Помоги проекту - поделись книгой:
Однако он снова недооценил Крошку. Если она и могла выйти из себя, то только потому, что приехавший мужчина в первое же утро обнаружил ее укромный уголок. Однако она уже поняла, что может не бояться настойчивых ухаживаний с его стороны, и поэтому не стала сердиться. Вообще в этот день леди Каролина была в исключительно хорошем настроении. Увидев спутницу Меллерша, она сняла ноги с парапета, чтобы миссис Фишер могла сесть, и с ангельским терпением выслушала ее замечания.
После того как старая леди сказала, что не намерена смотреть, как ее деньги вылетают в трубу из-за беспечного и расточительного ведения хозяйства, и сделала паузу, чтобы перевести дыхание, леди Каролина вынула у себя из-под головы подушку и протянула ее старой леди со словами:
— Возьмите и присядьте на нее. Вам будет намного удобнее.
Мистер Уилкинс встал, чтобы взять у нее подушку.
— О, благодарю вас, — произнесла миссис Фишер, немного сбитая с толку.
Теперь было очень трудно снова начать разговор. Меллерш вежливо помог ей усесться удобнее, и ей пришлось опять поблагодарить его, из-за чего она совершенно потеряла нить разговора. Вдобавок леди Каролина не пыталась сказать ни слова в свою защиту и слушала с серьезным и внимательным выражением на кротком, милом личике.
Мистер Уилкинс наконец-то понял, что не так уж легко отругать одну из Дестеров, особенно если она только молчит в ответ. Видимо, миссис Фишер тоже начала это понимать, поскольку вся ее суровость исчезла, и она примирительно пробормотала:
— Нужно было сразу сказать мне, что вы не занимаетесь хозяйством.
— Я не думала, что вы на меня рассчитываете, — ответил нежный голосок.
— Теперь мне хотелось бы знать, чем вы собираетесь заниматься все оставшееся время.
— Ничем, — с улыбкой ответила Крошка.
— Ничем? Вы имеете в виду…
— Да, я имею в виду, что не собираюсь ничего делать.
— Если позволите, леди, — вмешался мистер Уилкинс. — Я хотел бы внести предложение.
Обе женщины посмотрели на него, вспомнили, каким он был этим утром, и решили быть снисходительнее к непрошеному вмешательству.
— Я советую вам не тратить великолепные каникулы на скучные хозяйственные дела.
— Именно этого, — сказала миссис Фишер, — я всеми силами стараюсь избежать.
— Очень разумно с вашей стороны. Так почему бы не выдавать вашей превосходной кухарке определенную сумму
— А как насчет прошлой недели? — спросила миссис Фишер. — Этот ужасный счет за прошлую неделю, что делать с ним?
— Я заплачу, — спокойно произнесла Крошка.
Ей совсем не хотелось, чтобы миссис Уилкинс потратила больше, чем было необходимо. Старая леди могла себе позволить многое, в этом она была совершенно уверена, но Уилкинсы по всем признакам были небогаты, и леди Каролина не хотела, чтобы они остались совсем без денег. С некоторых пор молодая женщина начала думать о других. Возможно, к такому курьезному результату привело временное одиночество и то, что ее наконец-то оставили в покое, как ей того и хотелось.
Раньше люди докучали Крошке настолько, что она могла только мечтать о том, чтобы все ушли и предоставили ей возможность побыть в одиночестве. Их желания были настолько часто связаны с ее персоной, а мужская часть общества так часто уверяла ее, что только она способна исполнить их заветнейшие мечты, что леди Каролина давно уже решила не интересоваться этими вещами вовсе. В расслабляющей атмосфере замка, где у всех нашлись свои дела и никто никого не беспокоил, она расслабилась и стала добрее.
Щедрый жест, в общем, ничего не стоил Крошке, которая могла позволить себе жить в самых дорогих отелях мира, поэтому она сделала его не задумываясь. Она была бы счастлива, если бы все проблемы можно было решить таким образом.
Этот ответ выбил почву из-под ног миссис Фишер. Воцарилось молчание. Она настроилась на долгие споры, вооружилась самыми ядовитыми аргументами в пользу бережливости и рационального ведения хозяйства, но была вполне готова к тому, что в результате придется заплатить свою долю, с тем, однако, условием, чтобы в дальнейшем подобных счетов не поступало. Она совершенно не рассчитывала, что леди Каролина будет так безрассудно щедра. Ей самой ни за что не пришло бы в голову таким образом исправлять свои ошибки, так же, как раньше она даже не подумала о том, что знатная леди не может и не должна заниматься расчетами с кухаркой.
— Конечно, если вы собираетесь бросать деньги на ветер, то я не буду возражать, — с облегченным вздохом сказала наконец старая леди.
Мистер Уилкинс снова погрузился в мысли о преимуществах людей с голубой кровью. К примеру, такая расточительность, такая способность не беспокоиться о деньгах была, по его мнению, не только восхитительна сама по себе, но и на редкость полезна для тех, кто вынужден работать. Это нужно было всемерно поощрять. Он ожидал, что миссис Фишер откажется от предложения, поскольку она не была бедна. Но старая леди согласилась, правда не испытывая особой благодарности. Он сам считал, что подарок есть подарок и, если леди Каролина решила заплатить за все обеды и ужины, съеденные в этом замке за неделю, то ее можно было только поблагодарить за эту любезность. Так он и сделал. Он поблагодарил ее от себя и от имени жены и заметил шутливым тоном, что в таком случае его жена была всю первую неделю гостьей леди Каролины. Затем, обращаясь к миссис Фишер, добавил, что им стоило бы написать хозяйке благодарственное письмо. Та кивнула с необычно серьезным лицом. Старая леди совершенно не понимала шуток.
Крошка улыбнулась и достала свой портсигар. Миссис Фишер на этот раз не стала возражать. Во-первых, они сидели в саду, где дым мог распространяться свободно и не портил окружающим воздух, а во-вторых, она невольно смягчилась, поняв все выгоды удачного предложения.
Благодаря мистеру Уилкинсу ей удалось избежать лишних расходов, то есть двойного беспокойства. Старая леди любила излишества ничуть не больше, чем траты, и сочетание этих двух качеств приводило ее в сильнейшее расстройство. Вдобавок можно было не заниматься домашним хозяйством.
Одно время она думала, что если беспечность леди Каролины и то, что остальные две дамы не говорят по-итальянски, в результате принудят ее следить за прислугой, то придется все-таки написать Кейт Ламли. Они вместе учили итальянский, и если Кейт объяснить, что она должна взять на себя заботу о хозяйстве, то она так и сделает. Эта женщина всегда была услужливой, что, впрочем, естественно для человека, который вынужден ждать приглашения от лиц, принятых в хорошем обществе, и сам по себе не имеет никакого веса.
Мисс Ламли была приятной женщиной, но такой бесцветной, такой неинтересной, что всю свою жизнь вынуждена была играть вторую скрипку. Она обязательно приехала бы, поскольку откликалась на любое приглашение, и занялась бы всем, о чем ее попросят, но миссис Фишер не была уверена, что ей этого действительно хочется. Угрожающие перемены в ее настроении требовали уединения. Как могла она сидеть с Кейт за чаем, когда в последнее время даже пять минут, проведенные на одном месте, были для нее пыткой? Подруга не поняла бы ее. Она никогда не отличалась особенным умом, и миссис Фишер вынуждена была это признать.
В любом случае общество незнакомых людей выглядело куда предпочтительнее.
Однако, к счастью, мистер Уилкинс сумел все устроить. Чем дальше, тем больше миссис Фишер нравился этот человек. Он был просто незаменим в некоторых ситуациях. Когда дело, из-за которого миссис Фишер пришла к леди Каролине, было благополучно улажено и она объявила, что хочет немного пройтись перед ланчем, он не остался с леди Каролиной, как сделало бы большинство мужчин, а тут же вызвался сопровождать пожилую леди. Это говорило в его пользу. Только неглупый мужчина мог предпочесть беседу созерцанию хорошенького личика, а миссис Фишер считала, что немолодой и неглупый мужчина — самый лучший спутник. Мистер Уилкинс был разумным, начитанным человеком с прекрасными манерами. Она уже по-настоящему радовалась, что не успела написать Кейт.
Теперь она была совершенно ни к чему, потому что у миссис Фишер был более приятный спутник.
Глава 16
Таким образом, вторая неделя в замке началась превосходно. Все пятеро обитателей замка прекрасно ладили. Приезд мистера Уилкинса, которого три из присутствующих дам опасались, а четвертая старалась не тревожиться, надеясь на то, что замок Сан-Сальвадор и на него повлияет в лучшую сторону, неожиданно оказался очень кстати. Он прекрасно дополнял компанию.
Мистер Уилкинс очень хотел быть очаровательным, и ему это удавалось. Он был внимателен к своей жене, и не только при всех, как обычно, но и когда они были наедине. Меллерш испытывал благодарность жене за то, что она познакомила его с самой леди Дестер, и такую гордость за нее, что почти влюбился. Леди Каролина была удивительно мила и внимательна к супруге Меллерша, и он понял, она увидела в Лотти что-то такое, чего он не замечал. Нельзя же было допустить, чтобы ничем не примечательная женщина, не имеющая никакого отношения к светскому обществу, понравилась молодой аристократке, если у нее не было каких-то особых достоинств. Надо сказать, что вновь возникшая привязанность мистера Уилкинса к своей жене основывалась фактически только на этом. Он не заметил перемен, произошедших в Лотти за последние недели. Как раньше он не обратил внимания на то, что за годы семейной жизни она превратилась из юной и непосредственной девушки в запуганную, нервную женщину, так и теперь не увидел обратной перемены. Он безоговорочно поверил в то, что его жена очаровательна, но только потому, что ее любили окружающие.
Если бы леди Каролина оказывала ей меньше внимания, то Меллерш был бы менее восхищен. Дело было даже не в практичности, просто он настолько привык проникаться чужим мнением, что с большим трудом мог составить свое.
Впрочем, как бы то ни было, но его отношение заставило Лотти окончательно почувствовать себя в раю.
Чем больше Меллерш любил свою жену, тем ярче она расцветала. Насколько это было для него возможно, Меллерш баловал Лотти. По натуре он не был склонен к нежности, но к началу второй недели уже ласково трепал ее по щечкам. Миссис Уилкинс, восхищенная живительным действием замка (она продолжала считать, что все дело в нем), уже начинала волноваться. Щек было всего две, и, когда настанет третья неделя, Меллершу придется придумать что-нибудь другое. Поскольку она точно не знала, как еще он умеет выражать приязнь, ее немного смущали эти мысли. Хотя, судя по его поведению в последние дни, нужно было ждать только приятных неожиданностей.
Он был очень внимателен, старался не занимать слишком много места в крохотной спальне и уступать жене во всем. В свою очередь, она тоже старалась ему уступать. Их жизнь превратилась в соревнование в искусстве галантного
Таким образом, вера Лотти в живительное влияние замка Сан-Сальвадор подтвердилась самым наглядным образом. Мистер Уилкинс, которого Роза опасалась, а Крошка, по рассказам Лотти, представляла себе черствым и недобрым, стал другим человеком. После этого они обе начали думать, что в теории Лотти что-то есть и что, возможно, здешний воздух действительно меняет людей в лучшую сторону.
Они тем более были готовы согласиться с подругой, что обе чувствовали перемены в себе. К началу второй недели Крошку начали посещать добрые, чудесные мысли о родных, об отце и матери, благодаря которым она занимала такое высокое положение. Ей уже казалось, что она пренебрегала дарами судьбы или провидения, отказываясь быть счастливой, когда у нее были все возможности для этого. Роза тоже почувствовала облегчение. Она начала понимать, что тосковать из-за неразделенной любви мало, что она могла бы сделать что-то более полезное, например, рискнуть написать своему мужу и попросить его приехать.
«Если мистер Уилкинс смог измениться, — думала Роза, — то почему бы Фредерику не сделать то же самое? Было бы так прекрасно, просто замечательно, если бы это место подействовало на него так же, как и на всех нас, и мы смогли бы наконец понять друг друга, стать хотя бы добрыми друзьями!»
Роза начала даже сомневаться, стоило ли так плохо относиться к его работе и настолько погружаться в благотворительные дела? Может быть, именно она сделала глупость? Он ее муж, а она оттолкнула его, отвергла его любовь и сама виновата в том, что осталась одна. Может быть, Лотти была права, когда говорила, что нет ничего дороже любви? Что без любви все усилия пропадают даром?
«Но если я однажды отвергла его, — думала Роза, — захочет ли он вернуться ко мне? Может быть, да, если окажется здесь, в атмосфере любви и счастья, которая окутывает замок благодаря Лотти».
Она была уверена, что все дело в ее новой подруге. Молодая женщина была так счастлива, что заражала своим настроением всех вокруг. В отличие от Крошки, Роза успела познакомиться с мистером Уилкинсом еще в Лондоне и полностью отдавала себе отчет в том, какая в нем произошла перемена. Да и сама Лотти выглядела здесь по-другому. Несмотря на задор, с которым она бросалась навстречу трудностям, прежде в ней была робость и покорность, из-за которых Роза чувствовала себя рядом с ней сильнее и старше. Теперь же молодая женщина окрепла настолько, что перестала нуждаться в чьей бы то ни было поддержке. Напротив, все в замке, кроме разве что миссис Фишер, искали ее общества, потому что счастье притягивает людей. Приходя вечером домой, она как будто приносила с собой лучик солнца, который горел в ее душе и освещал все вокруг.
Роза чувствовала, что не может противиться обаянию подруги. Возможно, все вместе так повлияет на Фредерика, что он захочет выслушать ее. Роза уже почти знала, что скажет ему. Только бы поговорить по душам, а там все может быть!
Однако для того, чтобы живительный воздух замка подействовал, Фредерику надо было приехать, а значит, ему нужно было написать письмо.
Она решила, что обязательно соберется с духом и напишет мужу. В этом случае будет хотя бы какой-то шанс, что он приедет. А после этого — тишина и прелесть этого места помогут ей поговорить с мужем откровенно и решить, как им обоим жить дальше. Она не могла больше жить сама по себе, занимаясь только благотворительностью, и не хотела, чтобы муж интересовался только работой и не обращал внимания на нее.
Если мысли, которые обуревали Крошку, шли от ума, то Роза думала сердцем. Именно оно страдало от одиночества и требовало помощи. Крошка не горевала о том, что было, а Роза сожалела и хотела все исправить. Временами она боялась, что ей не хватит мужества написать Фредерику, и тогда она смотрела на мистера Уилкинса.
Прямо перед глазами был человек, который совершенно изменился под воздействием атмосферы замка. Он каждый вечер отправлялся в маленькую, неудобную спаленку вместе с Лотти, и каждое утро они выходили в таком же радужном настроении, как и накануне. Его жена говорила, что дома он придирался к каждой мелочи, а здесь катастрофа в ванной повлияла на него не больше, чем огонь на трех библейских отроков. Он вышел из нее невредимым, более того, он вышел возрожденным. В этом замке происходили чудеса, а раз так, то ведь могло случиться чудо и с Фредериком?
Она резко встала. Решение созрело, нужно было только пойти и немедленно написать письмо. И тут ей в голову пришла еще одна ужасная мысль: «А что… Что, если он вовсе не ответит?»
Так, в метаниях между уверенностью и сомнением, она провела большую часть второй недели. Роза ведь не знала, что муж будет делать в ее отсутствие. Драгоценное письмо, которое уже стоило стольких мук, хотя еще не было написано до конца, могло оставаться нераспечатанным на столе до тех пор, пока не станет слишком поздно. Возможно, что на некоторое время он вообще переселился в свою лондонскую квартиру и наслаждается свободой. Она ведь не знала, с радостью ли он возвращается домой после работы, или это только привычка, и на самом деле ему куда приятнее было бы жить раздельно.
Фредерик никогда особенно не любил Хэмпстед. Суета большого города была ему милее, поэтому весьма вероятно, что он не увидит письма, если только слуги не догадаются переслать его. Подумать о том, что до конца отпуска еще две недели, и если письмо отправится, то они пройдут в напрасном ожидании, было очень больно. Роза не знала, стоит ли мучить себя напрасными надеждами. С другой стороны, если бы он все же приехал, то жизнь могла бы пойти по-другому. Вместо того чтобы ждать старости, когда у него не будет другого выхода, кроме как вернуться к жене и вместе с ней провести последние годы, не согретые чувствами, они могли бы пережить еще много-много счастья. Ведь они так любили друг друга, пока его работа и ее вера не разлучили их. Что, если это время вернется? Роза не находила ответа на эти вопросы. Надо было на что-то решиться, но она продолжала колебаться и только мучила себя. Вокруг звенел волшебный день, а она сидела, погруженная в себя, мрачная, как осенний вечер в сыром, промозглом и темном Лондоне.
Миссис Фишер тоже переживала нелегкие дни. Ее беспокойство непрерывно росло, так что она не могла сидеть на месте и десяти минут и почти совсем не пользовалась своей гостиной. В детстве, особенно ранней весной, когда все кусты сирени зацветали буквально в одну ночь, она иногда испытывала это чувство пробуждающейся жизненной силы, но никак не ожидала, что оно вернется к ней через пятьдесят с лишним лет. Однако в ней поднималось и с каждым днем все сильнее росло чувство, что она сама вот-вот расцветет, распустится, как цветок под лучами солнца. Она пыталась погасить в себе это неуместное чувство. «Я слышала, что иногда на старых, засохших деревьях появляются молодые побеги, но это всего-навсего легенда, и я не хочу иметь с этим ничего общего. Подумать только, что за мысли в моем возрасте. Расцвет, боже мой! О каких зеленых побегах может идти речь? Откуда только такое может взяться?»
