Польская супруга Наполеона

Он нежно поцеловал ее в губы и продолжил:

– Ты хорошо знаешь, что я люблю твой народ. Мои стремления, мои политические воззрения – все склоняет меня к тому, чтобы желать его полного возрождения. Я хочу помочь его усилиям, поддержать его права. Я наверняка сделаю все, что в моих силах, если это не нарушит моих обязательств перед Францией. Но я считаю, что нас разделяет слишком большая разница. То, что я могу сделать сейчас, завтра может рухнуть. Но прежде всего у меня имеются обязательства перед Францией. Я не могу позволить проливать французскую кровь ради дела, чуждого интересам Франции. Я не могу вооружать мой народ, чтобы он бежал к вам на помощь каждый раз, когда это нужно…

– Но, сир… – попыталась возразить графиня.

– Дорогая, имей терпение дослушать меня до конца. Ввиду неясного будущего я на всякий случай считаю необходимым улучшить положение вашего народа, хотя бы это было сделано ценой замков. Я хочу развить те силы, которые смогут заставить замолчать ваших врагов. Верь мне, Мария! Единство усилий и мыслей всего вашего народа и есть та страшная сила, которая может противостоять вашим врагам. Но я буду помогать, поддерживать, буду с вами – верь мне в этом во всех обстоятельствах! Герои-поляки, которые сражались вместе со мной за их правое дело, имеют все права на мою поддержку.

Заметим, что тот вечер завершился в спальне Наполеона и прошел особенно пылко и приятно…

* * *

Таких вечеров у них было много. При этом Наполеону недостаточно было видеть молодую графиню с глазу на глаз: он требовал, чтобы она бывала с ним и на всех званых обедах, на всех празднествах, на которых он должен был присутствовать. И на всех этих торжествах он все время переговаривается с нею тем немым и таинственным языком, которому он обучил ее и в котором она теперь стала даже более опытна, чем сам Дюрок. Она теперь прекрасно понимала все эти наполеоновские движения руки и знаки пальцами, предназначенные только для нее, позволявшие ей одной угадывать чувства, владевшие императором. Самое смешное, что так они могли «разговаривать» даже в тех случаях, когда Наполеон вел важные переговоры или произносил какую-нибудь торжественную речь.

– Это тебя удивляет? – спросил ее однажды Наполеон.

Она рассмеялась:

– Сир, может ли не удивлять это ваше двойное умение выражать одновременно великие политические мысли и сокровеннейшие движения сердца…

– Пойми, – нежно сказал ей император, – мне досталась честь повелевать народами. Как бы тебе объяснить… Я был простым желудем, а стал дубом. Я властвую. Я у всех на виду. За мною наблюдают и издали, и вблизи. Мне завидуют. Это положение заставляет меня иногда играть роль не совсем естественную для меня, но я обязан ее играть. Но если для всех я представляю собою дуб, то с тобой мне нравится быть простым желудем. Разве мог бы я под взглядами целой толпы сказать тебе: «Мария, я люблю тебя!» А мне всегда, когда я тебя вижу, хочется сделать именно это…

Эти слова так растрогали Марию, что она готова была разрыдаться от счастья.

– Дорогая моя Мария, – продолжал Наполеон, – именно любовь к тебе наделяет меня способностью, которая тебя так удивляет.

Слезы хлынули из ее глаз, и она уткнулась головой ему в грудь.

* * *

Молодая женщина с изумлением обнаружила его интерес к частной жизни своих генералов, министров и даже членов польского правительства. Он наслаждался всеми известными альковными историями Варшавы и смаковал их во всех деталях.

«Я угождала его вкусам, – писала потом Мария Валевская. – Никто не хотел мне верить, что самого великого человека своего столетия, к которому были прикованы взоры всего мира, занимали подобные пустяки. Но он, действительно, хохотал над ними до упаду и забавлялся ими, как школьник».

А молодая графиня постепенно влюблялась в того, кому была предназначена. Каждый вечер она приезжала к нему и покорно отдавалась его ласкам. Это продолжалось в течение нескольких недель. В Варшаве, как мы уже говорили, это никого не смутило. Законная же супруга Наполеона, Жозефина, в это время пребывала в Париже. Когда-то пылкая, их взаимная любовь почти погасла.

Конечно же, она очень скоро узнала о новом романе мужа и написала, что собирается приехать к нему. Он ответил, что не желает даже думать об этом: здешний климат ей не подходит. И это действительно было так.

Сейчас Наполеон был уже не тем робким молодым офицером, который когда-то вошел в салон развеселой вдовы Жозефины де Богарне. С тех пор его вниманием пользовались многие женщины. Да и сама Жозефина была далеко не ангелом. Однажды (дело было в Египте во время разговора с генералом Жюно) Наполеон узнал об этом и с тех пор словно прозрел. После этого ему гораздо легче стало оправдывать свои собственные измены.

Сейчас Наполеон был влюблен в Марию Валевскую. 06 этом можно было судить по дошедшим до нас его письмам. Вот, например, одно из них:

«Сегодня ночью ты все время была мысленно со мной. Я надолго сохраню воспоминание об этой ночи… Я чувствую потребность выразить тебе, как ты мне дорога; если ты в этом усомнилась, это серьезно бы меня огорчило… Мария, думай о том, что я люблю тебя, что ты снизошла ко мне, разделив мои чувства. Будешь ли ты мне верна? Тысячи поцелуев запечатлеваю на руках, а один – на сердце, покой которого я желал бы возмутить. Вот это и будет ей местью…»

А вот еще одно:

«Получил от тебя два очаровательных письма. Чувства, о которых ты говоришь, воспламеняют и меня. Не проходило ни одного дня, чтобы мне не хотелось тебе этого сказать. Мне очень хотелось бы увидеть тебя, все теперь зависит только от тебя…

Мария, ты никогда не должна подвергать ни малейшему сомнению мои чувства к тебе, это была бы ошибка, и такой порок тебе вовсе не к лицу. Тысячей поцелуев осыпаю твои ручки и только один запечатлеваю на твоих прелестных губках».

Глава одиннадцатая

Короткое расставание

Но, увы! Разлуки – такая же часть реальности, как очарование первой встречи. Прошло совсем немного времени, и 30 января 1807 года Наполеон объявил, что покидает Варшаву.

– Мария, завтра я уезжаю, – сказал он. – На меня возложена высокая ответственность. Я призван предотвратить потрясения, угрожающие моим народам.

Конечно, он не стал объяснять ей, что получил известие о том, что Турция и Персия объявили войну России, а тем временем Русская армия, получив подкрепление, вознамерилась вытеснить французов из их зимних квартир, двинулась вперед и принудила корпус его маршала Бернадота к отступлению. В этом не было необходимости, ибо Мария все равно ничего не поняла бы. Да и что было объяснять женщине, которая вновь разразилась рыданиями, начав твердить, что он уезжает, так ничего и не сделав для ее Польши, что она была игрушкой в его руках и без всякой пользы для своей страны принесла ему в жертву свою честь.

– Что будет со всеми нами, Боже Великий! – заплакала Мария.

– Да, ничего страшного, дорогая, – попытался успокоить ее Наполеон. – Тебя будет здесь опекать мой верный Дюрок. Он будет блюсти твои интересы. Ты можешь обращаться к нему в любом случае, когда тебе понадобится, и он исполнит любое твое желание, если только ты не потребуешь невозможного.

Потрясенная до глубины души, Мария стала повторять, что у нее всегда было и есть лишь одно желание: чтобы он вернул ей родину.

– Сир, – всхлипывала она, – только тогда я буду спокойна и свободна от заслуженного презрения. Этой минуты я буду ждать, с верой в ваше обещание, живя затворницей в деревне.

* * *

На следующий день, 31 января, Наполеон присоединился к своей армии, а графиня Валевская отправилась в Вену (так решил сам император), где французский посол принял ее на свое попечение. Вскоре она получила от Наполеона письмо:

«Мой нежный друг, мое сердце – с тобой. Если бы это зависело только от него, ты уже была бы гражданкой свободной страны. Страдаешь ли ты от разлуки, как страдаю я? Я имею право верить в это. Я хочу, чтобы ты вернулась в Варшаву или в свой замок; ты слишком далеко от меня. Люби меня, моя нежная, и верь своему Н…»

Или вот еще одно – ответ на предложение Марии приехать к нему (она в это время, как он того и хотел, уже вернулась в Варшаву):

«Твое письмо доставило мне большую радость. Ты всегда остаешься самой собой, и ты, конечно, не подвергаешь сомнению те чувства, которые я к тебе испытываю. Ну, так что же! Ты готова преодолеть все тяготы дальней дороги? Я увижусь с тобой с громадной радостью! Но только не переутомляйся и не вреди своему здоровью. У меня предчувствие, Мария, что очень скоро мы увидимся. В ожидании встречи целую твою ручку. Кстати, мне сообщили, что у тебя в Варшаве полно воздыхателей и называют имя одного слишком настойчивого. Это правда?»

Конечно же, это была неправда. Ревность Наполеона общеизвестна, но в случае с Марией Валевской она не имела под собой никаких оснований. Впрочем, у таких людей, как Наполеон, ревности и не нужны основания, ведь она складывается из эгоизма, самолюбия и раздраженного тщеславия.

Глава двенадцатая

Три недели счастья в Финкенштейне

А тем временем императрица Жозефина, находившаяся в Майнце, с нетерпением ожидала позволения мужа приехать к нему в Варшаву. Догадывалась ли она о том, что происходило в этот момент в его сердце? Скорее всего, ей было все известно. «Как обычно, – любил смеяться над ней Наполеон, – маленькая креольская головка рассержена и удручена». Сейчас «маленькая креольская головка» на самом деле тревожилась и не находила себе покоя. Ее письма наглядно свидетельствуют об этом. Желая ее успокоить, Наполеон писал:

«Не знаю, о каких дамах ты толкуешь, что они будто бы переписываются со мной. Я люблю только одну – мою маленькую Жозефину, такую хорошую, с надутыми губками, капризную, которая даже ссориться умеет с обаянием, присущим всему, что она делает; потому что она всегда такая милая, когда не ревнует. Ревнуя же, она становится сущей дьяволицей. Ну, вернемся к этим дамам. Если бы я хотел заинтересоваться хотя бы одной из них, то только при условии, что она свежа и прелестна, как розовый бутон. А те, о которых ты говоришь, такие?»

Интересно, что это письмо было написано Наполеоном 10 мая 1807 года, когда он уже вовсю предавался любовным утехам с графиней Валевской в Финкенштейне. Достаточно своеобразное «успокоение»! Впрочем, оно целиком и полностью в стиле Наполеона. Лицемер! А ведь Жозефина уже давно была не девочка, и этим «розовым бутоном» он как бы делал ей полупризнание, давал скрытый намек на свою юную подругу, которая так прекрасно украшала его пребывание на холодной и заснеженной чужбине.

А вот 1 февраля 1807 года он написал жене следующее:

«Ты говоришь, что твое счастье покрывает тебя славой, но так рассуждать неблагородно. Нужно было бы сказать: “Счастье других покрывает меня славой”, но это не относится к супружеской жизни. Вот как нужно сказать: “Счастье моего мужа покрывает меня славой”, но это не по-матерински. Лучше так: “Счастье моих детей покрывает меня славой”, но коль окружающие тебя люди, твой муж, твои дети не могут быть до конца счастливыми, не получая своей толики славы, то и пренебрегать ею не стоит. Жозефина, у тебя прекрасное сердце, только рассудок слаб; ты чудесно все чувствуешь, но рассуждаешь не столь хорошо. Ну вот, достаточно ссор! Я хочу, чтобы ты была всегда весела, довольна своей судьбой и мне подчинялась, но подчинялась, не ворча и проливая слезы, а всем сердцем, испытывающим радость и немного счастья».

Что касается приезда в Варшаву, то он всячески отговаривал ее от путешествия, ссылаясь на скверные дороги, на суровое время года и на тысячи других причин, которые могли бы принести ей неприятности. Впрочем, его уже и не было в Варшаве.

2 февраля 1807 года он писал Жозефине из Вилленберга:

«Сегодня я в сорока льё от Варшавы; здесь очень холодно. Прощай, мой друг. Будь счастлива. Будь твердой, но не ревнивой».

* * *

8 февраля 1807 года имела место кровопролитная битва при Эйлау – эта ужаснейшая резня, в которой около 50 тысяч человек нашли себе смерть, не принесшая, однако, решительных результатов. Значительность потерь со стороны французов доказывается письмами Наполеона, в которых он раз за разом возвращался к этому печальному обстоятельству. Вот, например, одно из них, написанное 9 февраля и адресованное Дюроку:

«Вчера в Эйлау была очень кровавая битва. Поле боя осталось за нами, но наши потери слишком велики. Корбино был убит ядром; маршал Ожеро легко ранен; д’Опуль, Гёделе и еще четыре или пять генералов ранены».

В тот же день он сообщил о сражении и Жозефине:

«Друг мой, вчера была великая битва; победа осталась за мной, но я потерял много людей. Потери противника еще более значительные, не утешают меня. Я пишу тебе эти строки, хоть я и ужасно устал, чтобы ты знала, что со мной все в порядке и я люблю тебя.

Всецело твой. Наполеон».

Это удивительно, что в такой день он вспомнил о Жозефине. Не каждый мужчина в такой ситуации смог бы сделать то же самое, и это было бы вполне простительно. Но Наполеон был неутомим. Только накануне он целый день просидел в седле, вполне мог погибнуть, написал десятки приказов и отдал сотни распоряжений. Но его ум был всеобъемлющ. Он не только охватывал все в целом, но и входил в мельчайшие подробности, и, как говорят, в течение 14 лет его мысль работала за 80 миллионов человек. Да, по-французски он писал совершенно безграмотно, но зато выражаемая им мысль отличалась меткостью, ясностью, точностью, краткостью и простотой изложения: «…была великая битва… со мной все в порядке и я люблю тебя» – гениально! В этом коротком письме изложена вся суть того, что он хотел сообщить своей жене, и тут совершенно не важно, действительно он любил ее или писал так из каких-то иных соображений. Главное – этот истребитель людей и государств никогда ни о чем не забывал, а идея, зародившаяся в его уме, никогда не терялась среди хаоса самых разнообразных писем и депеш, которые ежедневно заваливали его стол.

И как с этим вяжется приведенное выше письмо Наполеона от 10 мая 1807 года? Достоверность этого циничного письма про «розовый бутон» оспаривать невозможно, так как оно приводится в официальных собраниях, неоднократно проверенных историками. И остается только вздохнуть, как же нелегко быть биографом такого человека, как Наполеон!

После сражения при Эйлау Наполеон перенес свою штаб-квартиру в восточно-прусский город Остероде. Посреди всех своих проблем, среди масс убитых и раненых, среди безграничных страданий и мучений он думал о любви, о своей Марии, о ее красоте. Однако Остероде, разрушенный войной, мало подходил для встречи с возлюбленной.

Удивительно, но 11 марта 1807 года Наполеон писал Жозефине:

«Друг мой, я получил твое письмо от 27-го числа. Мне горько сознавать, что ты больна, но ничего, будь мужественна. Со мной все нормально, дела идут хорошо. Жду хорошей погоды, которая должна скоро наступить. Я тебя люблю и хочу, чтобы ты была довольна и весела».

Через три дня ей ушло следующее письмо:

«Мои дела идут хорошо. Не верь слухам, которые могут возникнуть. Никогда не сомневайся в моих чувствах и не думай волноваться.

Всецело твой. Наполеон».

Скажите, пожалуйста, можно ли любить двух женщин одновременно? На первый взгляд это невозможно. Но для Наполеона невозможного не существовало. Во всяком случае мы прекрасно видим, что это ему благополучно удавалось. Не все в его жизни укладывается в общие стандарты. А может быть, у него было два сердца? Нет, все-таки быть объективным биографом такого человека, как Наполеон, просто нереально!

* * *

Император был очень счастлив, когда 1 апреля 1807 года смог расположиться со штаб-квартирой в прекрасном замке Финкенштейн в Западной Пруссии, построенном в XVIII веке и принадлежавшем графу Фридриху Александру Дона-Шлобиттену, который в то время находился вместе с прусским королем в Мемеле. Этот замок, от которого ныне сохранился лишь один каркас, очень понравился императору. О нем он писал своему министру иностранных дел Талейрану:

«Очень хороший замок, в нем много кабинетов, а это очень удобно, так как я часто встаю по ночам. Мне так нравится глядеть на пылающий в камине огонь».

В замке Наполеон поселился в так называемых королевских комнатах, где когда-то жил сам Фридрих Великий.

По словам биографа Марии Валевской Мариана Брандыса, с приездом Наполеона «маленький городок преобразился в столицу могущественной Империи. Финкенштейн на десять недель стал диспозиционным центром власти для половины Европы. Ежедневно отсюда высылали десятки курьеров с письмами к королям и императорам. Наполеон, играя в “очко” со своими маршалами, решал судьбы народов. В прежней бальной зале принимали экзотические посольства из Турции и Персии, а по вечерам смотрели представления, устраиваемые корифеями французского театра. В комнатах, прилегающих к императорским апартаментам, ожидали аудиенции высокие сановники из Парижа и союзных столиц. В передних гудела разноязыковая толпа политических актеров рангом поменьше. В Финкенштейне определяли границы новой Европы, добивались должностей в еще не существующих государствах, заключали конъюнктурные союзы и плели сложные интриги, искали протекции и взаимно чернили друг друга».

В этом замке, устроенном со всеми удобствами, в короткие свободные часы император, действительно, любил греться у многочисленных печей и каминов, ведь он, как известно, был очень чувствителен к холоду. Но, как бы ни приятно было размышлять, сидя у пылающего в камине огня и наслаждаясь его теплом, даже при своей такой насыщенной жизни, долго выдержать одиночество Наполеон не мог. Слишком сильно он тосковал по своей польской возлюбленной. И вскоре он уже отправил гонца к своей Марии.

Получив разрешение приехать, она тут же собралась и помчалась к нему. По дороге ее настигло его очередное послание:

«Получил твое очаровательное письмо. Тебе пришлось пострадать из-за непогоды, ты устала от плохих дорог, но ты, по твоим словам, чувствуешь себя хорошо, а это – самое главное. Рассчитываю на исполнение данного обещания. Ты знаешь, с каким удовольствием я с тобой повидаюсь. Желаю тебе тысячу приятных удовольствий и посылаю один нежный поцелуй в твои очаровательные губки!»

Отметим, что практически в тот же день Наполеон написал своей жене:

«Здесь ничего нового. Я чувствую себя хорошо. Прощай, мой друг. Не надо скрытничать, ты хороша такая, какая ты есть. Всецело твой».

Как видим, уже ни слова о любви и о своих чувствах. Действительно, «ничего нового»…

Изложение этих событий мемуаристкой Анной Потоцкой весьма своеобразно:

«Неприятель удалился, чтобы сконцентрировать свои силы, а император, вполне уверенный в своей победе, ничуть этим не тревожился и, по-видимому, ждал, когда тот на него нападет.

Погода была по-прежнему очень суровая, и Наполеон, не зная, как провести время, послал за графиней Валевской. Брат красавицы, неожиданно превратившийся из лейтенанта в полковника, поспешил привезти ее с соблюдением строгой тайны в главную квартиру, но разве возможно скрыть что-либо там, где столько праздных людей, которые хотят все знать, чтобы потом иметь возможность все разболтать? И почти тотчас же стало известно, что ночью приехала карета с тщательно опущенными шторами, а об остальном уже нетрудно было догадаться».

Об остальном нетрудно догадаться… Тезис весьма сомнительный, ибо догадки у всех разные. Они зависят от времени, места и множества разных других обстоятельств. Большая часть людей, кстати сказать, вообще не имеет своего мнения, а значит, может «догадываться» лишь о том, что диктует мнение общественное, которое, как известно, подобно маятнику, совершающему колебания от одной крайности к другой.

Очевидцы тех событий, естественно, не могли не обсуждать метаморфозы, случившейся с Наполеоном. «Император, похоже, и в самом деле увлекся этой полькой», – говорили одни. «Даже самым великим из великих иногда угодно бывает внушать окружающим мнение, будто они не так уж и суровы, как предполагают», – вторили им другие. «Хотя в действительности…» – «В действительности император никогда по-настоящему не любил ни одну женщину, даже собственную жену». – «Однако трудно поверить в его холодность, ведь польская графиня красива, как ангел». – «Но она замужем». – «И что с того? Граф Валевский намного старше ее, и этот брак, говорят, с самого начала был чудовищным мезальянсом». – «И все же не стоит льстить себя надеждой обнаружить хоть какую-нибудь слабость в нашем императоре. Все, что он делает, делается слишком обдуманно, чтобы можно было заподозрить тут хоть самую малость любви». – «Никто и не говорит о любви. Возможно, это просто кратковременное увлечение, интрижка. Об этом шепчутся решительно все». – «Да, но никто этому не верит. Все думают, что император, стремясь рассеять скуку, просто пытается развлечься. Не он ли говорил, что любовь – это глупость, совершаемая вдвоем…»

* * *

За ехидными словами пани Потоцкой и ей подобных скрываются три недели, которые Наполеон и Мария Валевская пробыли вместе. То, какими были эти три недели, дало право Анджею Зайончковскому утверждать, что «здесь, в Финкенштейне, страсть императора и покорность Марии превратились в настоящую взаимную любовь. Из наложницы императора графиня Валевская превратилась в его польскую супругу».

Биограф Валевской Мариан Брандыс с этим полностью согласен:

«Совместное пребывание в Финкенштейне придало новый тон отношениям Валевской с императором. Это уже не были тайные, торопливые свидания в королевском замке в Варшаве, прерываемые бурными взрывами Наполеона и орошаемые слезами Марии. В мазурской штаб-квартире, в тиши двух смежных комнат, в отдалении от остального мира бурный варшавский роман приобретает черты супружеской респектабельности».

Однако при этом все делалось с соблюдением величайших предосторожностей. Рядом со своей спальней, посреди которой возвышалась огромная кровать с малиновым шелковым, на белой подкладке пологом, Наполеон устроил для Марии комнату с примыкающей к ней уборной, откуда она не выходила в течение целого дня. Если ей хотелось подышать воздухом, то она шла прогуляться под покровом ночи.

Ни слуги в Финкенштейне, ни обитатели деревни, ни кто-либо из свиты императора никогда не встречали графиню Валевскую лицом к лицу.

Мариан Брандыс пишет:

«Поездка в Финкенштейн была со стороны Марии актом большой смелости. Она же знала, чем рискует. В Варшаве вся история еще укладывалась в рамки приличий. Был муж, были кузины и подруги, были те или иные ширмы. Там все еще можно было повернуть вспять, от всего еще можно было отречься. Скандалезные любовные похождения случались с самыми высокопоставленными светскими дамами. После них прибегали к карантину, уезжая на два-три месяца в деревню, и все быстро забывалось. Но здесь возврата уже не было. Это означало разрыв с мужем, отказ от сына, прощание со всей прошлой жизнью».

Графиня Валевская как будто выговорила у Наполеона, что никто не узнает о ее пребывании в Финкенштейне. Император делал что мог, лишь бы исполнить ее желание. Спальня любовников и примыкающая к ней комната фаворитки были отделены от остального замка глухой стеной.

Пани Потоцкая, которая, как говорят, черпала информацию от ближайшей поверенной Марии, так что может считаться вполне надежным свидетелем, приводит в своих воспоминаниях следующую деталь. Маршал Бертье, «правая рука» и начальник штаба Наполеона, имеющий доступ к императору в любое время дня и ночи, как-то утром застал любовников за общим завтраком. Валевская успела юркнуть в соседнюю комнату, но компрометирующее доказательство в виде второго столового прибора осталось. Бертье, видя на подносе две чаши, позволил себе улыбнуться. «Что такое? – произнес Наполеон с таким видом, который ясно говорил: не вмешивайтесь в дела, которые вас не касаются».

«И тотчас же, – пишет графиня Потоцкая, – военный министр заговорил о том важном деле, по поводу которого он пришел, дав себе слово впредь осторожнее пользоваться своим правом входить к императору без доклада».

Надо сказать, что влюбленные и завтракали, и обедали, и ужинали всегда вместе. Это было то преимущество, которое Мария Валевская имела даже перед Жозефиной. За столом им прислуживал только камердинер Констан, который не находил достаточно похвал для обаятельной молодой графини. Позднее он вспоминал:

«Император приказал приготовить помещение рядом с его покоями. Мадам В… поселилась там и уже не покидала замка Финкенштейн, тем более что в Варшаве ее старый муж, оскорбленный в своем достоинстве и в своих чувствах, не хотел более принимать под свой кров женщину, которая его оставила. Мадам В… жила в Финкенштейне все три недели пребывания там императора. Все это время она проявляла к Его Величеству самую возвышенную и бескорыстную привязанность. Император, со своей стороны, как будто понимал эту ангельскую женщину; ее поведение, полное доброты и самоотверженности, оставило во мне неизгладимое воспоминание. Обедали они всегда вместе; я обслуживал их один и был свидетелем их бесед – живых и возбужденных, со стороны императора, и нежных и меланхоличных, со стороны мадам В… В отсутствие Наполеона мадам В… проводила время в одиночестве, читая или же наблюдая из-за занавесок комнаты императора за парадами и военными учениями, проводимыми во дворе замка. Такой же, как поведение, была и ее жизнь, всегда размеренная и всегда одинаковая».

* * *

Несмотря на все старания Наполеона, сохранить тайну было явно нелегко. В главной квартире на каждом шагу встречались поляки. Почти ежедневно приезжал кто-нибудь из варшавского высшего света. Под окнами замка муштровали своих солдат офицеры только что сформированного гвардейского кавалерийского полка. Постоянно находились в Финкенштейне Юзеф Выбицкий, Александр Сапега, Винцентий Красиньский, Александр Рожнецкий. Часто приезжал Юзеф Зайончек и Станислав Костка-Потоцкий. Все они знали Валевскую лично, некоторые, например Ян Леон Ипполит Козетульский, давний сосед по Ловичу, и дружившие с Лончиньскими братья Томаш и Франтишек Лубеньские, относились к кругу ее близких знакомых. Кроме того, в Финкенштейне нес свою службу посвященный во все Бенедикт Юзеф Лончиньский, который охотно встречался с варшавскими друзьями. Чтобы укрыться от людского любопытства, Марии приходилось прибегать к самым строгим ограничениям. Все три недели она ни разу не переступила порог своей добровольной тюрьмы. К окнам подходила только тогда, когда были опущены жалюзи.

Единственными лицами, которые видели ее, кроме императора, были обслуживающий ее камердинер Констан и наполеоновский телохранитель-мамелюк Рустан.

Хорошо известно, что Наполеон был человеком глубоко эгоистичным. При всем при этом порой он показывал себя великодушным и добрым, а иной раз даже нежным и отзывчивым. И это отнюдь не является парадоксом. Сила характера этого многогранного человека, его сложная натура, полная противоречий, как и у всех сильных людей, облеченных неограниченной властью и ведущих бурную жизнь, способствовала мощному развитию как недостатков, так и достоинств.

Когда гости удалялись, он привлекал Марию на канапе, обнимал и вел себя так, как во времена своей первоначальной пылкой любви к Жозефине. Когда Наполеон был занят делами, Мария или читала, или вышивала. Не было сомнений, свидетельствовал позже личный камердинер императора, что Валевская нежно любила его. Однажды она даже призналась преданному Констану: «Все мои мысли, все мое вдохновение исходит от него и возвращается к нему. Он для меня все – вся моя будущность, вся моя жизнь!»

И все-таки, приехав в Финкенштейн, она очутилась в весьма необычной ситуации. Завеса тайны полностью оградила ее от внешнего мира и обрекла на нахождение один на один с человеком гениальным, властным, необычайно впечатляющим и… в полном расцвете мужских сил. Последнее, кстати, подтверждают слова самого Наполеона, который именно в этот период писал старшему брату Жозефу:

«Здоровье мое еще никогда не было таким хорошим… Я стал лучшим любовником, чем раньше».

Марии был 21 год, и она, по сути, еще не знала настоящей любви. Потому что если и имели место девические предсвадебные романы, то хрупкие воспоминания о них наверняка были стерты годами супружества с 70-летним графом Валевским. Ее биограф Мариан Брандыс по этому поводу пишет:

«В Варшаве Марию оберегал от любви к Наполеону шок, который она пережила в ту минуту, когда обожаемый освободитель превратился вдруг в настойчивого домогателя. Но в условиях Финкен-штейна, в одиночестве и монотонии супружеского симбиоза, столь отличного от того, что имело место в Валевицах, она не могла долго оставаться пассивной к стихийному чувству любовника и вынуждена была, в конце концов, на это чувство ответить. Тот факт, что любовник был одновременно человеком, от которого зависело будущее ее родины, перестал мешать любви, он стал интегральным элементом. Это, вероятно, еще не была большая настоящая любовь, о которой мечтала до свадьбы юная Мария Лончиньская и которую пани Валевская познает только на склоне жизни, но измерять любовь вообще очень трудно».

В любом случае известно, что Мария подарила Наполеону на память о пребывании в Финкенштейне кольцо с надписью: «Если перестанешь меня любить, не забудь, что я тебя люблю».

О бескорыстности Марии говорит, например, такой факт. Однажды император получил царский подарок от персидского шаха – коллекцию дорогих шалей для императрицы. Он тут же предложил Марии выбрать из них ту, которая ей больше нравится. У Жозефины от этого не убудет! Мария выбрала голубую шаль, самую неприметную из всех.

– У меня есть подружка, она обожает голубой цвет. По возвращении я сделаю ей подарок.