Помоги проекту - поделись книгой:
Это было не очень радостное Рождество, потому что Уимисс не скрывал своего огромного разочарования, мисс Энтуисл вела себя так, как ведут себя те, кто добился желаемого, но все пытается извиниться за это, а Люси, которая страшилась «Ив» даже больше, чем тетушка, не раз пожалела, что они все же туда не поехали. В конце концов, так было бы проще и куда менее болезненно, чем видеть разочарование Уимисса; и в то же время она чувствовала, что ей трудно вынести празднества, и уж тем более она их не вынесла бы, если бы Эверард устроил празднества в том доме.
– Но это нездорово! – заявил он, когда она в ответ на его расспросы все-таки рассказала ему, что не смогла поехать, потому что Вера погибла там так ужасно, после чего, держа ее в объятиях, пояснил, как это глупо, иметь такие нездоровые идеи, и что его малышка, которая выходит замуж за здорового, разумного человека, а Господь знает, каких трудов ему стоило сохранить здоровый разум – тут она прижалась к нему еще теснее, – тоже должна придерживаться разумных и здоровых взглядов.
Потому что, если она не может что-то делать, потому что это напоминает ей о грустном, или поехать куда-то, потому что там когда-то кто-то умер, она может сделать и свою, и его жизнь весьма несчастливой.
– О, Эверард… – только и смогла ответить она, крепко в него вцепившись, и при мысли, что она способна сделать его жизнь несчастливой, жизнь того, кто уже прошел через ужасающие несчастья, сердце ее глухо забилось.
Его малышка должна понимать, продолжал он серьезным тоном – к такому голосу он прибегал, когда говорил ей о чем-то важном, это был голос не милого друга, а солидного человека, которого она обожала, человека, в которого была влюблена, в чьих объятиях пряталась от всех забот, – его малышка должна понимать, что мест, где бы кто-то когда-то не умер, просто не бывает. Ни одного жилища, ни одного дома, за исключением совсем уж новеньких…
– Да-да, я понимаю, но… – попыталась прервать его Люси.
А «Ивы» – это его дом, о котором он всегда мечтал и который, в результате тяжких трудов, смог наконец-то снять, причем на такой долгий срок, что его практически можно считать собственным, в последние десять лет он его постоянно обновлял и совершенствовал, и там нет ни кирпичика, ни деревца, которые бы он обошел своим вниманием, можно сказать, он с ними со всеми лично знаком, и все эти месяцы он только и думал о том, как покажет этот дом ей, дорогой будущей хозяйке.
– О, Эверард, да, я только, ты пойми… – пролепетала Люси, прижимаясь щекой к его щеке, – просто пока еще… ну не на праздники… пожалуйста… Я не буду все воспринимать так болезненно… Обещаю, я не буду относиться нездорово… Но… Пожалуйста…
Но только она уже собралась было сдаться, не из-за его аргументов, а потому что была не в состоянии вынести его разочарование, мисс Энтуисл, уверенная, что Люси все-таки боится Рождества в «Ивах», вдруг вновь обрела твердость и объявила, что на Рождество они останутся на Итон-террас.
Так что Уимисс был вынужден подчиниться. Ощущения были для него настолько новыми, что преодолеть их он никак не мог. Как только он убедился в том, что его Рождество было, как он выразился, окончательно испорчено, он перестал об этом говорить и сделался очень молчаливым. Правда, Люси он заявил, что тот факт, что его малышка до такой степени подвержена влиянию тетушки, крайне его опечалил. Люси же, в надежде его хоть как-то развеять его печали, ответила, что это – лишнее доказательство того, до какой степени она готова подчиняться тому, с кем ей довелось проживать под одной крышейю. «И скоро вся моя покорность достанется тебе», – смеясь, пообещала она.
Но он отказывался улыбаться. Лишь молча покачал головой и принялся набивать трубку. Слишком он был разочарован. К тому же его покоробило выражение «с кем довелось проживать». Было в этом нечто слишком легкомысленное. С супругом не «доводится проживать» – в такой трактовке есть какой-то неприятный подтекст.
Каждый год в апреле Уимисс отмечал свой день рождения – в отличие от многих других, которые с возрастом перестали считать такую дату праздничной. Рождество и день рождения были для него двумя главными праздниками года, и он всегда проводил их в «Ивах». Он, вопреки календарю, считал свой день рождения, 4 апреля, первым днем весны, в каковом мнении его поддерживало появление на берегах реки первых желтеньких цветочков. Если цветочки появлялись до его дня рождения, он просто их не замечал, как будто их и не было, да и потом не обращал на них никакого внимания, поскольку вообще был не из тех, кто любуется цветами, но его садовник давно уже следовал приказу ранним утром этого знаменательного дня собирать букет и ставить на стол, чтобы, когда хозяин спустится к праздничному завтраку, его приветствовали сияющие желтые мордашки. Спустившись, он при виде их традиционно провозглашал: «Вот и наступил наш день рождения – мой и весны», а супруга – до недавних пор это была Вера, но скоро ею будет Люси – целовала его и поздравляла. Таков был ритуал, и когда как-то раз весна выдалась слишком холодной и желтые цветы, как ни рыскал в их поисках усердный садовник, не расцвели ни на реке, ни на болотах, весь праздник был испорчен. Он не мог, спустившись, объявить при виде их «Вот и наступил наш день рождения – мой и весны», а супруга – тогда это еще была Вера – не могла без этой ключевой фразы поцеловать его и поздравить. Она настолько привыкла к сигнальной фразе, что, не услышав ее, растерялась и забыла свою роль – напрочь забыла поздравить его с днем рождения, в результате чего весь день прошел под знаком обиды и эмоциональной холодности, под стать стоявшей на дворе погоде. Уимисс был очень расстроен. Он надеялся, что больше никогда у него не будет такого ужасного дня рождения. И он, и Вера запомнили этот день рождения навсегда.
Дни рождения были настолько важны для Уимисса, что после того как мисс Энтуисл испортила ему Рождество, он, совершенно естественно, не намеревался позволить ей испортить и это событие. Нет уж, такого он ей не позволит. Ей не удастся дважды поймать его врасплох, если б такое у нее получилось, и он дважды оказался бы беспомощен, это означало бы, что вся сила перешла на ее сторону. Решение было проще некуда: жениться на Люси до дня рождения. А с какой стати они должны ждать? Кто это решил, что вдовцу следует скорбеть не меньше года? Ни один разумный человек не станет обращать внимания на чьи-то мнения. И главное – чьи? Этих никчемных потрепанных персонажей, которых он дважды по четвергам встречал в доме тетушки? Все, что они там лепетали, было настолько несолидно и путано и даже опасно, что, если б завтра они все скопом решили бы куда-нибудь эмигрировать, в Англии стало бы намного лучше. После встречи с ними он заявил Люси, которая с некоторым удивлением выслушала эту новую для нее характеристику друзей отца, что из-за таких, как они, в обществе и царит полнейший разброд и что они без конца грызутся между собой и тем самым разрушают основу и опору Англии, которые составляют истинные неиспорченные патриоты. Поэтому их мнение вообще ничего не значит, что же касается его собственных друзей, которые так дурно повели себя с ним после смерти Веры, то на их критику ему вообще наплевать, более того, он едва может дождаться момента, когда поставит их в тупик, предъявив им самую прекрасную из малышек, такую юную, такую ему преданную – Люси, его супругу.
Соответственно, он проделал все необходимые приготовления, чтобы жениться в марте, отправиться на медовый месяц в Париж и вернуться в «Ивы» аккурат ко дню рождения. Какой же это будет праздник! Уимисс, думая о нем, даже закрывал глаза, чтобы ничто не нарушало прекрасных видений. Такого дня рождения у него точно никогда еще не было! Только справедливо будет назвать его первым, поскольку он означает, что его жизнь начинается заново и что все последующие годы будут для него поистине юными!
Он до такой степени привык в одиночку разрабатывать планы и сообщать о них, только когда все бывает готово, что ему было трудно поделиться ими с Люси, которая должна была сыграть в них немаловажную роль. Но ему пришлось все же признать, что она должна будет как-то подготовиться даже к тайному бракосочетанию в отделе регистрации браков. Ей надо собрать свои вещи, привести все дела в порядок. К тому же ему, возможно, придется ее уговаривать. Он достаточно хорошо знал свою малышку, чтобы понимать, что если она и согласится отказаться от церкви, белого шелка и фаты, однако неизбежно захочет рассказать об этих планах своей тетушке, а тетушка наверняка станет возражать и либо требовать, чтобы Люси все же выждала год, либо, если Люси ждать откажется, отравит ее существование сомнениями, стоит ли ей так слепо повиноваться желаниям возлюбленного. «Ну что за женщина!» – думал, набивая трубку, Уимисс. В его глазах после истории с Рождеством мисс Энтуисл обрела размах и качества истинного монстра.
