеми другими ее мыслями, мелькнула мысль: «Какая же я все-таки малодушная».
На этот раз он быстро сменил обиду на милость – так он был рад вернуться домой. И только сказал:
– Никто не может обидеть меня так, как ты.
– О, но я же никогда, никогда не хотела! – выдохнула она, по-прежнему обвивая руками его шею.
Горничная старательно смотрела в сторону.
– Почему она не уходит? – прошептала Люси, воспользовавшись близостью его уха.
– Разумеется, она никуда не уходит, – громко произнес Уимисс, поднимая голову. – Она может мне понадобиться. Ну, как тебе холл, моя маленькая любовь?
– Очень нравится,
– А лестница? Не правда ли, изящная?
–
Стоя посреди турецкого ковра и тесно прижимая ее к себе, он с гордостью осматривался.
– А теперь посмотри на окно, – сказал он, разворачивая ее после того, как она в достаточной мере насладилась лестницей. – Разве это не славное окно? Добротное, правильное окно. Через него можно смотреть, оно пропускает свет. Вера, – тут она моргнула, – все пыталась завесить его шторой. Говорила, что ей хочется больше цвета, или что-то в этом роде. Но если через окно прекрасный вид на сад, то какой смысл перекрывать его шторами?
Попытка явно не увенчалась успехом, потому что окно, огромное, как окна на каком-нибудь лондонском вокзале, не перекрывало ничего, кроме шнура, свисавшего от поднятых коричневых полотняных жалюзи. Люси была видна вся половина сада справа от входа, вместе с ивовой изгородью, лугом и коровами. Голые ветви какого-то ползучего растения бились в окно, неритмично вторгаясь в паузы между высказываниями Уимисса.
– Зеркальное стекло, – объявил он.
– Да, – сказала Люси, и что-то в его голосе заставило ее подбавить восторга: – Потрясающе.
Поделиться книгой: