Польская супруга Наполеона

Глубоко взволнованная и страшно смущенная этими словами, она робко спросила:

– О, сир, ради бога, скажите мне, что вы думаете о поляках?!!

И тогда он сказал, что считает поляков увлекающимися и легкомысленными.

– У вас, Мария, – продолжил он, все больше и больше распаляясь, – все делается под влиянием какой-то фантазии, а не строгой системы. Поляков мгновенно охватывает бурный восторг. Их пылкий энтузиазм шумен и порывист, но они не умеют управлять им, не способны сделать так, чтобы он никогда не кончался. Не ваш ли я рисую портрет, прекрасная полька! Она с риском для жизни протискивается сквозь толпу, словно обезумев, бежит к карете, чтобы увидеть меня, чтобы воскурить мне фимиам! Я позволяю моему сердцу растаять под этим нежным взглядом, под напором столь страстных искренних слов, и вдруг она исчезает! Сколько же я вас искал, но так и не смог найти, и когда вы, наконец, предстали передо мной, я чувствую в вас лед, в то время как сам я весь пылаю огнем.

После этого он перешел в атаку:

– Послушайте, Мария, знайте же, что всякий раз, когда я стремился заполучить что-то недоступное или невозможное, я делал это с невероятной настырностью и отвагой. Ничто на свете не может остановить меня или обескуражить. Слово «нельзя» меня только заводит, и я иду напролом! Я привык видеть, как все с готовностью уступают моим желаниям, а ваше сопротивление меня порабощает, жажда обольщения ударила мне в голову, взволновала мое сердце!

Увидев, что глаза Марии наполняются слезами, он усилил натиск, и постепенно гнев – подлинный или показной – затуманил ему голову:

– Я хочу… Внимательно слушайте меня. Я хочу силой заставить вас любить меня. Мария, это я извлек из забытья название вашей родины! Польская нация существует, как и прежде, только благодаря мне. Я для вас уже сделал много, но могу сделать еще больше!

Потом он вынул из кармана жилета часы и посмотрел на них.

– Видите, я держу в руках часы? Точно так же, как я разобью их сейчас вдребезги у вас на глазах, я разнесу Польшу, если вы откажете мне. Не забывайте, я все могу разбить.

Так же, как эти часы, погибнет Польша, а вместе с ней и все ваши надежды, если вы доведете меня до крайности…

С этими словами он швырнул часы на пол и с яростью раздавил их каблуком.

«Глаза его метали молнии, – писала потом Мария Валевская, – мне казалось, что я вижу страшный сон и тщетно пытаюсь пробудиться. Я хотела, встать, но его ужасный взгляд приковал меня к месту, я закрыла глаза и съежилась в углу дивана, на котором сидела. В ушах моих отдавался стук его каблуков, крошащих вдребезги злополучные часы. Вдруг я почувствовала, что поднимаюсь в воздух. “Ну, сейчас я проснусь”, – подумала я с облегчением. Но какая-то сила сжала меня так, что я задохнулась».

После этого Мария, не сдержав наплыва чувств, в полуобмороке рухнула на диван.

* * *

Некоторые историки утверждают, что Наполеон овладел Марией в то время, когда та была в обмороке. В частности, Андре Кастело пишет:

«Когда она пришла в себя, то поняла, что обезумевший Наполеон, воспользовавшись ее состоянием, овладел ею».

Ему вторит Фредерик Массон:

«Когда к ней возвращается сознание, она уже не принадлежит себе».

Так ли это было на самом деле? К сожалению, во всей этой странной истории приводит в отчаяние именно то, что ничего нельзя утверждать наверняка.

Как бы то ни было, историк Ален Деко оправдывает в этом Наполеона, ссылаясь на его «недостаточное умение вести себя с женщинами». Он уверен, что Наполеон «имел полное право считать поведение Марии Валевской проявлением кокетства, типичного для славянской женщины, которая бывает то огненной, то холодной».

Конечно, Наполеон имел полное право считать все, что ему угодно. Но как он мог совершить подобное? Говорят, что агрессия свойственна большей части сильной половины человечества, и очень часто ее вектор направляется на ближнего своего. Подобное происходит при невозможности дать нормальный выход своей сексуальной энергии или же в случае, когда вспышка обычной агрессивности трансформируется в сексуальную. Тут уж достаточно даже малейшего повода – даже, как утверждает Ален Деко, «проявления кокетства» или просто мысли о том, что это кокетство имеет место.

Император тоже человек, а великие люди кажутся особенно развратными лишь потому, что мало кому известны биографии миллионов так называемых простых людей. Было ли тут дело только в «недостаточном умении вести себя с женщинами»? Вопрос риторический. Конечно, отношения Наполеона с женщинами были весьма своеобразными. Но тут еще надо иметь в виду и следующее обстоятельство: без всякого желания задеть чью-то национальную гордость, все же заметим, что Наполеон был не просто французом, а корсиканцем. А корсиканцы – это народ весьма специфический, до сих пор живущий порывами, подчиняющийся инстинктам и соблюдающий неписанные правила средневековой вендетты. Кто бы что ни говорил, но и понятия морали у корсиканцев явно отличаются от аналогичных понятий тех же парижан или флегматичных жителей Эльзаса и Лотарингии.

Автор знаменитого двухтомного сочинения о Бонапарте Андре Кастело анализирует поведение Наполеона в данной ситуации следующим образом:

«Нельзя не признать, что император был ослеплен своим желанием. У этого человека, развращенного слишком легкими прежними завоеваниями, не хватило проницательности, чтобы по достоинству оценить истинную природу Марии, и ничто не может оправдать его поведения, поведения скорее солдафона, чем монарха. Такую манеру злоупотреблять женскими слабостями трудно простить. Но все же можно найти удобное объяснение. Наполеон всегда разговаривал с женщинами так, как со своими рекрутами, и никогда иначе. Они обычно его приводили в смущение, он чувствовал себя с ними неловко, не в своей тарелке, и поэтому скрывал свою робость за грубостью и резкостью. Он был с ними, естественно, бессознательно невежливым.

Поразительно неловкий, грубоватый, он редко когда говорил им что-то приятное, гораздо чаще это были комплименты дурного пошиба.

В молодости, когда формировался его характер мужчины, он редко общался с женщинами. Сначала он был влюблен в девушку по имени Коломб, но эта любовь длилась недолго и не была особенно сильна. После этого отношение к женщинам у Наполеона не было особенно любезным и изысканным. Так уж получилось, что у него не было ни времени, ни достаточно средств, чтобы любить. Более сильная, страстная и горячая любовь была у него к Жозефине. Он любил страстно, дико и пылко, но когда он узнал о ее неверности, его разочарование не знало границ. Это был сильный нравственный толчок в его жизни, который нельзя не принимать в расчет, наблюдая после этого резкий поворот в его характере. Именно поэтому он и не умел разговаривать с женщинами по-другому. То, что в поведении других мужчин называлось робостью, у него превращалось в пошлость.

Может ли быть другое объяснение его поведения, которое нас удивляет, поражает и стесняет? Что об этом думал сам император? Молодая полька, по существу, совсем юная, хотя в девятнадцать лет уже мать, в неравном браке, переодевается в крестьянку, чтобы подойти к нему поближе и поговорить. Наполеон уверен, что Мария Валевская готова ему отдаться. Ему неведомы те ужасные уловки, то постоянное давление, чтобы заставить молодую гордую графиню стать его любовницей. Опасаясь, и не без причины, не понравиться Наполеону, князь Понятовский в той же мере, что и члены его временного польского правительства, загнал несчастную женщину в угол, чтобы добиться своей цели: сломить упрямую Марию и ради благополучия Польши уложить ее в постель с императором. Они скрыли от него ту роль, которую в этом сыграла посредница – мадам де Вобан. Он видит только одно: молодая женщина, проявляя вначале некоторую неуступчивость, приходит к нему на ночные свидания, хотя и знает, чем они ей грозят, и из этого он делает вывод, что она согласна стать его любовницей.

Куда менее простителен его призыв к патриотизму, к которому прибег император, чтобы уломать добродетельную Марию, заставить ее капитулировать. Это не что иное, как откровенный шантаж, чтобы принудить Марию Валевскую приходить к нему на свидания, он использовал, как главную приманку, свое обещание возродить Польское государство: “Судьба вашего Отечества будет мне дороже, если вы сжалитесь над моим бедным сердцем”.

Но когда он писал эти строки, в голове у него было совсем другое: примириться с царем после того, как он одержит над ним первую победу. Разве он не знал, что сполна заплатить за такое примирение придется все тому же Великому герцогству Варшавскому?

Несомненно, Мария отказывалась читать присылаемые ей императором записочки. Несомненно, она на самом деле не хотела носить брошь, этот букетик с бриллиантами, но Наполеон вполне мог ошибаться, считая, что все эти отказы, сопротивление графини Валевской всего лишь поведение завзятой кокетки».

Доказать, что Наполеон поступил с Марией именно так, невозможно. Никто тогда никаких медицинских экспертиз не делал и даже не думал об этом. Скорее всего, поначалу она и сама не очень поняла, что с ней произошло. Когда она пришла в себя, несколько пугающих мгновений она не могла вспомнить, где находится. Тело ее не чувствовало боли, одежда не была порвана. Знала ли она, что все этим закончится? Скорее всего, да. Известно, например, что она писала мужу:

«Дорогой Анастаз!

Прежде чем вы меня осудите, постарайтесь понять, что вы точно так же повинны в моем решении. Сколько раз пыталась я открыть вам глаза, но вы умышленно или в ослеплении гордыней, а может быть, и патриотизмом не хотели увидеть опасности. Теперь уже поздно. Вчера вечером, по настоянию достопочтенных членов нашего временного правительства, я посетила императора. Их страстные аргументы сломили мою волю (видимо, весь мир поклялся погубить меня). И только чудом я вернулась ночью домой еще вашей женой. Сегодня мне нанесли величайшее оскорбление, которое может постигнуть женщину – во всяком случае женщину моего положения. Повторится ли чудо и сегодня вечером, когда я, послушная просьбе императора и приказу родины, снова поеду в его замок? Я столько плакала, что у меня уже не осталось слез ни для вас, ни для нашего сына, которого я вверяю вашей опеке. Целую вас на прощание».

Догадалась ли она о том, что все же случилось? Скорее всего, да, ибо на следующий день после произошедшего она написала мужу:

«Считайте меня отныне умершей, и да сжалится Господь над моей душой…»

* * *

Как же все непросто в этой жизни! Воспитанная в патриотической среде, Мария обожала легендарного императора французов, иначе не побежала бы она встречать его на почтовой станции в Блони, чтобы выразить ему свое восхищение. Как и все поляки, она была готова на любые жертвы ради спасения своей родины. На любые – кроме той единственной, которой Великий Освободитель как раз и возжелал. И тут трудно не согласиться с Марианом Брандысом, который пишет:

«Превращение мифического героя во влюбленного мужчину, домогающегося любовного свидания, должно было явиться для Валевской жестокой и болезненной неожиданностью».

А «мифический герой», похоже, и сам был, как в дурмане. Он обнимал ее ноги, клялся, что безумно любит, и это безумие – единственное, что может его извинить. Стоя перед ней на коленях, он находил такие трогательные слова, что больше Мария от него не убегала.

«Тот, кто видел у своих ног всю Вселенную, – писала она, – сам был у моих ног и утирал мои слезы».

И она простила его. Более того, она окончательно уступила ему. Она была побеждена. Побеждена обещанием, что он вновь восстановит Польское государство, побеждена всем его привлекательным, полным обаяния существом и тем искренним, неподдельным чувством, которое он, как казалось, питал к ней.

Так начался один из самых знаменитых романов не только в истории Франции и Польши, но и в истории всей Европы…

Глава девятая

Жертва во имя любимой Польши

По мнению Андре Кастело,

«Мария никогда не упрекала Наполеона за проявленное к ней насилие, и все ее последующее поведение говорило о том, что она на него за это не обиделась».

Более того, она на самом деле увлеклась им. Пока не полюбила, пока… нет, но сильно увлеклась, ведь не надо забывать, что Наполеон стал первым настоящим мужчиной в ее жизни (не считать же, право, таковым ее мужа, старого графа Валевского). И этот первый мужчина полюбил ее, о чем свидетельствует письмо, которое он ей написал, судя по всему, уже на следующий день:

«Мадам!

Мне так хочется узнать от вас, здоровы ли вы и как вы провели эту ночь. Всю ночь вы не покидали своего обычного места в моих мыслях. Я навсегда сохраню самые теплые воспоминания об этой божественной ночи… Мне просто необходимо сказать вам, как вы мне дороги; если вы в этом сомневаетесь, то тем самым сильно огорчите меня. Вы так много мне обещали, не могли бы вы в счет ваших обещаний сделать что-нибудь уже сегодня? Мария, знайте же, я вас люблю и вы мне очень польстили тем, что разделили со мной эти чувства. Надеюсь, вы сохраните верность мне? Тысячи раз целую ваши ручки, а один раз в грудь, туда, где бьется ваше сердце, спокойствие которого я немного нарушил. Видите, в него тоже вселился дух возмездия. Прощайте, друг мой, мне будет так приятно увидеть вас сегодня вечером!»

В этот же день Мария написала мужу и сообщила о своем решении порвать с ним:

«Первое, что вам придет в голову, – это осыпать меня горькими упреками за мое поведение, но, обвиняя в этом меня, вы будете обвинять самого себя. Сколько я старалась открыть вам всем глаза. Но, увы! Вы были ослеплены тщеславием, звонкостью своего имени и своим патриотизмом, который я, впрочем, вполне разделяю. Но вы не захотели увидеть грозившую опасность».

Граф Валевский, осознав, в каком он оказался положении, удалился в свое имение в Валевицах, где под присмотром тетушек жил их с Марией сын Антоний. Однако в Варшаве никто не осуждал молодую графиню. О морали нужно забыть, когда речь идет о любви королей и императоров.

* * *

Прошло совсем немного времени, и Мария начала писать Наполеону нежные письма, о чем можно судить по его ответу:

«Мадам!

Ваше письмо, как и вы сами, – само совершенство, и оно меня осчастливило… Как мне хотелось поговорить с вами вчера, я чувствовал, как что-то, помимо моей воли, тянет меня туда, где вы, и порой мне приходилось останавливаться на полдороге… Не знаю почему, но я нашел вашу очаровательную ленточку. А разве я не нашел ваши сережки? Ах, какая гадкая, нет, не гадкая, милая, хорошая, прекрасная, чудесная Мария… Сейчас вы так сладко спите… Очень хочется увидеть вас сегодня вечером всего на несколько мгновений, чтобы из ваших уст услышать то, что вы мне написали и так хорошо мне растолковали…

Друг мой, разве сердце ваше не трепещет от того горя, которое вы мне причиняете? Я не уверен, но мне показалось вчера, что в ваших глазах столько сладостной грусти! Я покрываю их своими поцелуями, чтобы усилить грусть, и падаю к вашим ножкам».

Через несколько дней он написал ей еще несколько строк, в которых слышится отзвук биения его влюбленного сердца:

«Вы были так хороши, так прекрасны вчера вечером, что, когда я лежал ночью в постели, долго не мог уснуть, мне казалось, что я все еще вижу вас перед собой. Никакие сумерки, никакая тьма вас не скроют, ведь вы настоящий ангел.

Как я укорял себя за то, что пригласил вас на парад, погода была такая плохая, и вы могли простудиться.

Я был так счастлив видеть, как вы танцуете этим вечером, и видел в ваших глазах отражение чувств вашего сердца… Моя сладостная любовь, волшебный поцелуй в ваши прекрасные губки…»

Так когда-то он писал Жозефине… Но теперь он любил Марию, и, стараясь доказать ей, что не забыл про свои обещания, он объяснял:

«Я заставил Пруссию оставить ту часть вашей страны, которую она узурпировала, со временем образуется остальное. Сейчас нельзя сделать всего, да и момент неподходящий. Нужно набраться терпения. Политика – это веревка, которая может лопнуть, если ее слишком сильно натянуть. В ожидании этого момента формируются ваши политики. Вон сколько их у вас! Вашей стране не занимать достойных патриотов. Да и опытных рук у вас хватает, я с этим согласен. Из всех пор ваших храбрецов проступают честь и отвага. Но этого мало. Нужно еще большее единодушие».

Не забывал он и об интересах Франции:

«Вы только подумайте, какие великие пространства разделяют нас! То, что я воздвигну сегодня, могут разрушить завтра. Мои первые заботы, конечно, о Франции, и я не могу проливать кровь французов за дело, чуждое их интересам, и вооружать свой народ всякий раз, как только вам понадобится его помощь».

* * *

Фредерик Массон констатирует:

«Отныне – это связь, если можно так назвать ее обыкновение каждый вечер являться во дворец, с пассивной покорностью принимать ласки, за которые она ждет награды; если она и отдалась или, вернее, позволила взять себя, то не за такие пустяки, как назначение временного правительства, создание эмбриона армии и присоединение нескольких рот легкой кавалерии к охране французского императора. Плата, которая одна только могла бы удовлетворить ее, оправдать в собственных глазах, – это восстановление Польши как нации и государства. Не умея притворяться, казаться любящей, когда сердце не испытывает ничего, не умея симулировать страсть, которой не знала ее целомудренная душа, она не имеет никаких данных, чтобы подчинить себе любовника и руководить им, и не способна же скрыть от него, каков единственный стимул, которому она повинуется. Каждый вечер она сводит разговор на то, чем постоянно занята ее мысль. Он утешает ее, обнадеживает, даже обещает, но все – в счет будущего… Будущего, мучительную пытку которого она предвидит».

Хотя Мария Валевская и изменила мужу, и это стало так же хорошо известно, как и любое другое скандальное событие той эпохи, ее репутация пострадала сравнительно мало. Другие неверные жены заводили любовников главным образом для увеличения собственного благосостояния или ради чувственных радостей. Что же касается поведения Марии, то оно в значительной мере было самоотверженным и романтичным. Она изменила супругу только с одним мужчиной, и думала она при этом только о благополучии своей страны.

Великий знаток человеческих душ Андре Моруа утверждает:

«Поведи себя Наполеон как освободитель Польши, и народ был бы с ним. Прекрасная графиня Мария Валевская принесла себя в жертву (без особого отвращения) и отдалась ему из патриотизма, чтобы он освободил Польшу».

За исключением мужа, которого она вынуждена была оставить, все наперебой ухаживали за ней, но не как за фавориткой, а как за жертвой, потому что для всех было очевидно, как она должна была страдать и насколько она заслуживала уважения, почтения и сожаления. Даже родные сестры ее мужа взяли ее под свое покровительство.

По словам Фредерика Массона,

«… если бы она захотела, то могла бы занимать в Варшаве первое место, и, будь она иной, она была бы там царицей. Тогда она имела бы врагов, теперь же, так как она держится в тени, ее не боятся, ей меньше курят фимиам, но зато относятся с большим сочувствием».

Положение графини Валевской нисколько не шокировало польское общество, ведь в те времена не было ни одной мало-мальски значительной персоны, которая, будучи в браке, не имела бы вместе с тем открыто любовницы и не содержала бы в каком-нибудь из своих поместий одну или несколько фавориток.

Таким образом, и Наполеон, не таскавший за собой во время походов пышного гарема, казался представителям шляхты необычайно целомудренным императором. Он решительно отверг всех женщин, которые сами были готовы отдаться ему: он пожелал лишь одну из них и долго ждал, пока она не отдастся ему сама.

Фредерик Массон по этому поводу пишет:

«Эти представители дворянства считают свой образ действий не только естественным, но и строго обязательным. Раз Наполеон приехал в Варшаву и живет там, он должен иметь женщину, и они должны предложить ему ту, которая понравилась ему больше всех.

К счастью, нашлась такая женщина, какой они не встретили бы за сто лет: простая, наивная, стыдливая, бескорыстная, одушевленная лишь страстной любовью к родине, способная внушить глубокое чувство и истинную любовь, воплотившая в себе все, что есть привлекательного и благородного в польской нации.

В сущности, нельзя сказать, чтобы они ошибались, потому что почти каждый вечер Наполеон возвращается к вопросу, о котором постоянно напоминает ему эта женщина.

Он прекрасно чувствует и говорит это ей, что она любит не его, а свою отчизну, и она нисколько не отрицает этого. Она признается в этом совершенно откровенно, а он – он, который всегда так настораживается при первом же подозрении, что женщина хочет руководить и пользоваться им, выдает свою тайну этому наивному и откровенному ребенку; он чувствует, насколько далека она от всего, что составляет предмет тщеславия других женщин! Ему так хотелось бы удовлетворить ее! Но он – несостоятельный должник, он не может уплатить ей того, на что она имела право надеяться!»

Но действительность была такова: едва польские патриоты узнали, что Мария уступила натиску Наполеона, их захлестнула еще большая волна энтузиазма. Для них это согласие, безусловно, означало, что Мария сделала первый шаг к освобождению их родины. Некоторые из них заявляли со слезами на глазах, что поставят толстую свечу перед образом фамильного святого. Другие решили вывесить на своих особняках национальные флаги. Все без исключения считали, что наступил великий момент в истории Польши.

Представители временного правительства явились, чтобы поцеловать руку юной графини: этот жест одновременно выражал сочувствие, одобрение и благословение ее героическому решению.

Одна лишь злоязычная Анна Потоцкая оказалась иного мнения. Она писала:

«Мы были все очень огорчены, что женщина нашего общества проявила столько легкомыслия и защищалась так же слабо, как крепость Ульм»[9].

Читая подобные «откровения», невольно соглашаешься с Жан-Батистом Массильоном, говорившим: «Язык завистника пачкает все, до чего бы он ни прикасался».

Глава десятая

Любовь пришла позднее

Мечты – это всегда энергия нереализованных потребностей. Когда женское нутро тоскует по чувствам, оно способно создавать эти самые чувства почти на пустом месте – из ничего. Потребность любить и быть любимой может сделать блестящим и привлекательным «что угодно». Что же говорить о случае, когда речь идет не о «чем угодно», а о Великом Императоре Наполеоне, которого обожали миллионы людей и ради которого они готовы были, не задумываясь, отдать все, в том числе и свою жизнь?

Да, Мария Валевская уступила Наполеону не по любви, а потому, что согласилась с железной логикой политиков и патриотов – можно сказать, что ее совратила дипломатия. Любовь пришла позднее…

Как писала великолепная Жорж Санд, даже самая чистая совесть иногда «сбивается на ложные, извилистые тропы», а «женщина с впечатлительной душой, вступившая на суровый, немыслимо трудный путь долга», не может «не входить ежечасно в сделку с требованиями этого долга». Это выглядит невероятно, но в последующие дни привязанность Марии к Наполеону все возрастала и возрастала. Она уже больше не думала ни о муже, ни о своем, как она еще совсем недавно считала, позоре. Она жила в ожидании новых визитов к императору. Так уж получилось, что к восемнадцати годам она познала лишь любовь своего старика-мужа, а 37-летний Наполеон был полон сил, хотя и не слишком хорошо был развит физически.

Теперь Мария расположилась в его дворце, как официальная любовница. Их с Наполеоном свидания становились все более долгими и бурными. Они уже не пытались обманывать себя относительно истинной природы владевшего ими чувства и не страшились самых пламенных порывов.

Каждый день приходила мадам де Вобан и диктовала Марии слова, которые та должна была на горячей подушке нашептывать Наполеону, а также уточняла для нее ее роль.

Фредерик Массон описывает эту роль следующим образом:

«Она не будет для Наполеона случайной любовницей – она будет для него, так сказать, супругой на стороне; она не будет, правда, пользоваться ни почестями, связанными с властью, ни роскошью и великолепием, окружающими трон, но она будет занимать совершенно особое место – она будет посланницей своего народа при императоре, его польской женой. Со временем она сумеет еще крепче, чем теперь, привязать сердце Наполеона к судьбам Польши. Одного ее молчаливого присутствия будет достаточно, чтобы заставлять его вспоминать о своих обещаниях, оправдываться в их неисполнении, чтобы мысль о неуплаченном долге постоянно тревожила его совесть».

– Но могу ли я когда-нибудь претендовать на его сердце? – спрашивала Мария.

– На его сердце? – не смогла скрыть удивления мадам де Вобан. – Что за словечки из глупых романов? С чего вы вообще взяли, что император посягает на ваше сердце и подразумевает отдать вам свое?

– Но тогда чего же он хочет?

– Интимной близости с вами, но без всяких претензий и капризов. Она очень похожа на любовь, но к сердцу все это не имеет ни малейшего отношения. Император чувствует склонность к вам и ожидает от вас такой же склонности.

– А как же судьба Польши?

– Судьбу Польши в его силах решить, и не задействуя сердце. Ведь он не обязательно должен любить поляков, чтобы сделать их свободными. Для него это, как перевесить картину с одной стенки на другую – для этого достаточно просто соображений целесообразности…

* * *

Как послушная ученица, Мария каждый вечер прилежно повторяла уроки мадам де Вобан, но Наполеон после любовных утех предпочитал серьезным разговорам салонные сплетни. Это – правда: он обожал сплетни и неизвестные ему светские анекдоты. Ничья личная жизнь не уходила от его внимания. Мария исполняла его желания, говоря сама себе, что никто на свете не поверит, что величайший человек столетия, чья голова отягощена делами всего мира, забавляется такими пустяками. Как-то раз она заговорила с ним об этом, и это неожиданно дало толчок очень серьезному разговору. Наполеон сказал ей:

– Ты говоришь, что меня интересуют сплетни? Но наблюдательный человек не должен гнушаться ничем. Изучение человека – вот что меня больше всего интересует. Понимаешь, нравы влияют на судьбы народов. Например, отыскивая причины разлада, который подтачивает твою страну и рушит ее устои, я распахнул двери ваших дворцов и ваших салонов, поднял завесы ваших будуаров и альковов и именно там увидел источники зла. Поляки слишком вознеслись. Они сделали малыми тех, кто их окружает и кто, возможно, действовал бы лучше их. Пиры, вино в изобилии, деньги… Дух семейственности и личной наживы заглушил в видных людях гражданские добродетели, которыми отличались и гордились их предки. Народы, единственное стремление которых ничего не делать, только есть и пить, не имеют воображения. Стоит лишь раз впасть в бездействие, как это уже конец. Приходится одурманивать себя, лишь бы не терзаться необходимостью работать…

– Сир, – возразила ему Мария, – несчастье изменило моих соотечественников, и они осознали грехи отцов. Они готовы на все жертвы и лишения.

В ответ Наполеон потрепал ее по щеке и торжественно произнес:

– Моя славная Мария, ты достойна быть спартанкой и иметь родину.

В другой вечер, вернувшись с одного пышного банкета, Наполеон почувствовал себя не совсем хорошо и потребовал чаю. Мария подала его ему.

– Я слишком много там ел, – сказал император, – вопреки своему обыкновению. Это выводит меня из равновесия. Должен признать, Мария, что поляки великолепно разбираются в том, как принимать властителей. Я вижу, что все сведения и новшества в формах светских развлечений, удовлетворении жизненных потребностей и украшении дворцов осуществляются здесь со вкусом и изобилием. Но, дорогая моя Мария, не сердись, не делай сердитого лица, если я скажу, что, любуясь вашими городами, роскошными домами и храмами, я был неприятно поражен нуждой масс и общим видом тонущих в грязи деревень. Когда мои солдаты просят хлеба, им говорят «нема». Когда просят воды, им отвечают «товар, товар», как будто воду имеют исключительно для продажи. Пойми, только общим усилием всего народа, который населяет этот несчастный край, можно добиться осуществления надежды на успех.

– Боже милостивый, сир, что вы говорите!

Мария смертельно побледнела и упала на ковер.

– Мария, ты не дала мне договорить! – закричал Наполеон. – Ты не поняла. Приди в себя, Мария, моя сладостная Мария!

Он схватил одеколон и стал растирать ей лоб и побелевшие виски.

– Сир, – прошептала графиня, – перемените это ужасное мнение, это роковое предсказание. Это смертный приговор для меня и для моей отчизны, ибо без вас, без вашей помощи она не может существовать.

И она судорожно протянула к нему руки.

– Ах, эти женщины, эти женщины! – засмеялся Наполеон. – Ничего не понимают. Совсем не имеют терпения, плохо понимают и беспричинно падают на пол. Если бы ты дала мне договорить, это хорошенькое личико не побледнело бы. Я очень люблю это личико, и мне больно, когда я вижу на нем страдание.