Завершив все приготовления и назначив день свадьбы на первую субботу марта, Уимисс решил, что пора рассказать об этом Люси, что он и сделал, слегка все же побаиваясь, что она может как-то усложнить ситуацию.
– Неужели моя малышка захочет помешать планам своего Эверарда после всех его трудов? – спросил он, когда она, в полнейшем изумлении утратив дар речи, выслушала его план.
После чего поцелуями закрыл ей глаза и приоткрытый в удивлении рот: он давно понял, что такие легкие быстрые поцелуи заставляют Люси умолкнуть, даже если она намеревается что-то возразить, и вводят ее в состояние нежной, полусонной покорности, которое он любил в ней больше всего – в его объятиях она превращалась в ребенка, в объект страстной заботы, которая наполняла его до краев, но проявить которую у него до недавних пор не было никакой возможности. О Вере страстно заботиться было нельзя – она все время находилась где-то в соседней комнате.
И все же Люси, оправившись от первого потрясения и когда он на мгновение отвлекся от поцелуев, успела сказать «но…» и начать создавать сложности. Тетушка, тайный брак, почему тайный, почему бы им не подождать, ведь обстоятельства требуют, чтобы они подождали.
Тогда он рассказал про день рождения.
Она снова выслушала его в полном удивлении, а дослушав, разразилась смехом. Она хохотала, крепко обняв его за шею, но в глазах у нее стояли слезы.
– О, Эверард! – воскликнула она, отсмеявшись, – А ты уверен, что мы уже достаточно взрослые, чтобы пожениться?
На этот раз он добился своего. Люси не могла заставить себя снова разрушить его планы: слишком живо было воспоминание о его глубоком и затянувшемся рождественском разочаровании. Не могла она рассказать обо всем и тетушке. Ей не хватало смелости выслушивать тетушкины увещевания, а потом наблюдать, как та бессильно сдается. Тетушка, которая разрослась в глазах Уимисса до монструозных размеров, в ее глазах выглядела маленькой и хрупкой. Собственное же положение ее мало беспокоило, как не беспокоит собственное положение кость, из-за которой грызутся собаки. Как перенесет тетушка этот последний удар? Мысль об этом преследовала Люси и отравляла последние оставшиеся до свадьбы дни, которые при других обстоятельствах были бы счастливыми – так ее заразила мальчишеская радость Уимисса, выразившаяся в том, что он не мог усидеть на месте. А он и не сидел. Однажды он вскочил и принялся как-то странно топать по комнате с видом человека, который совершенно не привык так топать. Он был похож на танцующего пингвина, как его изображают на картинках. Она не понимала, что с ним такое происходит, но, когда он кончил топтаться и, слегка запыхавшись, заявил, что это был танец, символизирующий супружеское счастье, она расхохоталась и бросилась его обнимать.
– Дитя, совсем дитя! – воскликнула она, прижавшись щекой к его широкой груди.
– Еще посмотрим, кто чье дитя! – все еще отдуваясь, ответил он.
Вот и поговорили.
Что же касается бедной тети Дот…
При мысли о бедной доброй тете Дот Люси хотелось плакать. Она ведь была такая чудесная, такая терпеливая, тайный брак ужасно ее расстроит. Никогда, никогда она не поймет, почему Люси идет на это. Она совсем не понимает Эверарда и никогда его не поймет, не поймет, почему его день рождения – повод для того, чтобы нарушить приличия, такой повод покажется ей совершенно детским и потому недостойным обсуждения. Люси боялась, что бедная дорогая тетя Дот не вынесет такого разочарования. Мучимая совестью, она, по мере приближения роковой даты, старалась уделять тетушке как можно больше внимания. Когда они оставались одни, она предугадывала малейшие ее желания, бросалась поднимать оброненные тетушкой платочки, целовала и обнимала ее не только на ночь и по утрам, но в любой мало-мальски удобный момент и с величайшей нежностью, и каждый поцелуй, казалось, говорил: «Прости меня!»
«Они, что, собираются сбежать?» – в результате задумалась мисс Энтуисл.
Люси была бы в немалой степени шокирована и даже оскорблена, если б заметила в измученных глазах тетушки Дот промелькнувший при этой мысли лучик надежды, потому что жизнь мисс Энтуисл, до того как на Итон-террас возник мистер Уимисс, была спокойной и упорядоченной, а с его появлением превратилась в настоящий хаос. Все были ею недовольны, и у каждого были свои причины, не совпадающие с причинами всех остальных. К февралю она уже была морально истощена всем происходящим. Уимисс, в этом она была уверена, терпеть ее не мог; ее Джима больше не было; Люси, единственная родственница, так нежно любимая, с каждым днем отдалялась от нее и растворялась в Уимиссе, в том, чью физиономию она в минуты отчаяния называла про себя «рожей» – хотя при этом одергивала себя; ее маленький домик, всегда такой мирный, превратился во вселондонскую арену петушиных боев. Она уже привыкла после долгих дневных прогулок возвращаться с больными ногами домой, при этом, чем ближе становился дом, тем медленнее она шла – потому что дом был слишком мал, чтобы вмещать еще и Уимисса, встречи с которым она старалась сокращать до минимума, размышляя при этом, какое еще из обвинительных посланий друзей Джима ее ждет; ей надоело готовиться к автомобильным прогулкам по окрестностям и с трепетом ждать следующего приглашения на чай в этот кошмарный дом на Ланкастер-Гейт. «Неужели все помолвки идут таким утомительным и бурным образом?» – спрашивала она себя, но не приятельницу-оракула на Чешем-стрит, поскольку опасалась ответов. Как же хорошо, что она никогда не была помолвлена, как хорошо, что она отвечала отказом на все предложения, делавшиеся ей в молодости. Совсем недавно она встретила в омнибусе одного из этих несостоявшихся мужей – взглянув на него, она страшно обрадовалась тому, что в свое время ему отказала. Люди плохо сохраняются, думала мисс Энтуисл. Если б Люси отказала Уимиссу сейчас, как бы обрадовалась она этому, встреть его лет через десять в омнибусе.
Но, конечно, это все были размышления усталой старой девы, и ей еще доставало чувства юмора, чтобы посмеяться над собой. Что бы она ни чувствовала по отношению к Уимиссу, Люси его обожает, а если кто-то кого-то вот так обожает, думала мисс Энтуисл, единственный способ решить проблему раз и навсегда – вступить в брак. Нет, это звучит как-то слишком цинично. Она имел в виду другое: если кого-то так обожаешь, надо вступить в брак. Ах, если бы девочка вышла замуж за этого милого Тедди Тревора, он подходит ей по возрасту, так ее любит, высокий, и дом в Челси…
Да, для мисс Энтуисл это было очень несчастливое время, и ноги постоянно ныли. И хотя ее пугал этот брак, она не могла не думать, как приятно было бы снова иметь возможность спокойно посидеть. Как восхитительно тихонечко сидеть в своей опустевшей гостиной, а не снова и снова слоняться по Лондону. Как чудесно перестать уговаривать себя, что ей нравится Баттерси-парк, и набережные, и Вестминстерское аббатство. С приходом зимы она все больше и больше тосковала по своему уютному креслу у камелька и пожилым приятельницам, время от времени наведывавшимся к чаю. Она уже в том возрасте, когда сидеть приятно. И в том возрасте, когда приятно общество пожилых подружек. Ровесницы – те, которые в юности носили такие же платья, что и она, которые могли посмеяться над модными в те времена рукавами «под архиепископа» или над чьим-то слишком пышным турнюром, – с годами начинаешь тосковать по ровесникам.
Поэтому, когда Люси стала слишком уж внимательной и слишком уж нежной, когда она порой ловила на себе ее любящие взгляды, когда она не просто целовала ее, желая доброй ночи или доброго утра, а расцеловывала, когда она вскакивала и подавала ей ложечку или сахарницу, хотя ее никто об этом не просил, мисс Энтуисл воспрянула духом.
«Они, что же, собираются бежать?» – думала она, и почти надеялась на это.
XIII
Люси собиралась поступить, как ей велел Уимисс: держать все в секрете, потихоньку выбраться из дома, сразу после того, как чиновник свяжет их узами брака, отправиться за границу, и где-то с дороги, с безопасного расстояния, скажем, из Булони, отправить тетушке телеграмму или письмо с объяснениями, однако, когда накануне Люси целовала мисс Энтуисл на ночь, та вдруг отстранилась, внимательно посмотрела на племянницу и, держа ее за руки, сказала:
– Итак, завтра.
Люси онемела и залилась краской. Она смотрела на тетушку, по-дурацки приоткрыв рот: ей было страшно, одновременно она чувствовала себя очень глупо. Тетя Дот – это нечто невероятное. Если она узнала, то как? И что она собралась делать? А если не узнала, а просто спрашивает о чем-то, что было назначено на завтра, но о чем Люси по совершенно естественным причинам просто забыла? Может, к чаю должен прийти кто-то особенный?
Она ухватилась за эту мысль, как утопающий за соломинку.
– Что завтра? – переспросила она, трепеща от вины и страха.
Но тетушка не оставила места для сомнений:
– Ты выходишь замуж.
И тогда Люси, упав тетушке на грудь, разрыдалась и все рассказала, а ее чудесная, непредсказуемая, невероятная, обожаемая тетка, вместо того, чтобы расстроиться и заставить Люси чувствовать себя неблагодарной дрянью, проявила сочувствие и понимание. Они сидели на софе, обнявшись, обе в слезах, но это были сладкие слезы, потому что обе чувствовали невероятную любовь друг к другу. Мисс Энтуисл жалела только о том, что позволяла себе критиковать человека, которого ее дорогая детка так любит, а Люси жалела только о том, что у нее были секреты от дорогой тетушки, которую Уимисс почему-то так не любит. Милая, милая тетушка Дот! Сердце Люси разрывалось от благодарности, нежности и жалости – жалости, потому что она сама так невероятно счастлива, купается в любви и по сравнению с ее жизнью жизнь тетушки Дот кажется такой пустой, такой одинокой, и останется таковой до самого ее конца; в свою очередь, сердце мисс Энтуисл разрывалось от жалости к бедной Джимовой овечке, которая с таким бесстрашием, вся светясь от любви, отдавала себя в руки чужака-мужа. Конечно, вскоре он перестанет быть чужаком, а станет вполне даже хорошо знакомым мужем, но станет ли он от этого лучше? Они плакали, обменивались поцелуями, снова плакали, и каждая держала свои соображения при себе.
Вот почему мисс Энтуисл явилась вместе с Люси в контору по регистрации браков и стала одной из свидетелей.
Уимисс, завидев ее, пережил один из худших своих моментов. Сердце его подскочило и рухнуло, чего с ним еще никогда не бывало, потому что он подумал, что вот сейчас разразится скандал и он никогда не получит своей Люси. Но, взглянув на Люси, он понял, что это не так. Ее лицо было безоблачным, как утро прекрасного дня, глаза цвета нигеллы были полны нежности, а на губах играла легкая улыбка – улыбка счастья. Хорошо бы, чтобы она сняла шляпку, подумал Уимисс с гордостью, чтобы регистратор, увидев ее с коротко стрижеными волосами, подумал, как она молода, – и хорошо бы, чтобы старый болван усомнился, что она уже вошла в брачный возраст, и начал задавать вопросики! Как забавно бы все получилось!
Сам же он произвел на мисс Энтуисл, стоявшую во время церемонии рядом с Люси, впечатление школьника-переростка, только что, в результате немыслимых усилий, завоевавшего серебряный кубок или еще какую награду. Его раскрасневшаяся физиономия имела именно такое выражение скрытого триумфа и гордости.
– Наденьте вашей супруге на палец кольцо, – приказал регистратор, миновав первую половину церемонии.
Уимисс, вне себя от радости, совершенно забыл, что ему надлежит делать. А Люси, протянув вперед руку с растопыренными пальцами, просияла от счастья, услышав слова «вашей супруге».
«Не надо ж ни биенья в грудь, ни воплей, ни слабости презренной»[9], – процитировала про себя мисс Энтуисл, глядя на то, с каким старанием эти двое трудились над тем, чтобы кольцо заняло положенное место на соответствующем пальце. «Нет, он действительно… милый. Но какая странная штука жизнь! Интересно, что он делал в этот же самый день в прошлом году, он и его бедная тогдашняя жена?»
Когда все было закончено и они вышли к поджидавшему у входа такси, которое должно было отвезти их на вокзал, мисс Энтуисл осознала, что именно здесь и сейчас им предстоит расстаться и она не только не будет больше сопровождать Люси – она больше ничего не сможет для нее сделать. Только любить. Только выслушивать. И она всегда будет готова ее любить и выслушивать, но лучше всего для ее девочки было бы, если бы она не нуждалась больше ни в тетушкиной любви, ни в тетушкиной готовности выслушать.
В этот последний миг она вдруг импульсивно положила Уимиссу руку на грудь, глянула в его раскрасневшееся лицо победителя и сказала:
– Будьте к ней добры.