Однако, к своему стыду, она чувствовала, что с ней вот-вот произойдет какое-то чудо.
Старая леди была очень расстроена. Больше всего на свете она ненавидела, когда пожилые люди воображали себя молодыми и начинали вести себя соответственно. Конечно же, результаты этого заблуждения всегда были плачевными. Миссис Фишер не раз сталкивалась со стареющими дамами и джентльменами, которые пытались догнать уходящую молодость и сравняться со своими детьми в живости и безрассудстве. Отрезвление наступало довольно быстро и было таким тяжелым, что эти люди мгновенно превращались в развалины. Она сама принимала старение спокойно и с достоинством, не позволяя себе изображать девочку и стараться выглядеть моложе, чем она есть на самом деле.
Ко второй неделе миссис Фишер могла только радоваться, что не пригласила Кейт Ламли приехать погостить. Было бы очень неприятно, если бы Кейт заметила ее новые странности. Они были подругами всю жизнь, но миссис Фишер чувствовала, что в ее новом состоянии лучше быть с посторонними, чем со старым другом. Эта мысль встречалась ей в какой-то книге, но в какой, она забыла. Вообще, в последнее время она становилась все более рассеянной. Вещи, которые раньше казались важнее всего на свете, тускнели и рассыпались на глазах. Она не могла читать, не могла вспоминать, и даже великие имена ее былых друзей не давали ей ни малейшей тени успокоения. Раньше ей казалось, что детство и юность, проведенные в обществе гениев, позволят ей прожить остаток жизни достойно. Как печально было сознавать на старости лет, что вдруг лишилась единственной опоры! Миссис Фишер глядела в книгу, но не могла прочесть ни строчки. Она продолжала размышлять: «Старые друзья считают, что знают вас насквозь и не понимают, что люди меняются с возрастом. Их это удивляет. Им всегда кажется, что после, скажем, пятидесяти лет человек не способен измениться».
Ее глаза скользили по строчкам, но она не понимала ни одного слова, занятая своими мыслями: «Все это очень глупо с их стороны. Вечно стоять на месте — все равно что умереть. В любом возрасте нужно уметь развивать себя, конечно, если при этом не терять головы. Я ничего не имею против перемен. Нужно жить, пока мы живы, а новые впечатления, движение — это и есть настоящая жизнь. Что мне не нравится, так это когда пожилые люди начинают валять дурака, как молодые».
Она действительно очень этого не любила, и ужас заключался в том, что сама она начинала вести себя именно так. Старой леди полагалось бы чинно сидеть у себя в гостиной, читать книгу, заниматься рукоделием или просто вспоминать дорогие моменты прошлого, перебирать их, как старые фотографии, но ни в коем случае не бегать туда-сюда. Между тем новые мысли не давали ей ни минуты покоя. Она боялась сосредоточиться на них, боялась этого своего нового состояния. Давно уже все в ее жизни шло своим чередом, согласно заведенному порядку. Одни и те же лица прислуживали за столом, готовили и убирали комнаты всегда в одно и то же время. Золотые рыбки чинно шевелили хвостами в своих стеклянных домиках, почти неподвижные и застывшие, как само время в старом доме на бульваре Принца Уэльского. Миссис Фишер была уверена, что перемен уже не будет, да и не хотела их. Но вдруг, ни с того ни с сего, они начались, и, по всей вероятности, этого уже невозможно было изменить.
Старая леди не замечала, что с ней происходит, пока не стало слишком поздно. Цветение началось, и оставалось только ждать, какие плоды вырастут на старом, засохшем стволе.
Только прогулки приносили ей некоторое облегчение и отвлекали от неприятных мыслей, поэтому она все чаще покидала свой балкон и бесцельно бродила по саду. Это ужасно удивляло Крошку, тем более когда она видела, как миссис Фишер выходила на террасу, минут пять любовалась видом, обрывала засохшие листки с розового куста и тут же снова уходила. Она не ожидала, что старая леди окажется такой беспокойной особой. Казалось бы, после того, как она отвоевала себе лучшую гостиную в замке, ей оставалось только сидеть там в свое удовольствие, тем более что она не раз говорила, что почти не может ходить без помощи палки из-за мучительного ревматизма. Однако, судя по всему, болезнь неожиданно отступила.
Крошка давно уже не видела, чтобы миссис Фишер ходила, опираясь на трость. Этот предмет пылился в углу, а старая дама появлялась то тут, то там с резвостью молоденькой девушки.
Общение с мистером Уилкинсом приносило миссис Фишер временное облегчение, но он далеко не всегда был на месте. Достойный джентльмен старался уделять одинаковое внимание всем трем леди, — и довольно часто ей приходилось бороться со своими сомнениями в одиночестве. Она с ужасом представляла, что скоро придется возвращаться домой. После красоты и пышности Сан-Сальвадор любое другое место должно было казаться темным и мрачным, в особенности ее дом на бульваре Принца Уэльского, где не было ничего юного и живого. Золотые рыбки были живыми разве что условно, а ее прислуга, ее девушки… Старые кошелки!
Миссис Фишер остановилась, не понимая, откуда взялось это выражение.
«Как такое могло прийти мне в голову? Наверное, это миссис Уилкинс произнесла, а я нечаянно запомнила. Что за ужасный сленг!»
Ситуация становилась по-настоящему серьезной. Несмотря на явную гармонию, установившуюся в отношениях миссис Уилкинс с ее уважаемым супругом, образ мыслей молодой дамы был совершенно чужд и даже неприятен миссис Фишер, далек от вещей, которые она понимала и любила. Поэтому ее очень беспокоило то, что в ее обычный лексикон проникли такие выражения. Она никогда в жизни не думала так о своей прислуге. Ее девушки были не «старыми кошелками», а очень уважаемыми, порядочными женщинами средних лет. Не молодыми, конечно, — но таким был и дом, и мебель, и золотые рыбки, и хозяйка дома. Они все подходили друг другу. Есть большая разница между немолодой женщиной и «старой кошелкой».
«В свое время Джон Рёскин очень верно заметил, что дурные знакомства портят хорошие манеры. А может быть, это был не Рёскин?»
Хотя он мог бы такое сказать, это было в его духе. Может быть, то, что за ланчем она слушала вульгарные, неделикатные замечания миссис Уилкинс (она старалась не прислушиваться к ним, но совсем не слышать не могла), повлияло на ее лексикон. Как ни печально, но надо сказать, что эти беседы очень развлекали леди Каролину. Старая леди не понимала, что могла найти молодая аристократка в вульгарной, невоспитанной, порывистой женщине. Ни воспитание, ни окружение не давали повода заподозрить, что у этих двоих могло быть что-то общее. Этого старая леди не могла понять. В ее время, в золотые годы правления королевы Виктории, каждый знал свое место. Смешанное общество вроде того, что собралось сейчас в замке, вряд ли было возможно. Не могло возникнуть ничего похожего на дружбу между высокородной леди и простой женщиной, живущей далеко не в самом престижном районе Лондона. Между тем они болтали как добрые приятельницы, и это было совершенно непонятно.
Миссис Фишер начала бояться, что скоро общество Лотти подействует на нее так, что она начнет не только думать, но и говорить совершенно недопустимые вещи. Это позор! На старости лет потерять самое главное, что есть у настоящей леди, — хорошие манеры? Если перемены в ее душе дойдут до этого, то это будет просто нестерпимо.
Миссис Фишер очень хотелось обсудить свое странное состояние с кем-нибудь, кто смог бы ее понять. Но она чувствовала, что таким человеком могла бы стать только сама миссис Уилкинс. Она бы все сразу поняла, но говорить с ней об этом было бы все равно что с саранчой беседовать о сельском хозяйстве. Это она лишила старую леди покоя, и странно было бы у нее же искать помощи. Миссис Фишер пришлось и дальше терпеть и молчать.
В результате она становилась все беспокойнее, все больше времени проводила в саду на верхней террасе и, наконец, заинтересовала своим поведением Крошку настолько, что та начала постоянно следить за перемещениями своей соседки. Но не только ее удивляли эти перемены. Их заметил еще кое-кто, хотя сделал совершенно другие выводы о причинах беспокойства пожилой леди.
Мистер Уилкинс взял себе за правило каждое утро помогать Крошке устраиваться в ее любимом кресле и даже считал это особой милостью. Он рад был совершенно бескорыстно, только из уважения к ее высокому положению, оказывать ей любые знаки внимания. Даже то, что она иной раз удостаивала его беседой, казалось Мел-лершу проявлением величайшей деликатности, свойственной людям с голубой кровью.
Ему не приходило в голову, что Крошка слишком мало значения придает своему высокому положению, чтобы думать о таких пустяках. Просто он не стал докучливым поклонником ее красоты, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы его общество иногда было приятно молодой леди. Однажды, когда он уже разложил подушки ее кресла в должном порядке и хотел уйти, ему пришло в голову попробовать узнать у молодой леди, что происходит с миссис Фишер.
В это время пожилая леди стояла у восточного парапета и, прикрыв глаза ладонью от солнца, изучала белевшие вдали домики деревушки Меццаго.
С того места, где сидела леди Каролина, ее было отлично видно.
Леди Каролина подумала и ответила:
— Не знаю.
— Я полагаю, вряд ли у этой леди могут быть какие-то проблемы?
— Думаю, что нет, — с улыбкой ответила Крошка.
— Если вдруг окажется, что ее что-то беспокоит, я с удовольствием помогу ей советом.
— Это очень мило с вашей стороны.
— Конечно, у нее есть свои советчики, но не здесь. А один адвокат, который всегда под рукой, — произнес мистер Уилкинс, он старался со всеми молодыми леди говорить непринужденно и остроумно, — стоит двух в Лондоне, если можно так перефразировать известную поговорку.
— Спросите, нужен ли ей адвокат.
— Спросить? Вы серьезно советуете мне это? Не будет ли немного… неделикатно с моей стороны касаться такого вопроса?
— Может быть, если вы пойдете и прямо спросите, то она вам прямо и ответит. Наверное, ей сейчас очень одиноко.
— Вы само внимание и сочувствие, — заметил мистер Уилкинс, в первый раз в жизни жалея, что не может поцеловать этой леди ручку. Этот французский обычай никогда не казался ему приемлемым, но в тот момент он с удовольствием последовал бы ему. Вместо этого мистер Уилкинс послушно отправился к миссис Фишер, чтобы разделить ее одиночество и, возможно, узнать, что ее беспокоит.
Просто удивительно, сколько предлогов Крошка находила, чтобы отослать мистера Уилкинса из сада и при этом не обидеть. Каждый день она изобретала новые, и каждый день он уходил сразу после того, как устраивал ее в кресле, счастливый и довольный. Она позволяла ему возиться со своими подушками в награду за то, что ее страхи насчет него оказались совершенно беспочвенными. Меллерш вовсе не стремился преследовать ее назойливым обожанием, а, напротив, повиновался каждому движению ее ресниц. Она готова была полюбить мистера Уилкинса уже в том случае, если он окажет ей любезность и не станет ее обожателем, но в нем обнаружилась масса других достоинств. Во-первых, Крошку ужасно тронуло зрелище мистера Уилкинса, мокрого и завернутого в полотенце. Благодаря этому она весь остаток дня была в отличном настроении и то и дело прыскала в кулак, если никого не было кругом. Во-вторых, он развлекал ее, и, в-третьих, он был добр к Лотти. Конечно, если бы мистера Уилкинса здесь вовсе не было, он нравился бы ей еще больше, но так Крошка относилась ко всем людям. Она готова была любить все человечество, но конкретные люди, с которыми приходилось сталкиваться каждый день, были назойливыми и неприятными.
Однако с точки зрения разнообразия, которое мистер Уилкинс внес в общество, он поистине был незаменим. Он оказался одним из тех редких мужчин, которые не смотрят на женщину, как на легкую добычу. Если, размышляя о нем, Крошка вспоминала некоторые скучноватые моменты, то думала об этом его качестве и благодушно мурлыкала про себя: «Да он просто сокровище».
Со своей стороны, мистер Уилкинс делал все, чтобы дамы считали его сокровищем. Он хотел, чтобы они привыкли доверять ему и надеяться на него. В таком случае, если когда-нибудь им понадобится совет (а рано или поздно каждому человеку он нужен), то они непременно обратятся за помощью в его контору.
Именно поэтому он так тщательно старался выяснить, не ли у миссис Фишер чего-нибудь на уме. Нет ничего лучше для честолюбивого и небогатого адвоката, чем состоятельная женщина, которую одолевают неприятности.
Он рассудил, что у леди Каролины в настоящий момент все в порядке, но женщина, обладающая такой необычайной красотой (мистер Уилкинс, при всем своем почтении, не мог не заметить очевидного), скорее всего, сталкивалась с определенными трудностями в прошлом, и еще больше их ждет ее впереди, особенно если она не замужем. Прежде он не мог предоставить ей свои услуги, поскольку они не были знакомы, но надеялся, что в будущем сможет оказаться под рукой в нужный момент.
Что же касается миссис Фишер, которую он считал второй по значимости среди присутствующих дам (если смотреть на нее с профессиональной точки зрения), то у нее почти наверняка что-то было не так. Он уже несколько дней присматривался к пожилой леди и мог почти наверняка утверждать, что у нее есть что-то на уме.
Что касается миссис Арбитнот, то она была слишком тихой и застенчивой, чтобы он мог составить о ней окончательное мнение. Хотя, возможно, ее привычка избегать общества и проводить время в одиночестве говорила о том, что ей нужна помощь. Если так, то он был готов гулять с ней, разговаривать и постепенно выспросить, что ее беспокоит. Он знал, что мистер Арбитнот был всего лишь сотрудником Британского музея, но никакие связи не бывают лишними для адвоката. Кроме того, мистера Арбитнота могли повысить в должности и сделать, возможно, заметной персоной. Если бы мистер Уилкинс знал о литературных успехах этого господина, то был бы еще внимательнее к его жене. Но, поскольку Фредерик писал свои романы под псевдонимом, миссис Арбитнот была спасена от излишка его заботы.
Что касается Лотти, то он был просто очарован ею. Все качества, зачатки которых он видел, когда она еще была невестой, теперь расцвели. Мистер Уилкинс давно заметил, что леди Каролина любит его жену и даже по-своему восхищается ею. Он был уверен, что эта леди, с ее знанием света, привычкой общаться с самыми замечательными людьми Англии, не может ошибаться в людях. Это, в свою очередь, означало, что он сделал правильный выбор, и Лотти действительно может иметь вес в обществе. Умная и привлекательная жена может помочь начинающему адвокату сделать прекрасную карьеру. Единственное, чего мистер Уилкинс не мог понять, так это почему прекрасные качества Лотти не проявились раньше и почему сейчас она так неожиданно расцвела.
Сразу после приезда Лотти рассказала мужу о живительном влиянии атмосферы замка, и скоро он был готов с ней согласиться. Действительно, она пробуждала скрытые качества и способствовала их развитию. Мистер Уилкинс был все больше и больше доволен, более того, почти влюблен в свою жену, он сильно продвинулся в завоевании доверия двух потенциальных клиенток и начал наступление на третью. Ему казалось, что никогда еще он не проводил отпуск так удачно.
Единственное, что немного его огорчало, — это привычка дам называть его просто мистер Уилкинс. Небольшим пунктиком Меллерша было его необычное имя, которым он очень гордился. Именно это вызвало в свое время одну из самых горячих ссор с женой. При первой же встрече он назвал леди Каролине свое полное имя: мистер Меллерш Уилкинс, но она, видимо, не обратила на это внимания. Впрочем, такой пустяк не мог надолго испортить адвокату настроение.
Еще одна мысль постоянно бродила у него в голове. Она не стоила беспокойства, тем более что в таком месте и в таком обществе глупо было бы вообще о чем-либо беспокоиться. Раздумывая о стоимости отпуска, он пришел к мысли, что оплатит не только свои расходы, но и расходы жены. Мистер Уилкинс представлял себе, как по возвращении домой вернет ей ее сбережения нетронутыми. Одна мысль о том, что он готовит жене приятный сюрприз, делала его отношение к ней еще теплее прежнего.
Сам того не замечая, мистер Уилкинс перестал прилагать усилия для того, чтобы быть обаятельным и симпатичным. Это стало у него получаться само собой.
Один за другим шли медленные золотые дни, такие же прекрасные, как и в первую неделю апреля. Каждый порыв ветра доносил к замку аромат цветущих полей, которые раскинулись на холмах за деревней. В это время на полянке, с которой начиналась дорога вниз с холма, поэтичные глазки нарциссов, напоминавшие известную легенду, перестали выглядывать из высокой травы. Им на смену пришли дикие гладиолусы, прямо державшие свои стебли, усыпанные огромными розовыми цветами. Дорогу окаймляли белые гвоздики, наполнявшие окрестности своим горьковатым ароматом. Кусты, на которые раньше никто не обращал внимания, вдруг покрылись гроздьями ярких цветов. Оказалось, что это была фиолетовая сирень. Буквально через несколько дней весна сменилась ярким летом. Никто, кроме тех, кто постоянно жил в этих местах и привык к резкой смене времен года, не поверил бы в такое внезапное превращение, не увидев это чудо своими глазами. Все то, что занимало в скудной, ледяной Англии несколько месяцев, вдруг появилось здесь в течение нескольких дней. Невозможно было уследить за всеми переменами, и дамы только тихо восторгались. Однажды в прохладном уголке высоко на холмах Лотти нашла несколько примул. Когда она сорвала их и принесла в замок, заставленный вазами с роскошной геранью и гелиотропами, они выглядели такими скромными и маленькими, что просто жалко было смотреть. А ведь в Лондоне в это же время миссис Уилкинс только посмотрела бы на букетик, но ни за что не осмелилась бы купить его.
Поделиться книгой: