Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну разве я был неправ? – объявил он победным тоном, по-прежнему крепко сжимая Люси. – Разве не так все должно быть? Только ты и я, и никто не вмешивается, никто не присматривает.
– Да, но… – снова попыталась Люси.
– Что ты все время твердишь: «Да, но»? – засмеялся Уимисс. – «Да» без всяких «но», моя драгоценная. «Но» для нас не существует – есть только «да».
И встреча продолжалась. Наконец Люси удалось сказать, что тетя очень расстроилась.
Уимиссу это было до такой степени все равно, что он даже не спросил почему. Ему было не интересно, что тетя могла подумать.
– Какая разница? – спросил он, снова прижимая Люси к сердцу. – Какая разница? Главное, теперь мы вместе. Разве что-то еще имеет значение? Да даже если бы у тебя было пятьдесят тетушек, и все расстроенные, это все равно ничего не значило бы! Разве это для нас важно?
И Люси, совершенно истерзанная тем, что происходило утром, тоже почувствовала облегчение, уютно устроившись на широкой груди: пока он рядом, ничто действительно не имеет никакого значения. Но сложность в том, что он рядом, в отличие от тетушки, не всегда, а она любила тетю, ей не нравилось ее расстраивать.
Она попыталась донести это до Уимисса, но он не понимал. Когда дело касалось мисс Энтуисл, он точно так же не понимал Люси, как тетя не понимала ее, когда дело касалось Уимисса. Только Уимисса, по крайней мере, это нисколько не заботило. Тетушки. Снуют туда-сюда, как муравьи. А кто такие муравьи? Просто насекомые. Он захохотал и заявил, что его малышка не сможет и съесть свое пирожное, то есть своего Эверарда, и сохранить его, то есть тетушку, и поцеловал ее в затылок, спросил, кто эта бедная озабоченная малышка, принялся баюкать ее в своих объятиях, и Люси тоже рассмеялась, забыла о тетушке, забыла обо всем, кроме того, как сильно она его любит.
А добросовестная мисс Энтуисл проводила послеобеденное время в зале периодики Британского музея. Она читала в «Таймс» отчет о случившемся с Уимиссом и о дознании, и если ее расстроило то, о чем Люси поведала ей утром, то, что она прочитала после обеда, расстроило ее еще больше. Люси не сказала, что предположительной причиной смерти было самоубийство. Может, он ей об этом и не рассказывал. Самоубийство! Да, никаких улик в пользу такого предположения не было. К единому мнению присяжные так и не пришли. Это предположение высказала служанка, возможно, затаившая злобу. И даже если это было и так, возможно, бедняжка узнала, что у нее какая-то неизлечимая болезнь, или случилось что-то, что сломило ее дух, – причин может быть множество, вполне респектабельных, обычных причин.
Мисс Энтуисл медленно шла домой, против своего обыкновения останавливаясь у витрин и разглядывая шляпки и блузки, оттягивая свое возвращение и размышляя, размышляя. Самоубийство! Как отчаянно звучало это слово в такой славный денек. Так пораженчески! Из-за чего она сдалась? Что заставило ее почувствовать поражение? Наверняка это не так. Коронер ведь сказал, что никаких улик, говорящих о том, почему она погибла, нет.
Мисс Энтуисл брела все медленнее и медленнее. Чем ближе она подходила к Итон-террас, тем меньше ей хотелось возвращаться. Она дважды обошла по кругу Белгрейв-сквер, постояла у ограды сада, наблюдая за птицами. Она ушла из дома сразу после полудня, а всякий, кто ходил этим путем, знает, что от Британского музея до Итон-террас довольно далеко. К тому же день был жаркий, и ноги у нее разболелись, с куда большим удовольствием сидела бы она сейчас в своем кресле в своей прохладной гостиной и пила чай. Но в ее гостиной наверняка все еще пребывал мистер Уимисс – теперь он для нее не мистер Уимисс, она должна будет звать его Эверардом? – или она может встретиться с ним на лестнице, узкой лестнице, или в холле – тоже, кстати, узком, он заполнял холл целиком, или столкнется с ним у входа в дом, на ступеньках, и он заполнит собой ступеньки, или, когда она будет сворачивать на свою улицу, покажется на улице в этих серых брюках триумфатора.
Нет, она чувствовала, что сегодня никак не может его видеть. Так что она стояла, безучастно наблюдая за возней воробьев в Белгрейв-сквер, и переминалась с одной жутко болевшей ноги на другую.
И это только начало, думала она, только первый из множества дней, когда ей придется бродить, словно бездомная. Ее дом слишком мал, чтобы в нем уживались и она, и ухаживания. И добро бы это было ухаживание того стройного молодого человека, безнадежно влюбленного в Люси, – тогда дом не казался бы таким тесным. Этот молодой человек ухаживал бы по-юношески робко. Она сидела бы в своей столовой, а юная пара, так подходящая друг другу, ворковала бы этажом выше, над ее головой. Но она не желала находиться так близко от ухаживаний мистера Уимисса – Эверарда – ей следует привыкать так его называть. Его метод ухаживаний наверняка не будет – она пыталась найти точное слово, и нашла: вегетарианским. Да, верно, именно это она и имела в виду: ухаживать он будет не по-вегетариански.