– О, тетя Дот! – смеясь, воскликнула Люси и напоследок снова ее обняла.
– О, тетя Дот! – рассмеялся Уимисс, энергично тряся ей руку.
Они спустились по ступенькам, а она осталась наверху, совсем одна, глядя, как две головы повернулись к заднему окошку автомобиля и как мелькнули четыре махавших ей на прощание руки. Казалось, даже через заднее окошко такси на нее лился триумф и восторг. «Ну что же, – думала тетя Дот, когда такси наконец скрылось из виду и она медленно побрела домой, – он действительно, гм, милый».
XIV
Люси обнаружила, что брак оказался совсем не тем, что она предполагала, и Эверард был другим, и все было другое. Прежде всего, ей все время хотелось спать. А еще она никогда не оставалась в одиночестве. Она и представить себе не могла, до какой степени можно не бывать в одиночестве, и даже если ей и выпадало несколько одиноких минут, она все время думала о том, как долго эти минуты продлятся. Раньше у нее всегда бывали периоды, когда она оставалась одна и приходила в себя после каких-то напряженных моментов, теперь ничего такого не было. Раньше всегда бывали места, куда она могла пойти, чтобы побыть в тишине и отдохнуть – и такого теперь тоже не было. Она уставала от одного вида гостиничных номеров, в которых они останавливались, – всюду чемоданы Уимисса, на всех стульях навалены его вещи, стол уставлен его помазками и бритвами, потому что ему, человеку естественному и цельному, не нужна отдельная от его собственной женщины гардеробная. После целого дня, проведенного в храмах, музеях и ресторанах – а он оказался неутомимым любителем достопримечательностей, со столь же неутомимым интересом к еде, – возвращение в номер означало не отдых, а новый повод для усталости. Уимисс, который не знал усталости и спал как убитый – притом спал звучно, а она никак не могла уснуть, потому что не привыкла к звукам, которые издают во сне, – вернувшись в номер, плюхался в единственное кресло, сажал ее к себе на колени, целовал, целовал, а потом ерошил ей волосы, пока они не становились дыбом, как у мальчика, только что вышедшего из ванной, после чего глядел на нее с гордостью обладателя и восклицал: «Ну разве такая жена подходит респектабельному британскому бизнесмену! Миссис Уимисс, вам должно быть стыдно за себя!» Затем снова поцелуи – жизнерадостные, жадные поцелуи, от которых ее кожа становилась шершавой и покрывалась мелкими трещинками.
– Ты совсем как дитя, – говорила она, слегка сопротивляясь и с усталой улыбкой.
Да, он был словно ребенок, милый, веселый ребенок, но ребенок, который все время при тебе. Его невозможно положить в колыбельку, дать бутылочку и, сказав «пора спать», тихонечко посидеть за шитьем – при таком ребенке выходных не бывает, ни днем, ни ночью передохнуть не получается. Люси уже и счет потеряла, сколько раз в день ей приходится отвечать на вопрос: «А кто тут моя женушка?» Поначалу она, смеясь от восторга, бросалась в ответ в его объятия, но вскоре ее охватила роковая сонливость, не отпускавшая до конца медового месяца, и порой она чувствовала себя слишком измотанной, чтобы вкладывать в ответ ту степень восторга, которую, как она быстро поняла, от нее ждали. Да, она любила его, она действительно была его женушкой, но постоянно одинаково отвечать на одни и те же вопросы – это требовало немалого напряжения. И если она хотя бы на долю секунды медлила перед тем, как ответить, потому что в этот момент думала о чем-то своем, Уимисс расстраивался, и ей приходилось подолгу разуверять и успокаивать его самыми нежными словами и ласками. Она поняла, что должна все время быть начеку, не позволять мыслям блуждать, что мысли ее, как и вся она, принадлежат ему. «Разве еще хоть одну женщину на свете любят так сильно?» – с удивлением и гордостью спрашивала она себя, и все-таки спать хотелось ужасно.
Подумать хоть о чем-нибудь она могла только по ночам, когда лежала без сна из-за того, как мощно спал Уимисс, и не прошло и недели, как она начала размышлять о том, какое плохо организованное предприятие – брак и почему восторг так быстро кончается. Наверное, ему не следовало бы и начинаться с высшей точки, потому что после высшей точки следует неизбежное скольжение вниз. Если бы только брак начинался скромнее, с малого уровня восторга, тогда восторг постепенно накапливался бы и выходил на ровный высокий уровень. Конечно, восторг не утихал бы, если б можно было высыпаться и не мучиться постоянно головными болями. Вот у Эверарда восторг сохранялся. Наверное, под восторгом она на самом деле имеет в виду хорошее настроение, а Эверард был просто вне себя от хорошего настроения.
Уимисс и на самом деле был классическим женихом из книги Псалмов, выходил, радуясь, из брачного чертога своего[10]. Люси тоже хотела бы выходить из него радуясь. Она злилась на себя из-за этой дурацкой сонливости, из-за того, что не могла привыкнуть к звукам, раздающимся рядом с ней в ночи, что не могла спать так же нормально, как на Итон-террас, хотя там по ночам были слышны клаксоны проезжавших по улице такси. Она думала, как это несправедливо по отношению к Эверарду, что по утрам настроение его жены так не совпадало с его собственным. Может, это особая ситуация, присущая только медовому месяцу, и когда он закончится, брак перейдет в более спокойную стадию? Все уляжется, когда они вернутся в Англию, они смогут бывать отдельно друг от друга, и появится время отдохнуть, время подумать – время вспомнить в те часы, когда он будет уходить в контору, как сильно она его любит. И конечно, она научится спать, а выспавшись, сможет днем отвечать на его вопросы о любви с большим
Но там, в Англии, ее ждала неминуемая – и избежать этого нельзя было никак – встреча с «Ивами». Как только в ее мыслях возникал этот дом, мысли совершали скачок и спешили умчаться в другом направлении. Ей было стыдно за себя, это действительно было смешно, отношение Эверарда к вопросу было совершенно разумным, и уж если он, переживший такой ужасный шок в июле, смог выработать такое отношение, то, конечно, сможет и она; и все же она никак, ну никак не могла представить себя в «Ивах». Как, например, она будет сидеть на этой террасе – Эверард, казалось, отметал все нехорошие воспоминания, когда эдак небрежно ронял: «В хорошую погоду мы всегда пили чай на террасе», – но как она-то будет пить чай, сидя на тех самых каменных плитах, о которые… Ее мысли снова ускакали прочь, но одна все-таки успела шепнуть: «У чая будет привкус крови».
Нет, во всем, конечно, виновата нехватка сна. Ей никогда такие абсурдные мысли и в голову не приходили. Это все потому, что она не спит, мозг ее работает не в полную силу и не держит мысли за уздцы. В тот день, когда умер отец, она боялась наступления ночи, боялась остаться наедине в доме с таким холодным, бесчувственным отцом, и мысли ее тогда тоже были абсурдными, но явился Эверард и спас ее. И теперь он спасет ее от этих абсурдных мыслей, спасет, если она ему о них расскажет – если только сможет рассказать. Разве может она испортить его любовь к этому дому? Дом был его второй – после нее – большой любовью.
По мере того как продолжался медовый месяц, восторг Уимисса слегка слабел: он начал уставать от поездов – после Парижа они отправились в глубинку, – отелей, официантов, такси и ресторанов – поначалу ему нравилась кухня, но потом он все больше тосковал по простому английскому стейку с отварной картошкой, – и все чаще он говорил об «Ивах». Почти с тем же энтузиазмом, с каким он теребил ее и подталкивал к женитьбе, он говорил теперь об «Ивах» и о том, когда он наконец покажет ей дом. Теперь он считал дни до возвращения – это случится 4 апреля, в свой день рождения он введет свою женушку в любимый дом. И что она с этим могла поделать, кроме как изображать энтузиазм по поводу будущего? Он определенно совсем забыл о том, что она говорила ему по поводу своего нежелания ехать туда на Рождество. Когда первые восторги брачной жизни миновали и его мысли все чаще возвращались к столь любимому дому, она была неприятно поражена тем, с каким невниманием он относится к ее чувствам по этому поводу, а ведь он о них знал. Еще больше она была поражена, поняв, что он вообще о ее чувствах забыл. Но она понимала, что ей нельзя даже на мгновение омрачать его счастливое предвкушение и напоминать о своем нежелании. Кроме того, ей все равно придется жить в «Ивах», так какой смысл говорить?
– Полагаю, – нерешительно осведомилась она, когда он в сотый раз описывал ей дом, потому что у него имелась такая привычка – часто повторять одно и то же, – полагаю, ты сменил комнату?
