Мой шейх

Кемаль вернулся тогда, когда стол уже накрыли. Мы завтракали, стараясь не встречаться друг с другом взглядами, понимая, что не устоим. Снова набросимся друг на друга, как в эту ночь на песке под звездным небом. Наверное, нам уже никогда не будет нас много.

Тело приятно ломило. Я надкусила плод агавы. Мелькнули где-то в потаенном уголке сознания мысли о Далиле, и тут же погасли, как будто мой муж давно стал человеком из прошлого. Я и сама все четче начинала понимать, что влюбилась в его доброту и теплое отношение. В качества, которыми любой нормальный человек обладает по умолчанию. Любить только их — нонсенс.

Прошло так мало времени, а мое мировоззрение уже переменилось.

Кемаль отставил кубок с серебряным тиснением, подошел ко мне, обхватил лицо ладонями и жадно поцеловал. Я закрыла глаза, вбирая собственную вибрацию, и ответила на его поцелуй. Платье упало к моим ногам, и я тихо застонала от приятного ощущения, чувствуя сладкую беспомощность в сильных объятиях мужчины.

— Мое безумие, — прервав поцелуй и зарываясь носом в волосы, прошептал Кемаль. — Моя звезда, предрекающая путь. Моя луна!

«Он может быть другим… нежным и осторожным… почти поэтом!» — от изумления я лишь прижалась сильнее обнаженным телом. Даже трение кожи о грубую ткань его темной кандуры вызывало сильный эротический импульс. Кемаль прижал к себе, а затем поднял над полом, оставляя жаркие поцелуи на груди и шее.

— Я готов подарить тебе мир, Газаль… — признание было слишком надрывным и внезапным, чтобы заподозрить в нем обман. — Я уже больше года мечтаю сделать мир единым для нас двоих.

— Я не… не разделяю… — покачала головой, уткнувшись ему в плечо.

— Я знаю, — в голосе послышалась едва ли не боль. — Но я сделаю все, чтобы однажды мое желание стало и твоим тоже…

От воды под шапками белой пены с ароматами пачули и сандала шел пар. Она манила к себе. Я сжала пальцы Кемаля, протянувшего мне руку, и переступила бортик мраморной купели. Теплая вода приятно обволакивала, призывая погрузиться с головой. Я взялась за поручни и начала медленно опускаться.

Когда что-то холодное коснулось моей ноги, я лишь недоуменно повела плечом. Опустила было руку, чтобы нащупать этот предмет… И поняла, что мою щиколотку обвивает прохладная, шероховатая цепь…

— Кемаль!!!

Я даже не успела понять, что это может быть. С криком вскочила, расплескивая воду, оказавшись в его объятиях. Черное тело ползучего гада взметнулось над шапкой пены, а вслед за этим я увидела голову змеи, приготовившейся напасть…

— Это эфа! Газаль!

Он потянул меня на себя, буквально за секунду до того, как тварь кинулась в атаку. Как будто в замедленной съемке, я с ужасом смотрела на осклабившуюся пасть гадины, с которой стекали капли смертельного яда.

Аль Мактум не раздумывал ни секунды. Вытянул руку, схватив шипящую тварь в кулак. Вытащил из перевязи на поясе кинжал и в мгновение ока разрубил змею на части. Только все еще живая голова упала на клок белой пены, щелкая челюстью и сверкая маслинами глаз…

Глава 12

Я не могла даже кричать. С ужасом смотрела на никак не желающего подыхать аспида и только сейчас понимала, чего могла стоить моя беспечность.

Взявшиеся из ниоткуда чувства к своему похитителю превратили меня из осторожной и подозрительной в умиротворенную и восторженную дуру. Я не только забыла о том, что мать и брат сходят с ума, не ведая, где я и что со мной. Я уже не замечала и того, что окружают меня здесь сущие варвары, которым ничего не стоит устроить показательную порку, убить кого-то или обратить в рабство.

Думала, что теперь у меня есть мужчина, который меня защитит? Да, в какой-то мере так это и было. Но дома у меня не было необходимости ни в чьей защите. Специально нанятая охрана — не в счет. К тому же, ее, не моргнув глазом, перебили…

Горло сдавило. К глазам подкатили слезы. Я содрогнулась всем телом, вспомнив, как тварь скользила по моей ноге.

— Тише! — так и не спрятав в ножны окровавленный кинжал, Кемаль прижал меня к себе, вбирая своим телом крупную дрожь. — Все уже позади. Газаль, посмотри на меня!

— В безопасности? Под твоей защитой? Ты назвал моего мужа слабаком, который не может меня защитить? Как ты тогда сам это допустил? Как?

— Я сравняю это поселение с землей, но найду виновного! — в других обстоятельствах от такой решимости своего похитителя у меня бы застыла кровь, но сейчас его слова казались всего лишь попыткой оправдаться.

— В твой шатер проникают убийцы! Твоего цепного пса заботит только то, что я не закрываю лицо и не ношу кандалы, как положено рабыне! Она могла укусить тебя, и…

— Ты переживала обо мне? — зарываясь рукой в мои волосы, мягче спросил Аль Мактум.

Стресс был настолько силен, что даже этот невинный жест разбудил во мне зверя.

— Да, шайтан тебя раздери! Потому что в случае твоей смерти эти дикари распяли бы меня и оставили на корм шакалам!..

— Клянусь, моя луна, — Кемаль отпустил меня и посмотрел на кинжал с такой решимостью, что внутри меня зародились первые проблески сожаления о своей импульсивности, — сегодня пустыня будет гореть в огне и окрасится кровью того, кто посмел это сделать.

Я ничего не ответила. Шейх помог мне надеть платье, укрыл дрожащие плечи покрывалом. В обращенных на меня глазах была нежность. Но когда он отвел их и пошел к выходу — без спешки, решительно, я похолодела. Уж лучше бы Аль Мактум кричал, как раненый зверь, и рубил на клочья убранство шатра.

— Ассасин! — раздался его громкий голос снаружи, и мне показалось, что шум моментально смолк. Я и сама утратила дар речи.

Видеть Кемаля в гневе, который был похож на холодную лавину перед сходом с горных вершин, мне не пришлось даже тогда, когда я пыталась сбежать, угрожая его жизни. До этого дня я не знала, насколько этот человек опасен и на что способен. И это притом, что пока что он ничего не предпринял, только собирался — у меня уже прошла дополнительная волна озноба по позвоночнику…

Когда он вернулся в сопровождении Саида и еще четверых воинов, я испытала уже не страх, а жажду мести тем, кто допустил подобное.

— Смотри! — от голоса Кемаля по-прежнему стыла кровь.

Голова змеи уже погрузилась под воду. Аль Мактум толкнул тяжелую купель ногой, и вода разлилась, заливая ковры. Только остекленевшие глаза на отрубленной голове песчаной эфы отрешенно смотрели прямо на него.

— Ты смеешь поучать меня, вместо того, чтобы оберегать мою жизнь ценой своего покоя, тогда как я даже в собственном шатре рискую получить смертельный укус? Да, Саид? — Кемаль не повысил голос, но от моего внимания не укрылось, что бесстрашные воины-туареги нервно повели плечами. — Ты подверг жизнь своего шейха опасности! Ты знаешь, что за это полагается?

— Мой шейх, — Саид не изменился в лице. Подошел, ступая по воде, и сжал отрубленную змеиную голову в ладони.

Даже меня передернуло. Тварь могла рефлекторно сжать зубы, на которых остался яд. И вряд ли рожденный в пустыне об этом не знал.

— Они сейчас спят перед сезоном дождя. Ее принесли сюда спящей. Наверняка теплая вода пробудила змею…

— Ты будешь читать мне лекцию по зоологии вместо того, чтобы пояснить, откуда она здесь взялась и где были твои глаза? Кто заходил в шатер, пока я отсутствовал? Кто посмел покушаться на мою жизнь?

Саид медленно повернул голову. Его черные глаза буквально схлестнулись с моими.

— Кемаль… мой шейх, — сощурившись, заговорил Ассасин, — это вопиющий случай. Но согласись, никогда и ни с кем такого не происходило, пока в твоем шатре не поселилась дочь презренного Давуда Аль Махаби. В попытке лишить меня головы раскрой свой разум и посмотри вокруг. Возможно, ответ лежит на поверхности.

— Ах ты пес! — процедил Кемаль, и вдруг резко ударил Ассасина кулаком в лицо. Тот не дрогнул, и шейх нанес ему сокрушающий удар в солнечное сплетение. — Ты решил переложить свою вину на умершего и женщину, которая едва не приняла на себя удар, что предназначался мне? Ты смеешь отрицать свое бездействие и обвинять без доказательств?

Я зажала рот ладонью. Смотреть, как Кемаль избивает того, кого считал своей правой рукой, почему-то стало невыносимо. А ведь еще несколько минут назад я жаждала мести!

— Ты посмел заявить мне в лицо, что я слаб и не умен. Что я еще не вправе управлять этим поселением! Что ж, ты убедишься в обратном дорогой ценой. И в этот раз отец не станет вмешиваться. Можешь не пытаться поставить его в известность — он не спасет тебя! А поскольку ты не смог справиться с теми, кто позволяет себе за глаза говорить обо мне и о моей гостье…

Кемаль вытер испарину со лба. Переступив через упавшего на колени Саида, который не проронил ни звука и старался не показывать, насколько ему тяжело дышать от удара в живот, направил свой кинжал на четверых туарегов.

— Отныне вы подчиняетесь мне. Ассасин больше не ваш вождь. Немедленно приведите всех, кто вхож в мой шатер, кто готовил еду и ванну, и кто посмел распускать за моей спиной свои грязные языки!

— Я… я выдам их всех… мой шейх, — сиплым от боли голосом произнес Саид.

Кемаль шумно выдохнул. Затем отрывисто кивнул.

— Сейчас. Каждого. Соберешь на площади. Похоже, пришла пора вам продемонстрировать, что я не потерплю никакого саботажа в своём поселении!..

Они вышли. Я притянула колени к груди и уткнулась в них головой. Хотелось плакать, но я приказала себе держаться, чего бы это ни стоило.

Кемаль вернулся спустя десять минут. Вытащил из лари огромную плеть, от вида которой у меня пересохло во рту и возобновилась дрожь.

— Тебе прислуживала рабыня Абу Мерхана, Амина? — уточнил, поцеловав меня в лоб и погладил по голове.

— Нет! — я удивленно уставилась на него. — Всем руководила эта женщина, Зарифа.

— Шайтан! — выругался Кемаль. — Газаль, оставайся в шатре и не выходи, что бы ты ни услышала. Я никому и никогда больше не позволю тебя обидеть…

Кемаль

Ее рыдания бесконтрольные. Даже вода не помогает прийти в себя. Смотрю на Мерхана, замахнувшегося было на свою рыдающую рабыню, и на миг оставляю настоящих виновников произошедшего на коленях в песке, под палящим солнцем.

— Стало быть, ты тоже принимал в этом участие? Пытался обелить свое имя, пожертвовав рабыней? Амина, в шатер. Вытри слезы и не смей расстраивать Газаль.

Я знаю, что так скоро эта девушка не успокоится. Но ей лучше не видеть того, как я стану расправляться с теми, кто покушался на мою жизнь. Даже если целью была смерть Газаль — это все равно, что вонзить нож мне в спину. Впредь я сотру с лица земли каждого, кто попытается.

Мерхан меняется в лице. Слишком мимолетно — но я успеваю увидеть страх. Этого достаточно.

Когда я вышел из шатра с намерением уничтожить на месте всех, кто причастен, первое, что увидел — глаза Амины. Второй раз она попадает в поле зрения, и это становится подозрительным. Сама никогда бы не пошла против своего шейха и его приближенных: у нее попросту нет такой возможности. Рабы всегда действуют по указке свободных. И редко когда хозяева не имеют к этому отношения.

От моего внимания не укрылись ссадины на ее лице, как и следы кнута. Видимо, Мерхан избивал ее поспешно, пытаясь заставить сознаться в том, к чему она вряд ли имела отношение. Разорвал грубую ткань абайи. Похоже, ему нравился сам процесс.

Стоило мне задать вопрос, рабыня затряслась в рыданиях. Пыталась что-то сказать, но от шока не получалось. А мне хватило минуты, чтобы понять, на кого она смотрит, неосознанно, без попыток вымолить прощение. Похоже, в тот момент Амина смирилась с мыслью, что ей придется погибнуть за тех, кто желал моей смерти.

Я не стал убивать интригу. Описал ей в деталях, что сделаю. Выхватил из толпы несколько лиц, на которых напряжение сменило торжество и расслабление. А на некоторых даже — жажда крови бесправного раба.

Я знал, что сегодня в шатре прислуживает Зарифа. Амина не попала бы туда без моего на то распоряжения. При отце эти порядки были смыты и размазаны, а я во всем любил конкретику. Газаль только подтвердила мои мысли.

И когда я снова покинул наш шатер, в поселении под палящим солнцем разыгралось совсем иное представление. Амина уже отсчитывала последние минуты своей жизни и тихо шептала слова молитвы. Кажется, католической. Но когда я занес над ее головой нож, по заранее спланированному договору воины схватили тех, на чьих лицах я без труда прочитал все, что было нужно.

Глупо было надеяться на то, что свидетелей нет. Их отыскали довольно быстро. Те, кто подбросил змею, считали меня, своего шейха, глупцом. Откуда им было знать, что я безошибочно читаю на чужих лицах?

Европа сделала меня мягким и толерантным. Пытаясь перенять этот курс правления здесь, я потерпел фиаско. Нельзя вводить такие порядки для тех, кто знал лишь язык власти, беззакония и ненависти.

Глупо было везти виновников в эмират, чтобы предать суду. Некоторые из них никогда не выезжали дальше пустыни и не имели документов. Что ж, я был настолько взбешен, что готов был не только применить традиционную казнь, но сделать ее белее мучительной.

И вот четверо тех, кто прожил жизнь с рождения в этом поселении, присягал на верность моему отцу и мне, стоят на коленях в песке под саблями бедуинов. Я не спешу. Смотрю на все еще плачущую Амину, жду — захочет ли она видеть смерть тех, кто так хладнокровно подставил ее? Но понимаю, что нет. Любое мое действие она мысленно будет примерять на себя. Такое не проходит бесследно.

— Иди, — говорю ей мягче. — Газаль напоит тебя успокоительным отваром. Но не спеши ей рассказывать обо всем, что тут происходит, пока я не закончу.

Поворачиваю голову, сверлю тяжелым взглядом напряженные лица.

Я так старался не потерять грань между цивилизованностью и дикими традициями, что не стал своим и там, ни тут. И возвращать свой авторитет мне придется радикальными методами.

Мерхан не оказался в этой связке только потому, что у меня на него другие планы. Отследить, кого я упустил, не заметил, чтобы потом расправиться с ним со всей жестокостью. Но там трое тех, в чьей преданности семье Аль Мактум я никогда не сомневался. И Зарифа. Отец доверял ее покойной матери как самому себе.

Я понимал, что для того, чтобы заслужить уважение, мне придется проделать колоссальную работу. Но прощать тех, кто хотел лишить меня жизни — путь в никуда. Я преподам всем урок.

Парадоксально, но в отличие от мужчин, Зарифа держится гордо. Подбородок поднят, плечи расправлены, а в глазах презрение. С трудом заставляю себя отказаться от мысли заставить Саида провести допрос. Я больше ни на кого не стану рассчитывать.

— Итак, вопрос один, — поднимаю кончиком сабли ее подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Почему?

Я и не жду, что получу ответ.

И словно в подтверждение моих мыслей, Зарифа улыбается жесткой, безумной улыбкой и плюет в песок у моих ног.

Нет, меня не кроет яростью, возмущением, желанием тотчас же ударить женщину по лицу. Хотя после всего содеянного она утратила присущие женскому полу привилегии. Я смотрю на то, как смертница пытается храбриться, с равнодушным внешне прищуром. Пусть все кипит внутри. Пусть я готов снести с лица земли все поселение, не разбираясь, кто прав, кто виноват.

Это была моя ошибка — полагать, что сына шейха Асира Аль Мактума примут как вождя, как своего шейха только по праву рождения. И вторая, роковая — что варварам пустыни будут понятны и желанны методы демократии и панибратства.

Это так не работает. Войны в белых перчатках ведутся в столице, и там никогда не узнаешь, кто готов ударить в спину. И мне давно следовало стать одним из них. Одним из этих разбойников, по сути, отщепенцев и преступников, понимающих язык силы и оружия.

Вижу, что Зарифа ждала именно этого: срыва или долгих разговоров. Что ж, я принял решение забыть о женевской конвенции. Позволяю кнуту упасть наконечником в пыль у ее ног.

— Я повторю, — гробовая тишина вокруг наполнена ожиданием и любопытством. Все эти люди проверяют меня на прочность. — Кто заставил тебя это сделать и почему?

— Ничего не скажу, шайтан, — панический ужас от понимания скорой гибели женщина прячет за напускной бравадой.

— Ты пыталась убить своего шейха. Ты знаешь, что за это полагается?

Но тут решает подать голос один из уже приговоренных мужчин.

— Твой шатер, дары и твоя постель, Кемаль Аль Мактум? Задушевная беседа с шейхом Асиром? Или жалкая рабыня слишком искусна в постыдных ласках, чтобы ты сделал для нее исключение?

По толпе проходит ропот. Но я к этому готов.

— Ты посмел равнять себя, жалкий шакал, с принцессой эмирата?

Я вижу, как на лицах поселенцев мелькает самая разная гамма эмоций. Но допустить перекос сил я не намерен.

— Моя гостья не побоялась бросить вызов мне, глядя в глаза. Не ударила в спину, не подсыпала яд в питье. У нее отваги в сотни раз больше, чем у каждого из вас. Никто не вызвал меня на поединок. Вы плели свои сети под покровом ночи, как презренные псы. Что же. Теперь ночь станет вашей спутницей до скончания вечности.

Толпа замирает. Я чувствую кожей их смятение. Но понимаю, что мои слова достигли цели.

Какими бы варварами не были бедуины, какие бы бесчинства не творили, у них существовал свой кодекс чести. И в этом своде правил нападение исподтишка приравнивалось к самому большому преступлению. Сейчас произошёл явный перекос в мою пользу. В случае с Газаль появление отца, которого чтили безмерно, спасло ее жизнь.

— Кроме того, ты посмел роптать на своего шейха, что дал тебе кров, еду и жизнь, которой вы не знали в своем вымирающем племени. — Отхожу от Зарифы, заметив, как ее начинает колотить дрожь. — Твоя смерть будет быстрой, если ты скажешь, кто надоумил тебя участвовать в позорном сговоре.

— Ты никогда не узнаешь его имени! — приговоренный туарег вспотел вовсе не от зноя, а от страха. Но справедливо рассудил, что терять ему нечего, смерть уже дышит в затылок. — Живи с этим, Кемаль Аль Мактум, и бойся каждого шороха!

— Ты сделал свой выбор, — я замахиваюсь кнутом и бью его по лицу, оставив кровавый след на коже. — Смерть!