Зачарованный апрель

— О? — произнесла миссис Арбитнот.

— Да. Леди Каролина неплохо говорит по-итальянски. Она уже все объяснила прислуге. Что до меня, я все равно не смогла бы спуститься в кухню. Даже если бы и хотела, кухарка вряд ли меня поймет.

— Но… — начала миссис Арбитнот.

— Но это же чудесно, — вмешалась миссис Уилкинс, страшно обрадованная. — Надо же, нам ничего не придется делать. Мы с Розой в последние годы были такими добрыми, такими заботливыми, что теперь нам просто необходим отдых.

Миссис Фишер посмотрела на нее, стоявшую у стола, с апельсином в каждой руке, и заторопилась к выходу.

«Эту женщину просто необходимо как можно скорее поставить на место», — думала она, уходя.

Глава 8

Миссис Арбитнот встала из-за стола недовольной.

Когда подруги спустились в сад, миссис Уилкинс сказала:

— Если она займется домашним хозяйством, у нас останется больше свободного времени. Разве вы этого не понимаете? Нам нужно радоваться, что хоть кто-то взялся за это. К тому же она знает итальянский, а мы с вами нет.

— Я понимаю, но не люблю, когда чужие люди делают все за меня.

— А я очень люблю.

— Но ведь это мы нашли Сан-Сальвадор! — воскликнула миссис Арбитнот, не в силах сдержать свое возмущение. — Просто глупо позволять ей здесь хозяйничать!

— Действительно, глупо было бы, — ответила миссис Уилкинс, — против этого возражать. Не понимаю, зачем нужно жертвовать свободой ради возможности всеми командовать.

Лотти не выносила ответственности. Этому виной был, сам того не зная, ее муж. Он был очень пунктуальным человеком и старался, чтобы все шло по раз и навсегда заведенному порядку. Для него это не составляло никакого труда, скорее вселяло уверенность в завтрашнем дне, но бедная Лотти, которая была страшно рассеянной, никак не могла запомнить всех его требований. Между тем она вела дом и, следовательно, отвечала за все хозяйственные мелочи. Стоило потеряться какому-нибудь пустяку, стоило хоть на минуту задержаться с обедом, как на нее обрушивался град упреков. Она просто мечтала о том, чтобы хоть кто-нибудь снял с нее бремя постоянной ответственности за все происходящее кругом, но до сих пор этого не случалось, и миссис Уилкинс покорилась неизбежному. Она покорно выслушивала нотации Меллерша и разучилась отвечать на них, чтобы не сделать еще хуже. От этого ее лицо приобрело виноватое выражение, которое не покидало ее до тех пор, пока, наконец, она не уехала далеко-далеко от своего мужа. По-видимому, только расстояние между Англией и Италией оказалось достаточным для того, чтобы снять с молодой женщины этот груз. Она радовалась свободе и вовсе не собиралась снова взваливать на себя хлопоты по ведению домашнего хозяйства, особенно если была веская причина этого избежать. Она не понимала, почему подруге вздумалось возражать против того, что могло только доставить ей удовольствие.

Миссис Арбитнот не ответила на последнее замечание. Причин этому было две: во-первых, ее обидело непонимание и холодность Лотти, а во-вторых, она залюбовалась садом.

Ступени, по которым они шли, с обеих сторон обрамляли цветущие ветки. Она узнала запах, который поразил ее прошлой ночью. Это и была глициния, о которой говорилось в рекламе. Все было точь-в-точь как обещано: и запах цветов, и солнце, и возможность в течение целого месяца спокойно отдыхать. Они осмотрелись вокруг. Оказалось, что благоухание идет от очаровательной аркады, которую вьющиеся растения покрывали сплошным ковром. Там, где она кончалась, расстилалась лужайка, засаженная кустами алой герани и усыпанная ярко-рыжими настурциями вперемешку с красными и розовыми цветками львиного зева. Если посмотреть еще дальше, то можно было разглядеть террасы, уступами спускавшиеся с холма. Каждая представляла собой небольшой фруктовый сад, где среди олив стояли шпалеры винограда, росли фиговые деревья, персики и вишни. Вишни как раз были в цвету, и нежные бело-розовые бутоны сияли среди трепещущих от ветра листьев олив. На виноградных лозах только что начали появляться завязи. Под деревьями росли голубые и фиолетовые ирисы, лаванда и колючие серые кактусы, молодая трава пестрела одуванчиками и маргаритками. Внизу виднелось море. Все вокруг радовало яркими красками. Цветы, которые в Лондоне можно было увидеть только на клумбах, редкие и дорогие цветы соседствовали с простыми одуванчиками и лиловыми соцветиями дикого лука, и от этого казались еще прекраснее.

Подруги молча стояли и смотрели на эти восхитительные джунгли. Недовольство миссис Арбитнот постепенно прошло. Среди такой красоты просто невозможно было чувствовать себя плохо. Она решила, что нужно позволить миссис Фишер делать что хочет, это совершенно не важно. Если бы только Фредерик был рядом с ней, как в те дни, когда они любили и понимали друг друга, то большего нечего было бы желать. Она вздохнула.

— Не надо, — сказала миссис Уилкинс. — В раю никто никогда не вздыхает.

— Я думала о том, что наши любимые могли бы быть здесь, с нами.

— В раю никто ни о чем не жалеет. Мы же в раю, правда, Роза? Посмотрите, как здесь смешались одуванчики и ирисы, простое и прекрасное, мы и миссис Фишер — и все счастливы, все живут в свое удовольствие.

— Миссис Фишер не выглядит особенно счастливой, — заметила Роза. — По крайней мере, я этого не заметила.

— Скоро все изменится, вот увидите.

— Не думаю, что в таком возрасте люди еще способны меняться.

— Я уверена, что никто, как бы стар и черств он ни был, не устоит перед совершенной красотой. Еще несколько дней, а то и часов, и миссис Фишер станет совершенно другим человеком. Мы попали на небеса, и как только она это поймет, все и начнется. Вот увидите.

Я даже думаю… Я совсем не удивлюсь, если со временем мы ее полюбим.

Мысль о том, что миссис Фишер, такая чопорная и надутая, может стать совершенно другим человеком, заставила миссис Арбитнот искренне расхохотаться. Она простила Лотти ее странную манеру говорить о небесах. В этот день и в этом месте можно было простить абсолютно все. Она расслабилась. В самом деле, если пожилой леди угодно было разыгрывать роль хозяйки, то почему бы не доставить ей это невинное удовольствие. Она ведь не может целыми днями бегать по окрестностям и любоваться видами, как они. Пускай сидит дома и командует прислугой, для нее это самое подходящее занятие. Настроение у миссис Арбитнот было совершенно радужным, поэтому она забыла обо всем и снова расхохоталась, на этот раз без причины. Просто вокруг было очень красиво, воздух был чистым и впереди — еще много радостных дней.

Леди Каролина услышала смех и порадовалась, что он звучит с дорожки в саду, а не рядом с ней. Она не любила шуток, а по утрам так просто ненавидела. Смех раздавался все громче, по мере того, как подруги приближались к ее уголку. Оставалось только надеяться, что эти двое направляются на прогулку, а не возвращаются домой. Что же их так развеселило?

Она посмотрела в сторону дорожки. Словно почувствовав на себе пристальный взгляд, подруги подняли головы и замахали руками. Проклиная в душе добродушие этих женщин, она старалась исчезнуть из поля зрения, не упав при этом прямо на лилии и создав впечатление, что ничего не видела. Наконец подругам надоело махать и кричать. Они повернулись и исчезли за поворотом.

Леди Каролина впервые со времени приезда усомнилась, что приняла правильное решение. В тишине и убожестве хэмпстедского клуба эти две женщины казались куда более безобидными, чем при ближайшем рассмотрении. Раньше она думала, что две мышки запрутся в каком-нибудь дальнем уголке и будут заниматься рукоделием или читать, но ни в коем случае не бегать туда-сюда и не смеяться над самым ее ухом с утра пораньше: «Будет просто невыносимо, если замок превратится в детскую площадку. Они кричат и машут руками, как будто совершенно забыли, как должны вести себя воспитанные дамы. Вдобавок они мешают другим. Я уверена, что, если бы старая леди слышала этих двоих, она сказала бы то же самое».

Следует признать, что до этого момента леди Каролина нечасто разделяла мнение миссис Фишер. Ее попытки не заметить свою спутницу, хотя было совершенно очевидно, что они едут в одном направлении, обидели ее, а беспардонное нахальство, с которым пожилая дама захватила себе лучшие комнаты в замке, просто рассердило. Крошка (так ее называли за глаза) сочувствовала людям в возрасте и тем, у кого слабое здоровье, но это не лезло ни в какие ворота. Впрочем, она не долго задумывалась над поведением своей соседки по замку, поскольку голова у нее была слишком занята другими мыслями, но если бы сосредоточилась на этом, то наверняка решила бы, что этой женщине тоже стоит вести себя скромнее.

Не заметить, что к ним отнеслись, мягко говоря, невежливо, было невозможно. Молодые женщины обратили внимание на то, как быстро леди Каролина ретировалась при их появлении и насколько подчеркнуто она не ответила на приветствие, и немного обиделись.

— Если бы мы не были в раю, — задумчиво произнесла миссис Уилкинс, — то я бы сказала, что нами пренебрегают. Но, возможно, я ошиблась.

— Может быть, она несчастлива.

— Если так, то здесь это быстро пройдет.

— Надо постараться ей помочь, — сказала миссис Арбитнот.

— Нет, это невозможно и ненужно.

Миссис Арбитнот решила, что, пожалуй, это правильно, и не надо ни во что вмешиваться. Только не сегодня, не в это прекрасное утро.

«Бедная миссис Уилкинс, наш викарий назвал бы ее слова легкомысленными, а то и кощунственными. Он ведь уже старик. Наш старый, старый викарий».

Раньше миссис Арбитнот ни за что не пришло бы в голову пожалеть священника. Он был мужественным человеком, и долгое время она считала его своим наставником. Однажды, когда после смерти ребенка для нее наступили черные дни и она не знала, где искать утешения, он направил ее на правильный путь. Старик внушил ей, что долг христианина — помогать своим ближним, вместо того чтобы погружаться в свое горе и отрешаться от мирских дел. Миссис Арбитнот поняла, что Господь послал ей испытание, и примирилась со своей долей, а потом нашла новый смысл жизни в заботе о других. Во всем этом викарий неизменно руководил ею и помогал в каждом сложном случае. Она всегда смотрела на него снизу вверх, а здесь неожиданно увидела со стороны: старика в залатанной рясе, полностью погруженного в церковные дела и практически забывшего о себе. Ей стало жаль его. В некоторых вопросах он был, пожалуй, слишком придирчив. По крайней мере, невинное заявление миссис Уилкинс, что они сейчас обитают в раю, очень шокировало бы его. Наверняка, если бы он услышал ее сейчас, назначил бы ей епитимью во искупление грехов. Между тем миссис Арбитнот не могла найти ничего предосудительного в том, чтобы назвать замок Сан-Сальвадор раем. По тому ощущению свободы и счастья, которые они обе обрели здесь, он вполне заслуживал этого определения.

Они сошли с тропинки и стали осторожно спускаться вдоль террас, заросших оливами, вниз, к морю. На берегу росла огромная сосна, и подруги расположились под ней. В нескольких ярдах на берегу моря лежала рыбацкая лодка. Ветер тревожил морскую гладь так соблазнительно, что миссис Уилкинс, которой в это утро никак не сиделось на месте, встала, сняла чулки и туфли и вошла в воду. Подруга последовала ее примеру, и счастье стало полным для них обеих. Им больше не хотелось разговаривать. Миссис Уилкинс забыла о небесах. Обе они забыли о своих мужьях и полностью погрузились в созерцание моря. Они бродили взад-вперед по кромке воды, пристально вглядываясь в волны и любуясь отблесками солнца в синей воде. Над головой кричали чайки.

В это время леди Каролина обдумывала свое положение. Сад, который она облюбовала для себя, был очень красив, но здесь ее в любой момент могли потревожить. Стеклянные двери в холле и столовой вели прямо туда, значит, покоя не будет. «Может быть, попросить остальных не ходить сюда? У миссис Фишер есть балкон, просто утопающий в цветах, и сторожевая башня. Вдобавок она заняла единственную по-настоящему уютную комнату в доме. Почему бы этим оригиналкам тоже не выбрать место для прогулок так, чтобы мы виделись как можно реже?» Вокруг замка было три маленьких садика, да, собственно, все окрестности и были большим садом, с дорожками и скамейками. А здесь устроится она. В этом садике было все, что нужно: цветущий тамариск, фрезии и лилии, и прекрасный вид на море. На севере виднелся залив и деревушка, раскинувшаяся на холмах среди апельсиновых деревьев, на востоке — пляж и горы, и на западе — Сан-Сальвадор, а за ним — только синяя вода. «Решено, — подумала леди Каролина. — Я скажу им, что этот садик — мой и прошу сюда не заходить. Будет только лучше, если у каждой появится свое место для отдыха, где можно побыть в одиночестве. Иначе придется постоянно общаться друг с другом, а от этого и в Лондоне деваться некуда». Она хотела провести эти четыре недели вдали от друзей и родственников и вовсе не желала целыми днями общаться с посторонними людьми!

Леди Каролина закурила. Жизнь начала казаться прекрасной. Те двое ушли гулять, миссис Фишер не показывалась. Наконец-то ее оставили в покое! Но стоило только издать вздох облегчения, как у нее за спиной послышались шаги.

«Неужели это миссис Фишер? У нее же есть балкон, который она так хотела заполучить. Вот пусть и сидит там. Будет просто ужасно, если она не удовольствуется своим балконом и гостиной и заявит права на этот садик».

Оказалось, что пришла кухарка.

«Одна из этих оригиналок могла бы заказать ланч. Неужели это придется делать мне?» — спросила себя Крошка, поднимая голову и впиваясь в женщину мрачным взглядом.

Кухарка просто извелась в ожидании распоряжений. Приближалось время ланча, а что готовить — неизвестно. Она отправилась к миссис Фишер, но та отослала ее. Двух остальных леди просто не было в замке. В поисках человека, который сможет отдать хоть какие-нибудь приказания, она добрела до Франчески, и та посоветовала пойти к леди Каролине. Ей еще не случалось бывать в такой странной ситуации.

Замковая кухарка была родственницей и протеже Доменико. Раньше она помогала брату в ресторане и умела готовить простые, сытные блюда, которые так любили жители Костанего и Меццаго. Мистер Бриггс всегда оставлял меню на усмотрение прислуги, а если приезжали гости, то было сразу ясно, кто главный. Меньше всего кухарке хотелось беспокоить прекрасную синьору, но делать было нечего.

К леди Каролине женщина относилась с восхищением и обожанием, так же как сам Доменико, и мальчик Джузеппе, приходившийся Доменико племянником, и девочка Анжела, его племянница, помощница Франчески, и сама Франческа. Две дамы, приехавшие позже, тоже были хороши, но рядом с очаровательной юной леди их красота тускнела.

Леди Каролина очень старалась сделать суровое и непроницаемое лицо, но, как обычно, вместо этого ее лицо являло собой образец очарования и приветливости. Констанца тут же громко призвала в свидетели всех святых, что «новая хозяйка точь-в-точь Матерь Божия». Нежный голосок поинтересовался, что ей нужно. Кухарка несколько секунд простояла, склонив голову набок в ожидании, что эта чудная музыка зазвучит снова, потом подождала еще, на всякий случай, и только потом сказала, что ей нужны распоряжения насчет обеда. Она ходила к матери синьорины, но та ничего не говорит.

— Это не моя мать, — сердито ответила леди Каролина, однако голос опять подвел ее. В нем прозвучала сдержанная печаль.

Констанца тут же рассыпалась в извинениях и выражениях сочувствия: ее мать тоже умерла…

— Моя мать жива. Она осталась в Лондоне.

— Слава богу, что молодая синьорина еще не знает, каково это — потерять родного человека. Несчастья так и караулят всех нас. Конечно, синьорина уже замужем…

— Нет, — был резкий ответ.

Леди Каролине была отвратительна сама идея замужества. Все — родственники, друзья, родители, поклонники — склоняли ее к этому. Может быть, и стоило бы попробовать, если б их навязчивость не отбила у нее даже малейшее желание сделать это. Особенно докучали поклонники. Однажды Крошка даже сказала в сердцах: «Если бы я их слушала, то заполучила бы не одного, а дюжину мужей сразу».

Ее мягкое, печальное «Нет» переполнило Констанцу сочувствием.

— Бедняжка, — сказала она, пытаясь дружески потрепать хозяйку по плечу, — не отчаивайтесь, у вас еще есть время.

— Приготовьте на ланч… — начала леди Каролина ледяным голосом. Фамильярность кухарки ее сильно задела. «Неужели нет места, где меня не будут преследовать дружелюбные особы?»

Констанца не дала ей договорить. Она немедленно сделалась очень деловитой и осыпала хозяйку соблазнительными и очень дорогими предложениями. С ее точки зрения, в ланч должно было входить множество яиц, и кур, реки сливок и острова свежего масла. Леди Каролина не знала, насколько все это дорого, и начало ей понравилось. Именно поэтому Констанца предпочитала работать у англичан. Эти леди и джентльмены знали, что заказывать, и никогда не скупились. Впрочем, следующее замечание заставило ее упасть с небес на землю.

— Я думаю, что мы обойдемся без цыплят. И сливок тоже не надо.

Лицо Констанцы омрачилось. Корова была у ее двоюродного брата, и они надеялись немного заработать на новых хозяевах замка. Вдобавок у того ее брата, который держал ресторан, были и цыплята на продажу.

— Землянику я тоже не буду заказывать, пока не посоветуюсь с другими дамами, — добавила леди Каролина. Она сообразила, что в это время года свежие фрукты дороги, а у хэмпстедских дам вряд ли найдутся лишние деньги. Иначе зачем бы им жить в Хэмпстеде, верно?

— Видите ли, хозяйка здесь не я.

— Значит, это пожилая дама?

— Нет.

— Тогда одна из тех двух леди?

— Нет.

Тут Констанца поняла, что очаровательная синьорина шутит, и сказала ей об этом в свойственной итальянкам добродушно-фамильярной манере.

— Я никогда не шучу. Идите и займитесь делом, иначе вы не успеете приготовить ланч.

Резкие слова, к сожалению, прозвучали так нежно, что больше походили на комплимент. Констанца забыла свое разочарование и ушла сияющая.

«Так дело не пойдет, — подумала леди Каролина после ее ухода. — Я приехала сюда не для того, чтобы заниматься домашним хозяйством, и не буду».

Она снова позвала Констанцу, та примчалась, сияя. Ей казалось просто восхитительным, что этот нежный голосок произносит ее имя.

— Я заказала завтрак, — произнесла синьорина очень раздраженным голосом. — Я заказала ланч, но больше ко мне за этим не обращайтесь. Теперь спрашивайте указаний у других леди.

Дома никто никогда не требовал, чтобы она отдавала распоряжения. Это было просто абсурдно. «Если миссис Фишер не хочет заниматься едой, то пусть это делают те две оригиналки. Кстати, старая леди просто предназначена для ведения домашнего хозяйства. Она и одевается соответственно. Непонятно, почему бы ей, как самой опытной, не взять это дело в свои руки?»

Ультиматум был произнесен, но Констанца так и осталась стоять, глядя восхищенными глазами на прекрасную леди. Особенно ей понравился жест, похожий на благословение, которым леди Каролина сопроводила свою речь. Сама же миледи была просто в бешенстве оттого, что ее никак не могли оставить в покое.

— Да уйдешь ты, наконец? — воскликнула она по-английски.

Назойливое внимание Констанцы напомнило ей муху, которая залетела в спальню рано утром. Муха точно так же не давала ей ни минуты покоя. Насекомому взбрело в голову непременно усесться на лицо спящей. В результате она проснулась и попыталась поймать нахалку, но та легко ускользала от протянутой руки и своим жужжанием не давала заснуть. Несколько раз она ударила себя по щеке, и даже поранилась, но муха грациозно избегала смерти. Леди Каролина привстала с постели, стараясь ее подкараулить. Насекомое уже казалось ей врагом, который пытается свести ее с ума. В конце концов пришлось одеться и встать. В то утро она первым делом велела Франческе натянуть сетку над кроватью, чтобы больше такое не повторялось.

Леди Каролина подумала:

«Люди так же назойливы, как и насекомые. Вот если бы от них тоже можно было спастись сеткой! В крайнем случае, я согласна на липкую бумагу».

Она всегда старалась окружить себя паутиной слов и жестов, которые не позволили бы никому слишком докучать ей, но люди ухитрялись проникнуть сквозь эту паутину. Именно поэтому леди Каролина отправилась в замок Сан-Сальвадор в начале апреля. В отличие от мухи, которая в конце концов улетела, люди никогда не оставляли ее в покое. Оставалось только попытаться убежать от них самой. Но даже и в этом замке невозможно было остаться в одиночестве. В Лондоне представлялось, что уединеннее места не найти, но оказалось, что это вовсе не так. За двадцать четыре часа, прошедшие со времени приезда, леди Каролина и двадцати минут не была одна.

Стоило Констанце уйти на кухню, как появился Доменико. Он собирался полить и подстричь кусты, как положено, но старался при этом быть как можно ближе к леди Каролине. Она заметила эти маневры, но садовник был все же мужчиной, поэтому его внимание было встречено доброжелательной улыбкой. Обласканный этим знаком доверия, Доменико забыл про свою жену, работу и детей, он готов был целовать ноги прекрасной синьорины. Конечно, этого он сделать не мог, но зато мог разговаривать с юной леди. Ей пришлось выслушать длиннейший и живописнейший рассказ, сопровождаемый бурными жестами, садовник даже поставил на землю лейку. Таким образом, поливка надолго прекратилась. Леди Каролина терпела, сколько могла. Прервать Доменико и приказать ему заняться делом было невозможно, поэтому она поднялась со стены и отправилась на поиски более спокойного места. В той части сада, которая выходила к морю, стояли удобные кресла. Развернув одно из них, можно было, во-первых, оказаться спиной к садовнику, во-вторых — вволю любоваться видом на Геную. Но стоило миледи взяться за спинку кресла, как пристально наблюдавший за ней Доменико подбежал и спросил, куда синьорина хочет сесть. Леди Каролине мучительно хотелось избавиться от забот окружающих и необходимости благодарить их. Она нагрубила Доменико, но он подумал, что солнце напекло синьорине голову и поэтому она плохо себя чувствует. В ответ он удвоил свои заботы. Немедленно появился зонтик и скамеечка для ног, которую он сам подсунул ей под ноги, чтобы молодая леди была устроена наилучшим образом. После этого было уже неудобно встать и уйти в дом, чтобы избавиться от назойливой опеки. Это было бы несправедливо. Доменико вел себя как настоящий джентльмен, был таким милым, заботливым и очаровательным, а его манеры не оставляли желать лучшего. Кроме того, в этом доме все держалось на нем. Леди Каролина уже в день приезда поняла, кто здесь главный, и не могла заставить себя отнестись к нему неуважительно. Ей оставалось только закрыть глаза и притвориться спящей в надежде, что он увидит это и наконец уйдет. Леди Каролина чувствовала, что если бы ее оставили в покое хотя бы на пять минут, она могла бы решить, что делать дальше и как устроить свою жизнь, чтобы по возможности избежать встреч с другими обитательницами Сан-Сальвадор.

Романтическая душа Доменико не могла остаться равнодушной к красоте и, видя, что синьорина закрыла глаза, он остался полюбоваться ею. Он стоял очень тихо, и леди Каролина решила, что вокруг никого нет. Она открыла глаза и обнаружила свою ошибку.

— У меня болит голова, — сказала она.

— Это из-за солнца. Вы сидели без шляпы.

— Я хочу подремать.

— Да, синьорина, — произнес Доменико и на цыпочках ушел из сада.

Услышав тихий звон захлопнувшейся стеклянной двери, леди Каролина открыла глаза и облегченно вздохнула. Доменико не только ушел, но и озаботился тем, чтобы никто ее не побеспокоил. Теперь она могла быть уверена, что сюда никто не войдет до ланча. Как ни странно, ей хотелось поразмыслить о жизни.

До сих пор такое занятие ее не привлекало. Другими вещами в течение жизни приходилось заниматься так или иначе, а вот думать — нет. На самом деле, светская жизнь просто не оставляла на это времени, и теперь, когда она собралась просто пролежать на солнышке все эти четыре недели, благо здесь не было ни друзей, ни родственников, это время появилось. Пожалуй, впервые за все двадцать восемь лет жизни ей совершенно нечем было заняться. Не прошло и суток, как ее охватило странное желание посидеть и подумать о том, что делать дальше.

Прошлой ночью она оставила миссис Фишер наедине с тарелочкой орехов и бокалом вина и вышла в сад. Звезды были великолепны. Леди Каролина присела на стену, ноги ее утонули в лилиях. Когда она посмотрела на звездное небо, то ей вдруг показалось, что жизнь — это пустая суета. Очень странное ощущение. Молодая леди знала, что ночь и звездное небо могут вызвать у человека странные мысли, но никогда не испытывала этого на себе самой. Может быть, что-то неладно со здоровьем? «Жизнь всегда была суетливой, — подумала она, — но мне кажется, в этом был какой-то смысл. Вокруг было столько всего, что можно просто оглохнуть. И, оказывается, это пустая трата времени? Как такое может быть?»

Этот вопрос впервые пришел ей в голову и заставил вдруг почувствовать себя очень одинокой. Это никуда не годилось. Леди Каролина хотела, чтобы ее оставили в покое, но ни в коем случае не хотела быть одна. Для чего люди устраивают бесконечные вечеринки, если не для того, чтобы избавиться от этого неприятного чувства. А ведь на одном или двух из последних приемов ей это так и не удалось. Неужели одиночество зависит не от обстоятельств, а от собственного состояния?

«Должно быть, я заболела, — подумала молодая леди, — надо лечь в постель».

Она легла спать, но наутро это чувство не прошло. Не помогло ни сражение с назойливой мухой, ни завтрак, ни прогулка. При ярком солнечном свете в саду она испытывала то же, что и ночью. Но если подозрение верно, и двадцать восемь лет прошли впустую, об этом следовало серьезно задуматься. Когда пройдет еще двадцать восемь, она будет такой же, как миссис Фишер. А потом… об этом лучше не думать вообще.

«Вот бы посоветоваться с папой или с мамой! Но это безнадежно. У них уже начинается старческий маразм. А друзья? То же самое».

Когда друзья леди Каролины узнали, что она намерена на месяц замуровать себя в средневековом замке, не взяв с собой даже горничную, они решили, что у бедной Крошки просто не в порядке нервы.

Ее мать тоже не одобряла поездки. Если бы она увидела, что ее обожаемая Крошка, предмет гордости и источник стольких надежд, сидит на берегу моря и размышляет, она была бы в ужасе. Ее без того давно беспокоило состояние дочери. То, что она поехала отдыхать одна, было достаточно плохо, а то, что начала думать, — еще хуже. Мать леди Каролины считала, что мысли не доводят до добра. Если красивая женщина задумывается, то результатом могут быть только сомнения, страхи и несчастья разного рода. Старшая леди Дестер вообще питала подозрение ко всему умному и ученому, хотя с удовольствием принимала у себя известных писателей. Ей казалось, что эти люди — не такие, как все. Она даже допускала некоторую необходимость образования, но только не для женщин. Свою дочь она воспитала изящной и утонченной и тщательно оберегала от обстоятельств, которые могли развить склонность к размышлениям. Однако совершенно неожиданно ее старания в один миг рассыпались в прах. Леди Каролина сидела в прекрасном, цветущем саду и думала. В ее голове бродили странные мысли о тщете всего сущего, мысли, которые редко приходят в голову людям моложе сорока.

Глава 9

Гостиная, которую выбрала для себя миссис Фишер, обладала собственным характером и очарованием. Пожилая леди с удовольствием отмечала это. Стены комнаты были желтыми, мебель — цвета янтаря, и даже переплеты книг в шкафу были подобраны в тон убранству. Из окна открывался чудесный вид на Геную, стеклянная дверь служила выходом на балкон, откуда можно было попасть в башенку, где стоял письменный стол и кресло — это помещение вполне годилось для кабинета. С одной стороны балкона открывался вид на пляж и залив, с другой — на высокий холм с маленьким необитаемым замком на вершине. На закате этот замок отсвечивал золотом даже после того, как холмы погружались во мрак.

Миссис Фишер рассудила, что на балконе можно отлично устроиться. Она могла гулять там или просто сидеть на мраморной скамье и любоваться окрестностями. Беда была только в том, что на балкон, кроме двери ее гостиной, выходила еще и дверь круглой комнаты, которую леди Каролина отвергла из-за того, что она была темновата. К сожалению, эта дверь нарушала совершенство места и мешала миссис Фишер чувствовать себя абсолютно свободно. Гостиная могла приглянуться хэмпстедским дамам, хуже того будет, если они, не ограни-чась ею, посягнут еще и на балкон. Это полностью разрушало его очарование.

«Даже если эти женщины не станут выходить из гостиной, — думала миссис Фишер, — они смогут наблюдать за мной. Тогда покою придет конец. Мне, в конечном счете, не нужно ничего, кроме уединения. Можно было бы иногда выходить, но только по собственному желанию. Мне вряд ли захочется общаться с этими тремя женщинами. Почему бы им просто не оставить меня в покое? Я хотела бы только сидеть и думать о прошлом».