В этот момент они сидели на террасе шато Амбуаз, отдыхая после трудного подъема, и взирали на чудесный вид на долину Луары и необъятный горизонт и Уимисс, едва отдышавшись, сравнивал этот вид с видом, который открывался из окна его спальни в «Ивах» – с несомненным перевесом в пользу последнего. Погода стояла неважная, оба устали и продрогли, а было еще только одиннадцать утра.
– Сменил комнату? Какую комнату? – спросил он.
– Ту комнату, в которой ты и… Комнату, в которой спал.
– Мою спальню? Даже и не думал. Это лучшая комната в доме. С какой стати мне ее менять? – и он в удивлении на нее уставился.
– О, не знаю, – сказала Люси, старательно гладя его по руке, – я думала…
Тут он понял, что она могла иметь в виду, и помрачнел.
– А вот думать тебе не надо, – глухим голосом заявил он. – Никаких болезненных мыслей. Серьезно, Люси, я этого не потерплю. Дашь волю своим болезненным мыслям, и все испортишь. А ты обещала мне до свадьбы, что этого не будет. Ты забыла?
Он обхватил ее лицо руками и грозно уставился ей в глаза, а женщина, которая водила их по замку, отвернулась и, зевая, внимательно изучала вид.
– Ох, Эверард, конечно, я не забыла. Я не забыла ничего из того, что обещала тебе, и никогда не забуду. Но… Я тоже должна буду спать в этой спальне?
Он был искренне удивлен.
– Должна ли ты будешь спать в этой спальне? – повторил он, глядя в ее личико в обрамлении его больших рук.
Это было очень хорошенькое личико, похожее на маленький нежный цветок, его белизна была еще заметнее рядом с его руками, руками немолодого человека, губы ее после женитьбы стали еще более алыми и подвижными, глаза из-за недостатка сна стали еще прекраснее, а такое бывает только у очень юных.
– Полагаю, что так. Разве ты мне не жена?
– Да, – сказала Люси, – но…
– Хватит, Люси, этих «но», – заявил он с самым серьезным видом, целуя ее в щеку: она уже знала, что такой поцелуй означает упрек. – Засунь эти свои «но» в одно…
И умолк, сам потрясенный тем, что сказал.
– Смешно получилось, не находишь? – спросил он, улыбаясь.
– О да, очень, – с готовностью ответила Люси, радуясь, что он развеселился.
И он снова поцеловал ее, на этот раз по-настоящему, в смешной, милый ротик.
– Полагаю, ты понимаешь, – заявил он, по-прежнему улыбаясь и стискивая ладонями ее лицо, – что либо ты мне жена, либо не жена, и раз уж жена, то…
– Конечно, жена, – засмеялась Люси.
– Тогда, значит, мы спим в одной спальне. Я против этих новомодных штучек с разными спальнями, вот так-то, дамочка!
– Нет, я не это имела в виду…
– Что? Еще одно «но»? – вопросил он и заткнул рот еще одним смачным поцелуем.
–
Ах, эти молодожены, с ними надо быть терпеливыми, но даже молодоженам не стоит обниматься на открытой всем ветрам холодной террасе, в то время как их гиду надо бы поспешить домой, готовить воскресный ужин. Для этого предназначены отели и удобные теплые номера. Когда она с ними встретилась, она поначалу решила что это
– Пойдем, пойдем, – заторопился Уимисс, который тоже почувствовал холод. – Давай закончим с этим шато, а то опоздаем к ленчу. Какая жалость, что у них сохранилось столько подобных мест – осмотрели бы одно, и достаточно.
– Но нам совершенно не обязательно осматривать все, – сказала Люси.
– Однако мы должны! Все уже организовано.
– Но, Эверард… – начала Люси, поспешая за ним, который, в свою очередь, спешил за проводницей, с замечательной скоростью умевшей сворачивать за всякие углы.
– Эта женщина как ящерица, – задыхаясь, промолвил Уимисс, который только успел добраться до очередного угла, чтобы увидеть, как их проводница скрылась в арке. – Ну разве не чудесно будет вернуться в Англию и больше не бегать по всем этим достопримечательностям?
– Если ты так считаешь, то почему бы нам не вернуться прямо сейчас? – спросила Люси, семеня за ним, в то время как он большими шагами пытался нагнать гида.
Ей хотелось показать ему, что в ней нет ничего болезненного, если она хочет поскорее попасть в «Ивы».
– Ты же знаешь, что мы не можем приехать раньше третьего апреля, – бросил он через плечо. – Все уже устроено.
– А нельзя устроить по-другому?
Поделиться книгой: