Польская супруга Наполеона

– Вы требуете от меня согласия? Значит, вы не представляете себе истинной его цены. Впрочем, прекратим все это… Делайте со мной все, что хотите…

Члены правительства зааплодировали.

* * *

Единственное, что она категорически отказалась делать, так это отвечать на письмо Наполеона: у нее на это не было никаких сил. Ее оставили одну, чтобы пойти посоветоваться, но ее… заперли. В самом деле, а вдруг она в последний момент вздумает бежать! Она же и не думала об этом: она размышляла или, вернее, разбитая всеми этими волнениями, грезила в полудремоте.

Между тем у нее еще оставалось немало средств к сопротивлению, если бы она действительно захотела ими воспользоваться. Во-первых, это был стыд, не позволявший молодой женщине уступить слишком быстро; во-вторых, боязнь (и обоснованная!) нескромности со стороны Наполеона.

Андре Кастело по этому поводу пишет:

«Она по-прежнему отказывалась написать императору. Она при встрече скажет все ему, выразит ему свое восхищение, расскажет о тех надеждах, которые связывает с его именем, надеждах на спасение своей страны, но только пусть он не добивается ее любви. Ее принялись успокаивать… Конечно, конечно, она все сама ему скажет! Главное для этих подлых заговорщиков – доставить птичку на растерзание орлу. По их просьбе, чтобы не сказать, по их приказу, она весь день не выходила из дворца, ожидая того момента, когда за ней придут палачи и поведут ее на казнь».

А вот описание Фредерика Массона:

«Может ли она согласиться на свидание, не совершая греха? Может ли она, внушив императору уважение, даже дружеское чувство к ней, добиться его доверия, передать ему чаяния своего народа? Ведь он не позволит себе насилия над нею! Она не может дать ему любовь, но она принесет ему свое поклонение, энтузиазм, благоговейную преданность. Она все это скажет ему.

И ее ничем не извращенное воображение, воображение восемнадцатилетней женщины, знавшей только почти платонические ласки семидесятилетнего мужа, устремляется в область мечты, в ту область, где стыдливость женщины живет мирно рядом с целомудрием мужчин, где души людские, презрев и отвергнув чувственность, общаются между собою, сближаются и сливаются воедино в гармонии почти божественной».

Когда члены правительства вернулись, было условлено, что ей не придется ни писать, ни говорить, но только она не должна уходить из дворца. Ее оставят здесь, а вечером передадут тем, кто должен приехать за нею.

Время ожидания потянулось медленно, и бедная женщина, под его гнетом, поочередно смотрела то на стрелку, бегущую по циферблату часов, то на эту запертую и немую дверь – туда, откуда ей должны были принести приговор к пытке.

* * *

В половине одиннадцатого вечера у подъезда дома, где жила графиня Валевская, остановилась карета. Это был вездесущий Дюрок.

На Марию быстро надели шляпу с большой вуалью, покрыли плечи плащом и повели совершенно невменяемую, словно помешанную, к карете. Там ее подтолкнули и заставили сесть. Дюрок поднял подножку и уселся рядом с ней. Потом они долго ехали, не говоря друг другу ни слова, пока карета не остановилась около потайной двери дворца Наполеона. Ее вывели из кареты и повели, поддерживая под руки, к двери, которую кто-то открыл изнутри.

Колени Марии так дрожали, что она не могла идти сама. В результате Дюрок вынужден был почти на руках внести ее по ступеням потайной лестницы. Миновав несколько пустых залов, она столкнулась с НИМ. Дюрок предусмотрительно испарился, как будто его и не было рядом. Час жертвоприношения пробил…

Очутившись с глазу на глаз с Наполеоном, Мария почувствовала такой приступ страха, какого еще не испытывала за всю свою жизнь. Она задрожала всем телом и не решалась даже взглянуть на него.

Наполеон ожидал столь желанную для него женщину в состоянии величайшего возбуждения. Вот что впоследствии писал об этом его верный камердинер Констан:

«Император, в ожидании, прохаживался большими шагами и выказывал признаки волнения и нетерпения, поминутно спрашивая у меня, который час».

Но даже и теперь, когда она пришла, он не мог считать дело выигранным окончательно. Не надо было быть большим психологом, чтобы понять, что с гостьей творится что-то неладное, а ее душевное состояние ужасно. Наполеон взглянул на нее своим привыкшим повелевать глубоким и проницательным взглядом, а потом максимально возможным нежным голосом поприветствовал ее. В ответ она разрыдалась, будто горькими слезами можно было отсрочить тот шаг, который она решилась совершить.

«Почему она плачет? – недоумевал император. – Ведь она пришла на это ночное свидание добровольно. Уж не утонченное ли это кокетство? А быть может, комедия, чтобы распалить его еще больше. Но нет, нет, этого не может быть. Она – сама чистота, она не должна уметь столь искусно притворяться».

Наполеон ничего не понимал. В первый раз он находился в подобном положении. Обуревавшие его чувства Фредерик Массон описывает следующим образом:

«Кто она, эта женщина, которая хотя и заставила себя просить, не особенно, впрочем, долго (он не знает, какие средства пущены были в ход), но пришла все же ночью на свидание, а теперь задыхается от рыданий и бьется о дверь; кто она – развратница и кокетка или наивная простушка? Что это – комедия, которую с ним играют, чтобы заставить его подороже заплатить за то, чего он желает? Но нет, он слышит в криках искренние ноты, видит непроизвольные движения, которые не могут быть заученными, особенно в восемнадцать лет».

Когда они, наконец-то, оказались в личных покоях Наполеона и она села перед ним в кресло, он уже с трудом сдерживал себя. Но, несмотря на это, император решил дать своей гостье время успокоиться. Как мог он в подобный момент быть грубым? Какое чувство мог он испытывать к этой плачущей молодой женщине, кроме чувства сострадания? Право слово, перед ним было существо, совершенно особенное! Графиня Валевская была совершенно не похожа на Элеонору Денюэль, мадам Дюшатель, прекрасную Джузеппину Грассини и других женщин, которых он знал раньше.

Он встал перед ней на колени и начал покрывать страстными поцелуями ее руки. Это оказалось чересчур трудным испытанием для Марии: она почувствовала, что вся кровь застыла в жилах, в глазах у нее помутилось, но она все же нашла в себе силы вырваться и побежать к дверям. Наполеон перехватил это ее движение и снова усадил в кресло.

Любой другой мужчина, лучше знающий женщин, сумел бы на его месте придумать тысячи уловок, чтобы сгладить тягостное впечатление от всего того, что случилось, и помочь даме обрести равновесие. Но Наполеон был не таков, и в этом была его не вина, а, скорее, беда. Все эти Денюэли, Дюшатели и Грассини, податливые и на все готовые, приучили его к простоте и конкретности в отношениях, а тут нужно было проявить нежность, а вот на нее-то Наполеон как раз и не был способен. Как часто он сам себя ловил на том, что даже нежные слова у него говорятся голосом, в котором против его воли прорывается привычный для него повелительный тон. Как часто, избегая слов и образов, способных задеть человека и причинить ему боль, он начинал допрашивать его и подавлять непреодолимой логикой своих вопросов, вырывая обрывки ответов, на которых он тут же базировал свои новые вопросы.

Мария продолжала рыдать, и Наполеон понял, что там, где льются слезы, его логика неуместна. Но как же утешить гостью?

– Я так ждал вашего прихода, мадам, – сказал он.

Банальнее слов невозможно было придумать, но и они дались Наполеону с трудом. Он никак не мог определить, кто же был перед ним? Обыкновенная плутовка? Кокетка? А может быть, просто порядочная и очень застенчивая женщина? Но тут нужно было четко понимать разницу между почтительностью к императору и банальной робостью. Первая заслуживала похвалы, вторая же просто смешна. Нужно было быстро принимать решение, ибо от него зависела тактика его дальнейшего поведения. В сражениях это давалось ему легко, но тут все обстояло иначе.

– Когда же я буду иметь счастье убедить вас в моем расположении к вам? – с трудом выдавил из себя он.

Никакого ответа.

Человек, привыкший легко покорять сердца доступных женщин, никак не верил, что ему можно противиться.

– Наша встреча – это свидетельство моего к вам расположения, – продолжил он. – И если вы правильно его поймете, у вас не будет оснований опасаться…

Никакого ответа. Одни рыдания, которые уже начали немного раздражать императора.

– Вы, возможно, думаете, что подобное уединение вдвоем предосудительно и ставит в неловкое положение тех, кто на него решился…

Рыдания стихли, но ответа так и не последовало.

– А я, напротив, не вижу в этом ничего предосудительного и горячо мечтал оказаться с вами наедине…

Мария продолжала оставаться в явном смущении, но попробовала ответить:

– Это верно, сир, я немного смущена…

«Ничего себе, немного, – подумал Наполеон. – Да она устроила тут целый потоп».

Некоторое время они сидели молча. При этом Наполеон неотрывно смотрел на нее и не выпускал ее руку из своих горячих рук. Неожиданно для самого себя, он с пониманием отнесся к ее страхам и вдруг стал нежным. Он заговорил о ее любимой Польше и о своих планах вернуть ей независимость. Потом, чтобы хоть как-то разговорить ее, он спросил о графе Валевском.

– Скажите, мадам, почему вы вышли замуж за такого старика?

Мария уже не плакала, но и ответить что-либо адекватное не могла.

– По своей ли воле вы отдались тому, чье имя носите? – стал настаивать Наполеон, понимая, что эта тема имеет шансы получить продолжение. – Не из любви ли к его богатству и знатности?

– Нет, что вы, сир…

– Так кто же заставил вас соединить свою юность, свою едва расцветшую красоту с тем, кого вы ни за что не выбрали бы по собственному побуждению?

– Моя мать и старший брат хотели этого брака…

– Но такая жизнь должна быть жесточайшей мукой! – воскликнул император.

Ища подходящие слова, она попыталась найти убежище в религии:

– Узы, заключенные на земле, можно расторгнуть только на небесах…

И тут он не сдержался и начал смеяться, а она в ответ на эту неуклюжую жестокость снова заплакала, причем еще сильнее, чем раньше. И они, эти слезы, вновь растрогали императора, окончательно лишив его решимости.

И тогда слова сами полились из него. Он стал говорить, что ничего от нее не требует, что хочет, чтобы она просто побыла с ним немного, вот и все. Понимая, что бесчеловечно обольщать эту почти пока еще девочку в этот вечер, он стал утверждать, что очень хочет понять ее, что ее душа для него – неведомый ему плод, от которого он еще никогда не вкушал; что женщина, желающая остаться верной своему нелюбимому мужу, для него – тайна, которую он хочет непременно раскрыть; что здесь, вероятно, все зависит от того, какое воспитание она получила, какую жизнь вела в деревне, какое общество посещала, каковы ее мать, семья – он хочет все это знать, ему все это безумно интересно.

Мало-помалу Мария вновь перестала плакать и даже немного разговорилась. И время полетело незаметно в излияниях и уверениях с обеих сторон. Юная графиня еще и еще раз старалась уверить императора, что пришла к нему только потому, что питает полную веру в его обещание вернуть полякам прежнюю свободу. Наполеон снова встал перед ней на колени и поцеловал ей руки…

На ее счастье вдруг появился Дюрок. Наполеону предстояло работать всю ночь, и он сам приказал своему обер-гофмаршалу сыграть роль напоминающего сигнала. Дюрок осторожно постучал в дверь, и это был знак того, что свидание окончено. На сей раз Даная была спасена.

– Как, уже? – удивился Наполеон.

Потом, обратившись к Марии, он сказал:

– Ну что ж, моя сладкая трепетная голубка, осушите свои слезы, идите домой и отдохните. Не бойтесь больше орла, он не применит к вам никакой силы. Придет время, и вы сами полюбите его. А если вы, в конце концов, его полюбите, он будет для вас всем, понимаете, всем…

При прощании он помог ей завязать плащ, проводил до двери, но там, положив руку на щеколду и грозя не открыть, заставил ее пообещать, что это посещение не будет последним и завтра она придет снова.

Вывод камердинера Констана обо всем этом прост, как правда, но его все же интересно привести, чтобы лишний раз подтвердить мысли о том, что каждый человек оценивает то или иное событие в зависимости от уровня своего развития, а также о том, что справедливая оценка всякого события гораздо легче для последующих поколений, чем для современников. Святая простота Констан написал:

«Во время своего тет-а-тет с императором мадам В… так плакала и рыдала, что мне было слышно в дальней комнате, и это раздирало мне сердце. Быть может, император так ничего и не добился от нее в это свидание».

* * *

Как ни странно, Наполеона вовсе не оттолкнули ее слезы. Глубокая симпатия к этой молодой женщине, казалось, проникла в его душу. Теперь он желал не только ее тела, ему хотелось завоевать и ее сердце.

Чувства Марии Валевской после этого первого свидания с императором трудно описать лучше, чем это делает Гертруда Кирхейзен:

«Но она не чувствовала отвращения к Наполеону. Она видела в нем героя и преклонялась перед ним. А перед кем преклоняются, того не могут ненавидеть и чувствовать к нему отвращение. Если бы она была свободна, может быть, она оказала бы ему меньше сопротивления. Но она не была свободна. У нее был сын, которого она любила, у нее были муж и семья, которым она никогда не давала повода быть недовольными ею в смысле благонравия. Кроме того, сдаться так, без всякой борьбы, противоречило ее женскому инстинкту».

Но что бы она ни говорила сама себе, ей все же пришлось отбросить все эти соображения. Патриотизм одержал победу над страхом перед чрезмерной настойчивостью Наполеона, и она обещала приехать еще раз.

Когда она ушла, Наполеон почувствовал себя опьяненным своей победой и погрузился в приятные мысли об ожидавших его радостях, а его верный Дюрок повез Марию в той же карете, что доставила ее к Наполеону, успокаивая по дороге и обещая, что все будет хорошо и ей ни о чем не придется жалеть.

Дома Мария написала письмо мужу:

«Вы станете упрекать меня, Анастаз, за мое поведение, но вы должны упрекать только самого себя. Я должна раскрыть вам глаза. Увы! Вы были ослеплены тщеславием и патриотизмом и не почувствовали опасности. Этой ночью я провела несколько часов с… Ваши политические друзья должны вам подтвердить, что это они послали меня. Мне удалось остаться безупречной, но я обещала приехать снова…»

Засыпая, она думала о благородстве и величии Наполеона. Он был добр с ней, он был даже нежен, нисколько не груб, оказался таким предупредительным и чутким. Она немного успокоилась, страх почти исчез. Он пощадил ее сегодня вечером, почему же он не пощадит ее в другой раз?

И улыбка появилась на ее давно никем не целованных губах.

Глава восьмая

Переход от уговоров к угрозам

Со следующего дня Наполеон продолжил свои ухаживания, о чем нам известно по его письмам Марии, которые воспроизводятся ниже. Опасаясь, что она не поймет его неразборчивый почерк, он продиктовал эти строчки секретарю и в конце под ними поставил свою ПОДПИСЬ:

«Мне очень хочется увидеть вас, Мария, сегодня вечером, в восемь. За вами приедет карета… Надеюсь, сегодня вечером я смогу вам сказать, как вы меня вдохновляете, а также о тех досадных помехах, с которыми я столкнулся…

Тысяча поцелуев в губки моей Марии».

Она ответила ему, что приехать не сможет. Ответила мягко, без излишней категоричности, явно не желая обидеть. На другой день от него пришло еще одно письмо:

«Человек, который передаст вам это письмо, сообщит вам о моих чувствах, которые я испытываю к вам, Мария, и привезет мне от вас новые известия… Ваше письмецо просто очаровательно, и я с радостью целую ручку, его написавшую, смотревшие на него глазки, которые я безумно люблю, боготворю сердце, которое его продиктовало».

А вот еще одно письмо, несомненно, датированное той же неделей, в котором император уже не сомневается, что их встреча состоится:

«Я наверняка увижу вас сегодня вечером, чтобы тысячу, тысячу раз вам повторить: я люблю вас! Ответит ли ваше сердечко на мою любовь? Целую нежно ваши глазки, хотя они, конечно, такие злюки!»

В этом письме фразу «я люблю вас» Наполеон почему-то написал по-итальянски. Пока Мария думала над тайным смыслом этого, посыльный доставил ей от Наполеона большой пакет. Заинтригованная Мария развернула его, тщательно прикрыв двери. Из пакета она вынула несколько футляров, обтянутых красным сафьяном, оранжерейные цветы, перемешанные с ветками лавра, и запечатанное письмо. В одном из футляров лежал великолепный алмазный букет, поразивший графиню своим блеском. В письме, приложенном к подарку, она прочитала:

«Мария, моя нежная Мария, моя первая мысль – это мысль о вас. Мое первое желание – снова увидеть вас. И вы снова придете ко мне, не правда ли? Если нет, то орел сам прилетит к вам! Я увижу вас на обеде. Возьмите, умоляю, с собой этот букет: пусть он соединит нас таинственными нитями в окружающей нас толпе и будет залогом нашего тайного согласия. Под взглядами присутствующих мы сможем понимать друг друга. Если я положу руку на сердце – это будет значить для вас, что оно всецело занято вами, и в виде ответа прижмите к себе этот букет. О, любите меня, моя очаровательная Мария, и пусть рука ваша никогда не отрывается от этого букета!»

Согласимся, что это письмо весьма не характерно для любившего точность и краткость императора. Видно, что в эти слова он вложил всю любовь и страсть, которые он испытывал к молодой графине. Гертруда Кирхейзен по этому поводу не может не выразить свое восхищение:

«Двадцатилетний влюбленный юноша не мог бы написать иначе своей возлюбленной. Войны и битвы не заставили закаленного солдата забыть вечно новый язык любви и даже язык условных знаков влюбленных».

Но что бы ни было в этом письме, Мария решила, что ее не заставят принять ни бриллианты, ни даже цветы. У нее на это было готовое оправдание: букет на груди полагался только на балах, а она должна была поехать на обед, избавиться от которого у нее не было никакой возможности.

У всех окружающих головы шли кругом, все были охвачены честолюбивыми замыслами; ее семья была буквально опьянена, муж по-прежнему совершенно слеп: он не имел ни малейшего представления о той игре, которая велась вокруг него, и более горячо, чем кто-либо, жаждал новых почетных приглашений. Но Мария воспринимала все совершенно иначе.

– Ответа не будет, – вновь с привычным упрямством заявила она и швырнула на пол сафьяновый футляр с брошью-букетом. – Бриллианты! Для чего они мне? Мне не нужны такие подарки! Он что, принимает меня за девку?

Генерал Дюрок, привезший брошь, умолял ее хотя бы прийти на обед, где будет император. Она согласилась: хорошо, она будет, но только без этого бриллиантового букета. Она появится на обеде без «посредников чувств императора».

* * *

В тот же вечер она была на обеде у Наполеона.

Она появилась, и все бросились к ней, все стали смотреть на нее, представляться ей. Ей даже показалось, что все эти незнакомые люди знают, что с ней произошло совсем недавно. Император уже был здесь. Он, видимо, был чем-то недоволен. Он нахмурил брови и посмотрел на бедную женщину злым взглядом – пронзительным и испытующим, мечущим молнии.

Вдруг она увидела, что он быстро направился к ней. Вся дрожа при мысли, что здесь, на глазах у всех может произойти какая-нибудь сцена, какая-нибудь непоправимая ошибка, она опомнилась и с неловкой улыбкой приложила руку к тому месту, где должен был быть алмазный букет.

Увидев, что подаренного им украшения нет, император побледнел. На расстоянии она почувствовала, как приближается приступ императорского гнева. Однако ее жест рукой не остался незамеченным, и у Наполеона сразу отлегло от души. Он повторил жест Марии. Все – буря миновала.

Перед тем как пройти к столу, император подозвал к себе Дюрока и что-то прошептал ему на ухо.

Лишь только она присела, как и на предыдущем обеде, рядом с обер-гофмаршалом, последний начал упрекать ее за то, что на ней нет алмазного букета; но она ответила, что никогда не согласится принять подобный подарок и пусть это будет известно раз и навсегда! Как могла бы она осмелиться показаться с таким украшением? Одно только могло бы дать удовлетворение ее чувствам обожания и преданности – это надежда на лучшее будущее для ее страны.

– Разве император, – ответил на это Дюрок, – не дал вам этой надежды?

И он напомнил ей о целом ряде актов, которые, по его мнению, значили больше всяких обещаний. А что касается того, любит ли ее император, так разве она может в этом сомневаться? И сейчас он смотрит только на нее. В то время как он занят, по-видимому, исключительно общим разговором, он не перестает держать руку на сердце…

* * *

Весь вечер Мария избегала взгляда Наполеона и не обмолвилась с ним ни единым словом. Когда обед закончился и гости разъехались по домам, ее попросили остаться, а затем проводили в личные покои императора. Когда он появился, его лицо было мрачным, а манеры – грубыми.

– Я уж и не надеялся увидеть вас вновь, – сказал он. – Почему вы отказались от моих бриллиантов? Почему вы избегали смотреть на меня за обедом? Ваша холодность обидна, и я не намерен ее больше терпеть.

Он усадил ее в кресло, потом, стоя перед ней, потребовал оправданий. Зачем она ездила в Блонь? Зачем она старалась зародить в нем чувство, которого сама не разделяла? Почему она отвергла его подарки? Что она с ними сделала? Он связывал с ними надежду провести столько приятных минут, а она безжалостно лишила его их. Его рука во время обеда все время лежала на сердце, а ее рука была неподвижна. Только один раз она ответила так, как было договорено.

– Ах, Мария! – воскликнул Наполеон. – Вы меня не любите, а я вот вас люблю все с большей страстью!

И, под воздействием нарастающего приступа гнева, он вдруг с силой хлопнул себя по лбу. После минутной тишины, которую Мария не посмела нарушить, он продолжил:

– Вот вам – полька! Вы только укрепляете меня во мнении в отношении вашей нации…