Мисс Энтуисл оторвалась от ограды и побрела в направлении, противоположном дому, к Слоун-стрит. Там она увидела остановившийся омнибус и, мечтая присесть хоть где-нибудь, влезла в него, втиснулась на свободное сиденье и поехала, не зная куда – туда, куда ехал омнибус.
Омнибус сначала завез ее в Сити, потом направился в какие-то незнакомые места за пределами Сити. С каждой последующей остановкой ее одежда выглядела все более модной и нарядной. В конце маршрута на нее стали поглядывать с подозрением. Но она твердо решила дойти до конца и предоставить ухаживаниям максимальный простор.
Прошло полтора часа, а омнибус все ехал и ехал. Она понятия не имела о том, как ведут себя омнибусы. Омнибус подошел к конечной остановке – она сидела. Кондуктор, который разделял удивление все более нищавших пассажиров, спросил, куда она направляется.
Она сказала, что на Слоун-стрит.
Он не поверил, попытался ее урезонить, но она упорствовала и не намеревалась двигаться с места.
В девять вечера он высадил ее там, где и подобрал. Она ушла в темноту, прямая и напряженная, и кондуктор, подмигнув сидевшему ближе всех к двери пассажиру, постучал пальцем по лбу.
Но когда она, усталая и голодная, поднялась по ступенькам и вставила в замок ключ, она почувствовала, что дело того стоило: по крайней мере, сегодня она избежала встречи в мистером Уи… Ой, то есть с Эверардом.
Х
Отдавшись на волю собственным чувствам и промаявшись день, мисс Энтуисл пришла к выводу, что надо вести себя так, как следует в преддверии неизбежного бракосочетания: с симпатией и дружелюбно.
Слишком часто наблюдала она, как первое возмущение разочарованных родителей по поводу брака их детей перерастало в гордыню, твердость и принципиальность, и, наконец, становилось позицией, которую уже невозможно изменить, даже после того, как годы сделали ее нелепой. Если брак оказывался счастливым, было глупо держаться за замшелое неодобрение, если же брак оказывался несчастливым, тем более от родственников требовалась нежность и любовь.
Так уговаривала себя мисс Энтуисл в первую бессонную ночь, и такой линии она и придерживалась в последующие несколько месяцев. Это были месяцы испытаний. Чтобы следовать выбранному решению, от нее требовались немалое мужество и отвага. Инстинкт не подвел Люси, когда она хотела как можно дольше держать тетушку в неведении относительно своей помолвки. Мисс Энтуисл, и так худенькая, похудела еще больше за время непрестанной борьбы с собой, стараясь оставаться радостной, всемерно разделять счастье Люси, облегчать ее существование, оберегать от расспросов друзей, с надеждой смотреть – по мере возможности глазами Люси – на Эверарда и их общее будущее.
– Ей не хватает простоты, – говаривал Уимисс, когда Люси пыталась сказать ему, что тетя выглядит все более напряженной и озабоченной. – Ей следует принимать все более естественно. Как принимаем мы.
Для Люси это был единственный огорчительный момент в ее идеальном мире – сознание того, что тетя не совсем счастлива.
И тогда, обняв ее и склонив свою голову к ее голове, он спрашивал, кто научил его маленькую девочку простоте, и они принимались смеяться, целоваться и говорить о других вещах.
Мисс Энтуисл была неспособна к простоте в уимиссовском смысле. Она честно пыталась: когда она видела его свежий лик, лоб без единой морщинки, и сравнивала его с отражением своего собственного лица – а ведь она была старше всего на три года, – то думала, что простота мышления – это не так уж и плохо. Это Люси объяснила ей, что ее Эверард мыслит просто и последовательно. По одной мысли за раз, сказала она, зато полностью на ней сосредоточившись. И только покончив с одной мыслью, и никак не ранее, он переходит к следующей. Он знает, как работает его мышление. Разве, тетя Дот, это не прекрасно, когда человек понимает, как работает его мышление? Вместо того чтобы мысленно блуждать где-то, тратить мысли и энергию на всякие интермедии?
Это были слова Уимисса, и мисс Энтуисл, будучи вынужденной слушать его во время дневных визитов, когда из вежливости недолго присутствовала при влюбленных, а по субботам и воскресеньям неизбежно пребывая рядом с ними во время прогулок, – чувствовала себя несколько утомленной, когда по вечерам, оставшись наконец с Люси наедине в тишине и покое собственной гостиной, все равно выслушивала сентенции Уимисса, но уже из уст Люси.
Но она всегда и во всем с ней соглашалась, и да, он, конечно, замечательный человек: ни одна мудрая тетушка не станет спорить с утверждением о том, что избранник ее единственной и горячо любимой племянницы – замечательный человек. Можно было бы, конечно, придумать для него какой-то другой, более теплый эпитет, но на крайний случай и этот годился. Мисс Энтуисл попробовала было найти варианты, опасаясь, что Люси заметит однообразие отзывов о ее женихе, и как-то раз, совершив над собой усилие, промямлила, что он по-настоящему милый, но это прозвучало так неуверенно, что она больше не пыталась. Кроме того, Люси вполне устраивал замечательный человек.
Она имела обыкновение, сидя у ног тетушки по вечерам – Уимисс никогда не приходил по вечерам, так как не доверял качеству здешних ужинов, – заставлять мисс Энтуисл повторять, озабоченно вопрошая: «Тетя Дот, ты
Возможно, он и вправду был замечательным. Этого она не знала. Что она могла против него иметь? Этого она тоже не знала. Ну, прежде всего, он был слишком зрелым, но уже через минуту, услышав что-то из его высказываний или что-то, что его развеселило, она думала, что он как раз не очень-то созрел. Конечно, если она что-то и имела против него, так это то, что он так быстро оправился от шокирующей смерти жены. Но при этом она допускала, что в объяснении Люси, считавшей, что это – инстинктивная самозащита, тоже есть определенный смысл. К тому же она не могла вечно цепляться за этот аргумент: с каждым днем он весил все меньше. Порой она даже думала, что не в нем дело, что ее скорее настораживают всякие мелочи – недостаточная утонченность, например, или забвение каких-то мелочей по части хорошего тона, и тут же с улыбкой одергивала себя: типичные придирки старой девы. Люси, похоже, никак не возражала против таких его погрешностей. Тетушка видела, что она даже гордится его неловкостью, восхищаясь и любуясь всем, что он говорит и делает, как любуется проделками своего первенца молодая мать. Она весело смеялась, позволяя ему в открытую себя обнимать и целовать. Мисс Энтуисл думала, что Люси тоже превращается в мыслящую просто. Что ж, возможно, такова ее реакция старой девы на то, с чем она никогда раньше не встречалась, упрекала она себя, она слишком старомодна. Да, друзья Джима были совсем другими, но это вовсе не значит, что они лучше. Несомненно, мистер Уимисс назвал бы их претенциозными, «с финтифлюшками».
Когда в октябре все стали возвращаться в Лондон, друзья Джима навестили ее и Люси, многие из них выказали тенденцию продолжать их навещать, и к ее прежним заботам прибавились новые: сделать так, чтобы они с Уимиссом не встречались. Она была уверена, что он не сможет скрыть своего собственнического отношения к Люси, а она не сможет скрыть обожания, вспыхивавшего в ее глазах каждый раз, как ее взгляд падал на него. Несомненно, возникнут вопросы, и кто-то из друзей Джима вспомнит, как погибла миссис Уимисс, – когда она сама отправилась в Британский музей и прочитала отчеты, то удивилась, что в свое время не обратила на них внимания. Об этом писали во всех газетах, она не могла этого пропустить. Единственное объяснение, которое она могла себе дать, состояло в том, что в те дни она ездила навестить друзей, и, наверное, в тот день она как раз была в дороге и, хотя по обыкновению купила перед поездом газету, смотрела не в газету, а в окно.
Она не чувствовала в себе сил отвечать на вопросы и, в свою очередь, все объяснять и защищать Уимисса. Слишком многое в нем требовало объяснений. Его следовало разделить на зоны, и объяснять постепенно, по кусочкам, но лучше все-таки вообще его не демонстрировать, воздержаться от того, чтобы он встречался с ее друзьями. Поэтому она выделила определенный день недели, когда точно бывает дома, и предупредила друзей, чтобы они не теряли времени и не пытались застать ее в другие дни. Постепенно день превратился в определенный вечер, когда любой мог зайти к ней после ужина на чашечку кофе, потому что вечера были более безопасными: Уимисс был убежден, и не скрывал своего убеждения, что ужины у старых дев скудные и неаппетитные.
Люси предпочла бы никого, кроме Уимисса, вообще не видеть, он был единственным светочем ее существования, но она поняла тетушку, которая заверила ее, что, если они сведут все визиты к одному определенному дню, точнее вечеру, никто не сможет помешать их с Уимиссом драгоценному уединению. Именно так, поразившись собственной изворотливости, преподнесла свой план мисс Энтуисл.
У нее была старая подруга на Чешем-стрит, вдова, исполненная той самой мудрости, которая иногда приходит к выжившим в браке. К ней, когда осень загнала вдову в Лондон, мисс Энтуисл время от времени заходила в поисках душевного успокоения.
«Что еще в целом мире способно создать такую пропасть между двумя прежде привязанными и любящими людьми, как не новая любовь?» – спросила она однажды, под впечатлением того, что накануне сказала Люси; с расстояния, на которое она отдалилась, Люси теперь казалась совсем крошечной – так далеко она от нее она ушла; она уже не могла до нее докричаться, не говоря уж о том, чтобы удержать.
И подруга, с краткостью, свойственной истинной мудрости, ответила: «Ничто».
О финансовом положении Уимисса мисс Энтуисл могла судить только по внешним признакам, потому что ему и в голову не приходило, что она имеет право знать, а она предпочитала подождать, пока о помолвке не станет известно всем и она не попросит кого-нибудь из старых друзей Джима навести справки, но, судя по тому, как он жил, в этом отношении у него все было в порядке. Он разъезжал на такси, с разумной частотой нанимал автомобили, проживал в одном из солидных домов на Ланкастер-парк, а также, конечно же, владел «Ивами» – домом у реки возле Строрли, тем самым, где погибла его жена. В конце концов, что может быть лучше, чем обладание двумя домами, думала мисс Энтуисл, хотя бы с этой стороны за Люси можно не беспокоиться. Два дома, детей нет – куда хуже, если б было наоборот. И в один прекрасный день, чувствуя даже нечто вроде надежд по поводу перспектив Люси, надежд, на которые она уповала, она снова отправилась на Чешем-стрит к приятельнице-вдове, и ни с того ни с сего спросила ее – надо сказать, вдова уже привыкла к непоследовательным вопросам своей подруги, а будучи женщиной мудрой, сама вопросов не задавала, – спросила: «Что может быть лучше, чем два дома?»
На что вдова, чья мудрость была хоть и зрелой, но вряд ли настроенной на то, чтобы успокаивать собеседника, снова дала краткий, но разочаровывающий ответ: «Один дом».
Позже, когда до свадьбы оставалось уже совсем ничего, мисс Энтуисл, почувствовав, что она более чем когда-либо нуждается в поддержке и успокоении, снова отправилась к вдове, на этот раз почти в отчаянии, мечтая получить от нее хоть словечко, которое восстановило бы ее дух, избавило бы ее от изматывающих сомнений. «В конце концов, – взмолилась она, – что может быть лучше преданного мужа?»
И вдова, пережившая трех мужей и прекрасно знавшая, о чем говорит, ответила со спокойствием того, кто отошел от активных дел и, пребывая на заслуженном отдыхе, имеет право выносить суждение: «Его отсутствие».
XI
Помолвка Уимисс-Энтуисл развивалась по всем помолвочным канонам: сначала полная секретность, затем секретность частичная, полуизвестность и сразу же следом – полная известность с неизбежно сопровождавшим ее ропотом. Ропот, одобрительный или неодобрительный, всегда в большей или меньше степени доносившийся до героев, на этот раз был неодобрительным единодушно. Друзья отца Люси протестовали против ее выбора. Атмосфера на Итон-террас была очень неспокойной, и Люси, как всегда прятавшаяся от всего неприятного в объятиях Уимисса, еще больше уверилась, что только там и может обрести покой.
В результате мисс Энтуисл осталась в одиночестве отражать протесты. А ей ничего и не оставалось, как встречать нападки лицом к лицу. У Джима было множество близких, преданных друзей, и каждый из них совершенно очевидно считал своей обязанностью заботиться о его дочери. Пара-другая из тех, кто помоложе и кто были скорее последователями, чем друзьями, и сами были в нее влюблены, и потому негодовали громче всех. Мисс Энтуисл оказалась в положении, которого она так стремилась избежать – ей пришлось объяснять и защищать Уимисса перед весьма скептически настроенной аудиторией. Образно говоря, она сражалась за него, а за спиной у нее не было ничего, кроме стены ее собственной гостиной.
Люси была ей не помощница, поскольку она хотя и расстраивалась, что тете пришлось волноваться из-за ее дел, однако чувствовала, что Эверард прав, говоря, что их дела никого в мире, кроме нее самой и его, не касаются. Она тоже негодовала, но ее негодование было вызвано тем, что друзья отца, которые, сколько она их помнила, всегда были благожелательными и добрыми, кроме того – очень интеллигентными и умными, вдруг все разом, ничего об Эверарде, кроме этой истории с несчастным случаем, не зная, ополчились против ее намерения выйти за него замуж. Такая явная несправедливость, такая готовность сразу же поверить в худшее, а не в лучшее, неприятно ее поразила. А как они об этом рассуждали! Бесконечные споры, доводы, казуистика – разговоры такие умные, что противостоять им невозможно, однако она была уверена, что если б сама была такая умная, как они, то непременно бы доказала, что они ошибаются. А эти их старания рассматривать все с самых разных сторон, хотя, как ни посмотри, говорил Эверард, у всего есть только одна сторона – правильная, и в этом она была с ним согласна. К чему это женщине? Женщине вовсе не нужны все эти рассуждения, толкования, тонкости. Все, что нужно женщине – она уже облекала свои мысли в слова Уимисса, – это ее мужчина. Уимисс процитировал: «Кто с доблестью дружен…» – и она, смеясь, дополнила: «…Тем довод не нужен»[6].
Конечно, можно сказать, что отцовские друзья желали ей только самого лучшего, но сколько неприятного это похвальное желание способно привнести в совершенно простую ситуацию! От всех этих неприятностей она неизменно пряталась в объятиях Уимисса. Здесь не было места спорам, бесконечным рассуждениям и лишающим воли колебаниям. Здесь была незатейливая любовь, простое чувство, которое испытывает ребенок в объятиях кого-то большого, надежного, безусловно любящего – для нее, рано потерявшей мать и не познавшей этого простого чувства, выросшей рядом с любящим ее, но суховатым отцом, прославившимся своим въедливым, острым умом, это было совершенно особое, восхитительное состояние, словно она вернулась в раннее детство.
Новость о помолвке не просочилась – она, словно бурный поток, прорвала плотину секретности. Она долго еще оставалась бы тайной, известной лишь им троим да служанкам – это были молодые женщины, хорошо знакомые с симптомами влюбленности и распознавшими их еще до того, как мисс Энтуисл что-то заподозрила, – если бы сам Уимисс не заявился в дом в неурочное время, вечером четверга. Рассказы Люси об этих вечерах и о посещавших их людях, о том, как добры они к ней и к тетушке, как жаждут помочь ей, естественно, полагая, что она совершенно одинока, а она была бы одинокой, если бы у нее не было ее дорогого Эверарда – при этих словах они снова обнялись, – сначала удивили его, затем разбудили его любопытство, и в конце концов заставили прийти и убедиться во всем самому.
Он не предупреждал Люси о своем визите, а просто явился. По вечерам в четверг он обычно играл в бридж в своем клубе, и в течение пяти таких вечеров, как он потом объяснял ей, играл одной рукой, а второй думал о ней: «Ну, ты понимаешь, что я имею в виду», – сказал он, и они засмеялись и обнялись, – пока его мозг сначала понемножку, а потом уже и целиком не заполнила мысль о его малышке и об этих суетящихся вокруг нее людях, несомненно, в нее влюбленных – потому что, сказал Уимисс, это совершенно естественно, что все вокруг в нее влюблены, хотя он единственный, кто имеет на это право.
Вот он и отправился к ней, и когда вошел в гостиную, все, кто столпились перед ней – они стояли спиной ко входу, а она стояла лицом, – увидели, как вдруг загорелись ее глаза, как зарумянились щеки, и они все как один повернулись посмотреть на того, кто заставил ее вспыхнуть от радости, и увидели прежде никому не известного главного распорядителя похорон в Корнуолле.
Тогда они посчитали его каким-то родственником Джима, из тех, которые возникают в жизни человека лишь трижды – в третий раз на его похоронах, но теперь, на Итон-террас, они поняли, что ошибались, потому что при виде трехразового родственника лицо девушки не может мгновенно поменяться от приветливо-вежливого на полное трепета и жизни. Они воззрились на него в недоумении. Он весьма отличался от тех, кого можно было бы встретить в доме Джима. Прежде всего, он был очень хорошо одет – в брачный период, подумала мисс Энтуисл, даже птицы хорошо одеваются, – и в своем внушительном вечернем наряде, в манишке, более обширной и более безукоризненно чистой, чем их собственные манишки, он заставил их почувствовать себя теми, кем они на самом деле и были: неряшливыми и изрядно потрепанными.
Уимисс был наружности приятной. Конечно, средних лет, но такая приятная наружность часто привлекает молоденьких. Возможно, он был немножечко, как говорят портные, слишком представительным, но рост уравновешивал габариты. Правильные черты беззаботного и здорового лица, гладкие каштановые волосы без намека на седину, чисто выбрит, а такой, как у него, рот журналисты часто называют подвижным, иногда решительным, и всегда хорошо вырезанным. Молодой человек, стоявший рядом с Люси, подумал, что его можно легко представить в подбитой мехом шубе; больше никого в этой гостиной в подбитой мехом шубе, включая его самого, представить было бы невозможно. А еще, думал молодой человек, легко вообразить, как при виде этого джентльмена принимаются суетиться, в стремлении услужить, железнодорожные кондукторы, таксисты и официанты, что же касается остальных присутствующих, то их вышеперечисленные персонажи едва удостаивали внимания, включая его самого, в чем он не раз убеждался на горьком опыте.
«О, мой великолепный возлюбленный!» – пропело сердце Люси, как только он возник на пороге. Она ведь никогда еще не видела его на своих вечерах, и поразилась контрасту между ним и всеми остальными.
Мисс Энтуисл была права: обожание в глазах Люси и собственнические манеры Уимисса скрыть было невозможно. Он не намеревался никоим образом подчеркивать отношения со своей малышкой, предпочитал предстать обычным гостем – традиционные пожатия рук, вопросы типа «Вам не кажется, что сегодня как-то сыровато?» и все такое, но спрятать распиравшие его гордость и любовь нельзя было никак. Он полагал, что ему это удалось, что он ведет себя спокойно, самым прекрасным образом, но все было понятно по тому, как он на нее смотрел и как стоял рядом. А также по тому, как смотрела на него она. Присутствовавшие в гостиной интеллектуалы привыкли к утонченным подтекстам. Их возмутила такая очевидность. Да кто он такой, этот немолодой преуспевающий чужак, захвативший дочку Джима? И куда смотрела тетушка? Откуда он свалился на их голову? Джим знал?
Мисс Энтуисл представила его, сказав сразу всем: «Мистер Уимисс», и на скулах у нее выступили и остались красные пятна.
А Уимисс ораторствовал. Он стоял на коврике перед камином, набивал трубку – он привык курить в этой комнате, когда приходил на чай к Люси, забывая спрашивать у мисс Энтуисл разрешения, – и излагал свои взгляды. Когда он пришел, они как раз говорили об Ирландии, и после того как суета, вызванная его появлением и знакомством улеглась, он велел не обращать на него внимания и продолжать разговор. Затем вступил в него сам, поведав всем присутствующим свое мнение по данному вопросу: его мнение совпадало с тем, что было высказано в утреннем выпуске «Таймс». Уимисс привычно гладко пересказал передовицу. Ему нравилось рассуждать о политике, он постоянно рассуждал о ней в своем клубе, из-за чего вокруг него образовывалось немало пустых кресел. Но Люси, при которой он еще никогда не рассуждал о политике, и которая обнаружила, что ей понятно каждое его слово, слушала его, приоткрыв рот. До его появления они говорили о чем-то, что ускользало от ее понимания, энергично обсуждая Шинн Фейн, Ллойда Джорджа, чудовищный рост стоимости жизни – дело происходило осенью 1920 года[7], – и все по нескольку раз переворачивали и выворачивали, острили, каламбурили, были невероятно искренни и серьезны. Их разговор был похож на жонглирование горящими булавами – вскрики, блеск, искры, взрывы смеха, и вот уже снова кто-то подхватил пылающую булаву, а она все пытается выбраться из-под обрушившихся на нее трескучих фраз, из которых едва понимала каждую шестую. Она тосковала по отцу, который, заметив, что она отстает, не понимает, брал ее за руку и объяснял, властно остановив дискуссию, пока она догоняла остальных.
Но вот пришел Эверард, и в ту же минуту все стало просто и понятно. Словно распахнулось окно и в комнату проник свежий воздух или осветивший все солнечный луч. Она чувствовала, что по сравнению с остальными он такой здравомыслящий, такой здоровый и естественный. Правительство, сказал он, просто должно сделать то-то и то-то, и вопрос с Ирландией и стоимостью жизни будет мгновенно решен, без всяких проблем. Он пояснил, какой линии следует придерживаться. Очень простой. Требуется только добрая воля и немного здравого смысла. Ну почему, думала Люси, неосознанно горделиво кивая в подтверждение его слов, людям не хватает доброй воли и здравого смысла?
Поначалу у присутствующих возникло намерение прервать оратора критическими замечаниями, но постепенно оно сошло на нет и уступило место глубокому молчанию. Похоже, гости ошарашены, подумала мисс Энтуисл, так тихо они сидели. И когда они засобирались, раньше обычного и все сразу, Уимисс все еще стоял на коврике, растолковывая взгляды обыкновенного разумного бизнесмена.
– Имейте в виду, – говорил он, тыча в них трубкой, – что я не претендую на роль великого мыслителя. Я простой бизнесмен, и как простой бизнесмен знаю только один способ делать дела, правильный способ. Определитесь с тем, что правильно, и вперед. А то слишком много спорят, слишком интересуются чьими-то мнениями. Хватит болтать, надо действовать. Я согласен с Наполеоном, который говорил про Французскую революцию:
Это были последние его слова, долетевшие до спускавшихся по ступенькам гостей. На улице они помедлили, постояли кучками, поговорили, а потом направились по своим домам, где остаток вечера провели за письмами к мисс Энтуисл.
В следующий четверг они снова собрались у мисс Энтуисл, поскольку в ответных письмах она всячески увиливала от каких-либо объяснений, и каждый из них, надеясь застать тетушку Люси наедине и на основании того, что вот он-то и был самым близким другом Джима, напрямую спросить, кто он и что он такое, этот Уимисс. И, в особенности, почему. Кто и что он такое было бы совершенно не важно, если бы они встретили его при каких-то других обстоятельствах, – главным для них был вопрос «Почему именно Уимисс?», и они были твердо намерены получить на него ответ. Но когда они явились, он был уже там – пришел пораньше и стоял на прикаминном коврике, будто всю неделю оттуда и не сходил, и продолжал вещать.
Так закончились четверговые вечера. В следующий четверг никого, кроме Уимисса, уже не было, а мисс Энтуисл вынуждена была окончательно признать факт помолвки, и все время вплоть до самой свадьбы жизнь ее была проклятьем и конфузом. Поскольку Джим в своей последней воле не назначил никого в опекуны Люси, каждый из его друзей считал себя обязанным занять вакантное место. Узнав, что Люси похитили у них из-под носа, они впали в негодование, а обнаружив, что похититель – Уимисс, ужаснулись. Большинство из них прекрасно помнили обстоятельства гибели миссис Уимисс, случившейся совсем недавно, а те, кто не помнили, отправились, подобно мисс Энтуисл, в Британский музей. Также они, хотя были людьми совершенно не светскими и скорее теряли деньги, чем делали их, предприняли тщательное и тайное расследование деловых обстоятельств Уимисса, в надежде, что он окажется либо мошенником, либо нищим, либо – и это даже предпочтительнее – и тем, и другим, и ни одна женщина не станет иметь с таким дело. Но, как сообщил нанятый ими для этой цели стряпчий, бизнес у Уимисса весьма надежный. Все четко, все аккуратно. Как сказал стряпчий, по понятиям Сити, он не из богатеев, но по понятиям Илинга хорошо обеспеченный человек. А также весьма надежный, и вполне способен содержать жену и семью. Он мог бы быть еще богаче, если бы не придерживался принципа, выработанного много лет назад, – уходить из конторы пораньше, когда у других деловых людей день еще в самом разгаре: друзья даже вынуждены были признать, что такой обычай кажется им вполне разумным. Однако, продолжал стряпчий, недавно в его личной жизни произошел один прискорбный инцидент… «О, спасибо, – прервали его друзья, – это мы знаем».
Но какими бы надежными ни выглядели сведения о деловых качествах Уимисса, это не могло изменить их яростных возражений против того, чтобы дочка Джима выходила за него замуж. Помимо всей той чепухи, которую он городил, было еще и дознание. Они понимали, что их аргументы слабы и неразумны, однако до такой степени были преданы памяти Джима, что разумность отступала перед простой истиной: этот человек Джиму точно не понравился бы. Поодиночке и группами они являлись на Итон-террас в безопасное время – сразу после завтрака – и пытались урезонить Люси, совершенно забывая, что урезонить тех, кто влюблен, невозможно. Им не хватало мудрости мисс Энтуисл, потому что, стараясь объяснить, почему этот человек ей не годится, они только побуждали ее еще сильнее за него цепляться. К любовной страсти добавилась страсть защитить, собой прикрыть его от них. Но при этом, где-то в глубине души, при всем своем удивлении и негодовании, она веселилась, потому что действительно было забавно сравнивать поверхностные суждения этих умников с тем, что знала лишь одна она: ее возлюбленный – просто хороший человек.
Люси посмеивалась про себя и была счастлива. Каким-то чудом она обрела не только возлюбленного, которого могла обожать, не только ведущего, за которым могла следовать, не только учителя, на которого могла смотреть снизу вверх, не только страдальца, раны которого без нее не смогли бы затянуться, но еще и мать, няню и товарища по играм. Несмотря на то что он был намного старше и так необычайно мудр, он оставался ее ровесником – а порой даже казался младше, настолько детскими бывали его рассуждения и шутки. Всю свою жизнь она сидела, образно говоря, выпрямив спину, и до появления на сцене Уимисса даже не подозревала, как это чудесно – расслабиться. Всякие нелепицы отца восхищали, это правда, но это должны были быть особенные нелепицы, не из той породы, которым подходил бы эпитет «чистейшие». При Уимиссе она могла сказать любую нелепицу, которая приходила ей в голову, что чистейшую, что какую-то иную. Он с удовольствием смеялся над любой. А ей нравилось его смешить. Они смеялись вместе. Эти люди, старые и молодые, просто не понимали, что такое игра, и пытались разлучить ее с ним, но они могли сколько угодно колотиться в дверь, за которой сидели, слушая и удивляясь их попыткам, Люси и Эверард.
– Как же они стараются нас разлучить, – сказала она однажды, сидя, как всегда, в надежном кольце его рук и положив голову ему на грудь.
– То, что едино, разделить нельзя, – заметил, успокаивая ее, Уимисс.
Она захотела повторить им эту фразу в следующий раз, когда они, по новому обыкновению, явились после завтрака, чтобы доказать, насколько тщетны их попытки, но лишь узнала, что они каким-то образом вычисляли, что из сказанного ею принадлежало Эверарду, а что – ей самой, и, полные предубеждений, отказывались слушать и слышать.
– Ах, Люси, ну что ты говоришь! Чистейшей воды Уимисс! – твердили они. – Ради бога, скажи что-нибудь от себя!
На Рождество у Уимисса произошла стычка с мисс Энтуисл, которая, с тех пор как ей сообщили о помолвке, вела себя тише воды, ниже травы, и потому стала ему даже нравиться. Похоже, она признала свою роль – роль необязательного вставного номера в шоу, и приняла ее без возражений. Больше никаких вопросов и сложностей. Оставляла их с Люси наедине на Итон-террас, и хотя вынуждена была сопровождать их на прогулках и выездах, держалась так незаметно, что он даже забывал о ее присутствии. Но когда он в середине декабря сообщил, что всегда проводит Рождество в «Ивах», и осведомился, в какой день они с Люси предпочитают к нему приехать – в Сочельник или днем раньше, она вдруг, к большому его изумлению, уперлась и заявила, что это очень мило – пригласить их, но они намеревались провести Рождество здесь.
– Я надеялась, что вы к нам присоединитесь, – сказала она. – Вам обязательно туда ехать?
– Но… – начал не поверивший своим ушам Уимисс.
Однако было совершенно ясно, что в «Ивы» мисс Энтуисл не поедет, а значит, не поедет и Люси. Ничто не могло поколебать решимость тетушки. На нее снова – и на этот раз в худшем варианте, поскольку она испортила ему Рождество, – снизошло упрямство, вроде того, из-за которого она выдернула Люси из маленького уютного домика в Корнуолле, где они так хорошо устроились, и перевезла ее в Лондон. Она так неприметно вела себя в последнее время, что он уже и позабыл, что под этой тихой внешностью скрывается стальное упрямство. Он был шокирован, когда это упрямейшее из упрямых существ посмело нарушить его планы. Просто поверить в это не мог. Поверить не мог, что его желание не может быть осуществлено только потому, что какая-то старая дева сказала «нет». Это что же получается: притча о валаамовой ослице, только наоборот? Ангелу приходится подчиниться ослице? Он положительно отказывался в это поверить.
Уимисс, который обычно сначала принимал решения, а потом о них объявлял, не говорил о своих планах на Рождество даже Люси. Он привык первым делом формулировать свои желания для себя, затем все организовывать, и только потом, когда все уже было готово, информировать тех, кто должен был принимать участие в осуществлении желаний. Ему и в голову прийти не могло, что к тому, как он решил провести Рождество, могут возникнуть вопросы. Он совершенно естественно и как должное считал, что проведет Рождество со своей крошкой, а поскольку на Рождество всегда отправлялся в «Ивы», то и крошка отправится с ним. Все приготовления сделаны, слугам, к их удивлению, передано распоряжение подготовить спальни для двух дам. Он приступил к подготовке в самом начале декабря, заказал две большие индейки, а не одну, потому как это было его первое настоящее Рождество в «Ивах» – Вера была лишена духа Рождества, – и он считал, что отпраздновать надо с размахом. То, чего в прежние годы было по одному – имеются в виду индейки, – удвоилось, того, что в прежние годы было два – имеется в виду пудинг, – стало четыре. То есть все в двойном количестве. Удвоение представлялось ему верным и даже символичным выражением его чувств, потому как разве он вскоре не намерен удвоиться и сам? Что ни говорите, а это очень даже мило…
И вдруг, когда уже все приготовления сделаны и распоряжения отданы, когда праздник уже на носу и осталось только обсудить день, когда они должны приехать, он вдруг встречает сопротивление! Мисс Энтуисл, видите ли, не поедет в «Ивы» – невероятно, невозможно, дичь какая-то! А Люси, вместо того, чтобы присоединиться к нему и тем самым составить убедительное большинство, сидит тихо, как мышка.
– Но Люси… – слова тетушки он оставил без ответа и теперь обратился к Люси. – Мы, конечно же, должны провести Рождество вместе!
– О да! – ответила, подавшись вперед, Люси. – Конечно…
– Естественно, ты должна поехать. Иначе и представить себе невозможно! Дом у меня в сельской местности, а это идеальное место для Рождества, это же дом твоего Эверарда, ты его пока еще не видела – да, я мог бы пригласить тебя и раньше, но специально поджидал именно этого случая!
– Мы надеялись, – сказала мисс Энтуисл, – что вы присоединитесь к нам здесь.
– Здесь! Да здесь даже нет места для индейки! Я заказал две, они такие большие, что в двери у вас не пройдут!
– О, Эверард, неужели ты действительно заказал индеек? – спросила Люси.
Ей хотелось и смеяться, и плакать одновременно. Его незатейливость была просто восхитительна. В ее представлении она поднимала его над всякой критикой, и сама парила над ним, как нимб над головой святого.
Значит, он втайне готовился, покупал индеек, а она-то все это время думала, что он не приглашает ее в «Ивы», потому что хотел удержать ее и самому держаться подальше от дома, где произошла трагедия! Он никогда не говорил о том, чтобы показать его ей, поскольку был еще дом на Ланкастер-Гейт, она полагала, что он теперь и близко к тому дому не подойдет, и, возможно, постарается тихонечко от него избавиться. Ну конечно же, он захочет избавиться от него – от дома, в котором живут невыносимые воспоминания. С другой стороны, он настойчиво приглашал их на чай в дом на Ланкастер-Гейт, и вопреки написанному на лице тетушки острому нежеланию туда идти, да и ей не очень хотелось, они пошли: это выглядело совершенно естественно и более-менее неизбежно. В конце концов, бедная Вера здесь только жила, а не погибла. Это был довольно мрачный дом, и Люси хотелось бы, чтобы он и от него избавился и они начали новую жизнь на новом месте, лишенном каких бы то ни было ассоциаций, но он настолько был поражен самой этой идеей – «Как?! – воскликнул он. – Почему? Это дом моего отца, я здесь родился!» – что она не могла сдержаться, так ее насмешил его испуг, но одновременно она устыдилась из-за того, что подумала было оторвать его от корней. Она же не знала, что он здесь родился…
В отношении «Ив» все было по-другому. О том доме он никогда не говорил, и Люси решила, что по вполне понятным прискорбным и деликатным причинам. А теперь выясняется, что он придерживал его в качестве рождественского угощения.
– О, Эверард!.. – выдохнула она.
Об «Ивах» она как-то не думала. То, что «Ивы» присутствовали в жизни Уимисса, и притом активно, а не как какая-то тема для разговоров с агентами по продаже недвижимости, было для нее полнейшим шоком.
– Я полагаю, мы можем устроить для вас счастливое скромное Рождество и здесь, – сказала ее тетушка, улыбаясь той улыбкой, которую она использовала, когда ей было трудно улыбаться. – Конечно же, вы с Люси должны встречать его вместе. Мне раньше следовало бы сказать, что мы на вас рассчитываем, но Рождество – оно всегда приходит так неожиданно!
– Возможно, вы объясните мне, почему не желаете посетить «Ивы», – сказал он, сдерживаясь из последних сил, как сдерживался там, в Корнуолле. – Вы, надеюсь, понимаете, что своим отказом портите Рождество для Люси и для меня.
– Ах, не стоит так смотреть на это, – мягко, но решительно произнесла мисс Энтуисл. – Обещаю, что вы и Люси будете вполне счастливы и здесь.
– Вы не ответили на мой вопрос, – сказал он, медленно набивая трубку.
– Вряд ли я смогу это сделать, – вспыхнула мисс Энтуисл.
Она не вспыхивала лет эдак с десяти, и ей стало немного за себя стыдно, но было что-то такое в мистере Уимиссе…
– Полагаю, – сказала она как можно мягче и встала, – что сейчас вы бы хотели остаться наедине.
И направилась к двери.
Там она помедлила и, повернувшись, произнесла тихо, как бы с раскаянием:
– Если Люси захочет поехать в «Ивы», я… Я, безусловно, приму ваше любезное приглашение и буду ее сопровождать. Пусть она решает.
И вышла.
– Ну, значит, все в порядке, – и Уимисс с облегчением вздохнул и широко улыбнулся Люси: – Приди, моя малышка, приди к своему Эверарду, и мы все уладим. Господи, как же она умеет все портить, эта женщина!
И он заключил ее в объятия.
XII
Однако Рождество они все-таки встретили на Итон-террас, и потом еще полмесяца доедали индеек и пудинги Уимисса.
Поделиться книгой: