Помоги проекту - поделись книгой:
– Я-то не хотел, просто интересно, что ты об этом думаешь.
– По-моему, я когда-то хотела поехать и много про это читала, но мне показалось, что это очень депрессивная страна, так что я передумала.
Грэм кивнул. Энн вопросительно посмотрела на него, но он не ответил на ее безмолвное недоумение, и она решила промолчать.
После этого он перестал беспокоиться об Индии. Он очень беспокоился об Италии, и о Лос-Анджелесе, и о юге Франции, и об Испании и Германии, но, по крайней мере, беспокоиться об Индии у него не было никаких оснований. В Индии не было ни одного индийца, думал он, который бы когда-либо видел, как Энн идет рука об руку с кем-то, но не с ним. Твердый, непоколебимый факт. Конечно, оставались все индийцы в Англии, Италии, Лос-Анджелесе, на юге Франции, в Испании и Германии, любой процент которых мог видеть ее под руку с Бенни, или Крисом, или Лайманом, или Филом, или кем там еще. Но этих индийцев было несопоставимо меньше, чем индийских индийцев, из которых решительно никто (разве что в заграничной поездке – хм, какая мысль) не мог видеть ее в предложенных обстоятельствах.
Индия безопасна. Южная Америка безопасна. Япония и Китай безопасны. Африка безопасна. Европа и Северная Америка небезопасны. Когда в новостях по телевизору рассказывали что-нибудь про Европу или США, он иногда обнаруживал, что мысли его уносятся вдаль. Читая утреннюю газету, он часто пролистывал небезопасные области мира, но, поскольку на чтение он по-прежнему отводил столько же времени, сколько раньше, он постепенно стал знать об Индии и Африке гораздо больше, чем ему было нужно, даже больше, чем, собственно, хотел. Без каких-либо серьезных намерений он стал прекрасно разбираться в тонкостях индийской политики. Он также много узнал про Японию. В факультетской комнате отдыха он вдруг обернулся к Бейли, неухоженному геронтологу, который забрел туда по ошибке, и сказал:
– А ты знал, что аэропорт Нарита потерял шестнадцать миллионов фунтов за первые четыре месяца работы?
На что Бейли заинтересованно ответил:
– Уже мужская менопауза наступила?
Днем, когда он был в доме один, Грэм все чаще ловил себя на том, что ищет свидетельства. Иногда он не был вполне уверен, что именно является свидетельством; иногда, в ходе разысканий, задумывался, не испытывает ли он тайную радость, находя доказательства, которых он якобы боится, которые ненавидит. В результате этих целенаправленных поисков он заново познакомился со всеми пожитками Энн, только теперь он видел их в ином, более мрачном свете.
Он открыл ящик орехового дерева, в котором она хранила иностранные монеты. Внутри он был разделен на двенадцать квадратных отсеков, выложенных лиловым бархатом. Грэм пригляделся к оставшейся валюте. Лиры означали Бенни, или того, другого мужика, или – приходится признать – его и их пять дней в Венеции после свадьбы. Пяти- и двадцатипятицентовые монеты, как и серебряный доллар, означали Лаймана. Франки означали Фила или этого типа с джипом – Джеда, или как там он себя именовал. Марки означали – ну хватит уже. А это, подумал Грэм, подобрав большую серебряную монету, как насчет этого? Он прочитал надпись вдоль обода: «R.IMP.HU.BO.REG.M.THERESIA.D.G». Потом на другой стороне: «ARCHID.AUSTR.DUX.BURG.CO.TY.1780.X». Он улыбнулся сам себе. Крона Марии-Терезии. По крайней мере
Он поиграл в ту же игру с ее плетеной корзинкой, заполненной картонными книжечками спичек. Она не курила, но собирала спички из ресторанов, гостиниц, клубов – всех мест, где их раздавали. Единственная проблема, с которой он столкнулся, роясь в следах беззаботных коктейлей и нетрезвых ужинов, в бесконечных десятках совершенно безгрэмных ситуаций, – это понять, действительно ли Энн была в тех местах, чью бесплатную рекламу он сейчас разгребал. Друзья знали о ее коллекции и отслеживали особенно броские или редкие экземпляры, которые можно было добавить в ее корзину. Грэм даже побуждал их к этому. И как же сориентироваться? Смысла ревновать нет, если ты не уверен; по крайней мере, так казалось Грэму.
Эта неопределенность его разозлила, и он обратился к книжным полкам Энн в поисках книг, которые она вряд ли купила бы себе сама. Некоторые из них уже были идентифицированы как подарки от ее прежних спутников. Он вытащил их, просто чтобы вспомнить, и прочитал дарственные надписи: «моей…», «с любовью от» «с любовью и нежностью от», «с любовью и поцелуями от», «ххх от». Господи, какая тоскливая компания, подумал Грэм; могли бы воспользоваться готовыми бирками, если больше им нечего сказать. Потом он вытащил ее экземпляр «Горменгаста»[16]. «Моей маленькой курочке, которая всегда помнит, где искать яички». Чертов Джед – да, Джед его звали, как подтверждала тоненькая роспись очень неплохо образованного орангутана; тип с джипом. Ну что ж, этого следовало ожидать. Он из тех, кто может подарить «Горменгаста». По крайней мере, судя по закладке, она не продвинулась дальше тридцатой страницы. И правильно. «Горменгаст», презрительно сказал он себе. И
Грэм начал играть сам с собой в игру вроде «Раздень Джека»[18]. Надо было найти на полках Энн книги, которые ей подарили. Если за четыре попытки он ни одной такой книги не находил, он проигрывал раунд. Если находил ее с четвертой попытки, у него появлялся еще один шанс; если со второй – ему добавляли два хода, так что в следующем раунде у него получалось шесть попыток.
Почти не жульничая, он смог продолжать эту игру примерно двадцать минут, хотя к этому времени удовольствие от поиска все менее и менее удовлетворительно заглушало печаль от победы. Сидя на полу и глядя на стопку книг, которая представляла собой набор его побед, он ощущал приближение безысходной грусти. Сверху лежал «Конец романа»[19]. «Не думай обо мне с досадой. Это была прекрасная история. Со временем ты тоже поймешь. Получилось почти слишком хорошо. М.». Ха – Майкл. Ровно та высокомерная дребедень, какую он и должен был написать.
Это его опечалило. Это вызвало у него беспредметную злость и заставило испытать приступ жалости к себе, но главным образом просто опечалило. Возможно, сейчас имело смысл попробовать одно из снадобий Джека. Конечно, он к Джеку ходил не за снадобьями, не совсем. Это же безобидное средство. По крайней мере, так кажется. И Энн не будет дома еще как минимум полтора часа.
Грэм отправился в свой кабинет со смутным чувством, что он над собой издевается. Помимо прочего, то, что его кабинет оказывался единственным безопасным местом в доме, – это какая-то глупость. Он вытащил ящик своей картотеки; на ящике было написано: «1915–19». Желтые конверты были повернуты открытыми сторонами наружу – кроме одного. Его он вытащил, развернул и достал оттуда розовый бумажный пакет в красную полоску, как на леденцах. Куда пойти? Не вниз – вдруг Энн неожиданно придет. Не в спальню – слишком похоже на супружескую измену. Остаться здесь? Но где? Не за столом; это будет совершенно не то. Нехотя он решил отправиться в ванную комнату.
Грэм не мастурбировал с восемнадцати лет, с вечера перед тем утром, когда он позвал Элисон, свою первую подругу, на свидание. Это укрепило его решимость пригласить ее; а потом, в припадке благочестивой благодарности, он решил отказаться от этой практики. Кроме того, он всегда чувствовал себя виноватым. Дома он мастурбировал в туалете, либо до, либо сразу после опорожнения кишечника, поэтому, если его спрашивали, где он был, он, в общем, не врал. Это немного ослабляло угрызения совести, но они все равно угодливо ошивались где-то поблизости.
Вдобавок он осознал, что не мастурбировал с тех пор, когда люди думали про это как про «мастурбацию» – прохладное, нахмуренное, медицинско-библейское слово. Безусловно, слова были и другие, но всегда казалось, что это именно «мастурбация». Мастурбация, фелляция, дефекация – серьезные слова из детства, означающие действия, которые следует обдумать, прежде чем к ним приступить. Сейчас речь идет исключительно о том, чтобы подрочить, отсосать, посрать, и никто об этом не задумывается. Собственно, «срать» он говорил и сам – редко и не прилюдно. Разумеется, в устах Джека «подрочить» звучало совершенно буднично, как и «трахнуться». У Грэма оба термина по-прежнему вызывали некоторое опасение. «Дрочить»: такое тихое, домашнее, безвинное слово; похоже на какое-то занятие кустаря-одиночки.
Двадцать два года он не мастурбировал. Не дрочил. В нескольких разных квартирах и домах. Он сел на унитаз и огляделся вокруг; потом встал и придвинул бельевой ящик с пробковым верхом. На ковре, по краям запыленного прямоугольника, остались четыре глубокие дырки. Грэм снова устроился на туалетном сиденье, подтащил бельевой ящик еще ближе и положил на него свой конверт. Потом спустил штаны и трусы до щиколоток.
Получалось не очень удобно. Он встал, закрыл крышку унитаза и положил на нее полотенце. Потом устроился обратно, вдохнул, засунул руку в конверт и вытащил из него два журнала, торопливо купленные в лавке газетчика-индуса по пути из дальнего кинотеатра. Он старался придать себе удивленный вид, как будто покупает их для кого-то другого, но подозревал, что ему в лучшем случае удалось выглядеть воровато.
Один журнал был «Пентхаус», про который он слышал, другой – «Рапира», про который не слышал. Он положил их рядом друг с другом на бельевом ящике и прочитал часть содержания, вынесенную на обложки. Он задумался о названии «Рапира». Какие ассоциации оно должно вызывать – мир пиратского секса, где царит Эррол Флинн?[20] Или это просто фаллический символ?
Девушки на обложках – обе по какой-то издательской традиции обнажали только один сосок – показались Грэму невероятно красивыми. Зачем им понадобилось раздеваться на публику? Или есть какая-то связь между невероятной красотой и
Он глубоко вздохнул, посмотрел вниз на то, что обычно называл своим пенисом, но сейчас сомневался, схватил его правой рукой и перелистнул обложку «Рапиры» левой. Еще одна страница с содержанием, украшенная на этот раз фотографией глубокой розовой расщелины, на вершине которой растут тропические джунгли. В расщелине, судя по всему, шел дождь. Грэма это заворожило и слегка ужаснуло. За этим следовало несколько страниц читательских писем, тоже проиллюстрированных географическими снимками, а потом восьмистраничная фотосессия еще одной невероятно красивой девушки. На первой странице она сидела в плетеном кресле в одних трусиках; потом, голая, ласкала свой сосок; потом ласкала… в общем, там, внизу, пока на восьмой странице не представала за попыткой вывернуть свою… штуку наизнанку, как будто это карман брюк. На этой последней странице, пока мозг Грэма пялился, его сперма (как он о ней думал, хотя сейчас опять-таки не был вполне уверен) совершенно неожиданно вырвалась наружу. Она выплеснулась на левый рукав его свитера, на ящик для белья и на гуттаперчевую девушку.
Охваченный паникой, как будто на все про все у него было две секунды, Грэм оторвал кусок туалетной бумаги и принялся вытирать свой рукав, свой журнал, свой за неимением лучшего слова пенис и ящик для белья. С ужасом, он заметил, что на пробковой поверхности ящика теперь видны несколько влажных и довольно липких отметин. Он спустил размякшую бумагу в унитаз и задумался, что теперь делать. Пятна были как-то не очень похожи на обычные пятна воды. Что он пролил, что ему сказать? Лосьон? Шампунь? Он подумал о том, чтобы капнуть на ящик несколько капель шампуня, чтобы, когда Энн спросит (как спрашивал его отец), он мог бы ей, по крайней мере, не лгать. Но что, если шампунь оставит непохожую отметину? Тогда придется сказать, что он разлил шампунь и плюс к этому лосьон. Это звучит не очень правдоподобно. Тут он понял, что в туалете находится едва ли пять минут. Энн придет еще очень не скоро. Он может выждать и посмотреть, что станет с пятнами.
Попытка подрочить, как, видимо, ее надо было уже называть, оказалась не слишком удачной. Очень короткой, очень внезапной, в конце и вовсе панической, чтобы ею можно было осознанно насладиться. Прежде всего его выбили из колеи сами журналы. Он прислонился к туалетному бачку и открыл «Пентхаус». Потом прочитал содержание и обратился к колонке про спиртное. Вполне осмысленно, хотя стиль слегка разухабистый. За этим следовали колонка про автомобили, модная фотосессия и фантастический рассказ про то, что случится с мужчинами, когда роботы не только окажутся лучше своих плотских соперников, но и смогут оплодотворять женщин. Потом он прочитал колонку с письмами и ответы редактора, которые произвели на него самое благоприятное впечатление.
К этому моменту он заметил две вещи: его член, как он теперь решил его называть, начал снова укрепляться по мере чтения письма домохозяйки из Суррея, которая находила радость в ассортименте дилдоподобных объектов, доступных настойчивому искателю самоудовлетворения; а его сперма (сказать что-нибудь вроде «малафья» он пока был не готов) вроде бы совершенно высохла. Взялся за гуж, радостно сказал он себе, и начал снова дрочить, только теперь с бо́льшим вниманием, интересом и удовольствием в начале, в середине и в конце.
5
Амбалы и очкарики
– Так-так, пташка моя весенняя. Поэт сказал бы, что это «неожиданно».
– Ты занят, Джек? Я ненадолго.
– Ну, это не самое игривое приветствие, но сойдет.
Джек не слишком тщательно прижался к стене, и Энн слегка задела его, проходя в квартиру. Она быстро вошла в его длинную комнату общего назначения и не колеблясь села. Джек аккуратно закрыл входную дверь и последовал за ней, слегка улыбаясь.
– Кофе?
Энн мотнула головой. Она была так хороша, как Джек даже и не помнил: умная, серьезная красота, где все детали подходят друг к другу.
– Джек, я хочу разобраться с прошлым.
– Боже ты мой. А я думал, будет еще один сеанс семейных консультаций. Тебе сказать, какого партнера я предпочел бы видеть на своем диване?
– Ты очень помог Грэму.
– Ерунда. Насочинял всякого, насколько помню, типа присоветовал ему отправиться за новой шляпой, когда он не в духе. Чуть не признался ему, что у всех мужчин бывают месячные, но не уверен, что он бы это скушал.
– Ну, домой он пришел более уравновешенным. И был благодарен, по-моему.
– Рад стараться.
Джек стоял перед ней, смуглый и приземистый, покачиваясь на пятках. В нем всегда было что-то валлийское, подумала она, хотя валлийцем он не был. Коричневый твидовый костюм со старым кожаным жилетом и синей рубахой; чисто декоративные золотые запонки на воротнике. Энн часто думала, почему Джек именно в таком виде показывает себя миру: он пытается одеваться проще, стремясь к забытой или воображаемой крестьянской простоте, или, изысканнее, стремясь к артистической небрежности? Когда она задавала серьезные вопросы о прошлом Джека, он всегда уходил огородами, и она не возражала. Но на этот раз она пришла обсудить свое собственное прошлое.
– Джек… – медленно произнесла она. – Я решила, что у нас никогда не было никакого романа.
Он хотел рассмеяться, но заметил, с каким серьезным видом она это сказала. Тогда он вынул руки из карманов, резко сдвинул пятки и выдохнул:
– Есть, сэр!
– Разговор зашел вчера вечером. Мы… в общем, Грэм перечислял мне некоторых моих бывших партнеров. Он был слегка пьян. Мы оба были слегка пьяны. Мы в последнее время больше пьем. Потом он заплакал, пил и плакал. Я спросила его, в чем дело, и он назвал имя одного из моих бывших. Просто сказал «Бенни». Потом снова глотнул вина и сказал «Бенни и Джед». Потом снова глотнул и сказал «Бенни и Джед, и Майкл». Это было ужасно.
– Да, не похоже на бурное веселье.
– И с каждым глотком он говорил эти имена, и с каждым разом добавлял еще одно. А потом еще плакал и снова выпивал. – Вспоминая об этом, Энн достала носовой платок. – А потом, через некоторое время, он вдруг добавил твое имя.
– И это было неожиданно?
– Абсолютно. Сначала я подумала, что ты ему сказал, когда он к тебе приходил, но потом решила, что в этом случае он не пришел бы домой в таком хорошем настроении. Поэтому я просто сказала: «Нет, Грэм» – очень твердо.
– Правильно-правильно.
– Мне было немножко стыдно, потому что, по-моему, я раньше ему не врала. Ну, в смысле, обычные там дела, типа в метро застряла или там что, но ничего… ничего такого.
– Ну, ты знаешь мои правила насчет романов: максимум тайны, минимум вранья, максимум внимания. Отчего бы его не применять и к прошлому.
– Так что, прости, я сказала «нет». Я не сомневалась, что ты поймешь.
– Разумеется. – На самом деле Джек был слегка задет; ощущение возникало такое, как будто ему не дали, что было глупо, хотя некоторым образом верно. – Не беспокойся. Автобиографию немножко жалко, славная была глава. Увеличила бы аванс.
– Прости, что переписываю твое прошлое.
– Да брось, я сам этим постоянно занимаюсь. Рассказываю историю каждый раз по-другому. Уже и не помню, как большинство их на самом деле начинались. Не знаю, что правда. Не знаю, откуда я сам. – Он напустил на себя печальный вид, как будто кто-то украл у него детство. – Что делать, обычные муки и радости творческой жизни. – Он уже начал приукрашивать собственное приукрашивание; Энн улыбнулась. – А как же друзья?
– Ну, об этом пока что вообще не было речи, и многие из этих друзей остались в прошлом.
– Хм… Это, наверное, не очень галантно, но не напомнишь ли ты мне, когда именно у нас не было романа? В семьдесят четвертом? Семьдесят третьем?
– С осени семьдесят второго до лета семьдесят третьего. И… и пару раз потом.
– А. Да, я помню эту пару раз. – Он улыбнулся.
Энн улыбнулась ему в ответ, но не так уверенно.
– Может быть, я скажу Грэму когда-нибудь – когда у него… это… кончится. Ну, если это будет важно, или если он спросит, или что-нибудь в этом роде.
– И тогда ко мне вернется мое истинное прошлое. О храброславленный герой, хвалу тебе пою[21]. И какой у нас прогноз на сегодня? Как там наш маленький Отелло?
Энн задело, что Джек говорит об этом издевательски.
– Ему плохо. Тебе это может показаться комичным – да и мне иногда кажется, – но ему плохо. Иногда я тревожусь, что он как будто ни о чем больше не думает. По крайней мере, у него есть работа.
– Да, это хорошо.
– Но скоро начнутся каникулы.
– Ну так займи его чем-нибудь. Отвези куда-нибудь.
– Мы пытаемся найти такую страну, где я ни с кем не трахалась, – с внезапной горечью сказала Энн.
Джек удержал свои соображения при себе. Он всегда тепло относился к Энн, даже когда – как он теперь выяснил, летом 1973 года – они расстались из-за какой-то его эгоистичной выходки, из-за ерундовой парковки вторым рядом. Она всегда казалась ему прямолинейной девушкой – может быть, на его вкус, недостаточно раскованной, но уж точно прямолинейной. Провожая ее, он ткнулся вперед, чтобы поцеловать ее; она тоже двинулась к нему, засомневалась и прикоснулась щекой к краю его бороды; когда она отстранялась от него, влажные губы Джека почти коснулись ее уха.
Барбара сидела на диване в своем нейлоновом домашнем халате, держала в руках чашку чая и мрачно размышляла о Грэме. Она вообще думала о нем несколько чаще, чем он, по ее мнению, заслуживал. Пылавшее поначалу презрение успело утихнуть, и даже раздражение – эмоция, на прочность которой обычно можно было рассчитывать, – больше не охватывало ее так, как это происходило первые пару лет. Это, разумеется, не значило, что она хоть в чем-то простила Грэма, или хорошо к нему относилась, или даже «понимала его точку зрения» – к чему ее время от времени пытались склонить более слабые или менее верные друзья. Те же друзья иногда, набравшись смелости, намекали, что некоторым образом ей просто не повезло, что определенный процент браков всегда распадается, что никто в этом не виноват, что так устроен мир. На такое она отвечала:
– Я на месте. Элис на месте.
Это бесстрастное перечисление фактов обычно сбивало собеседников с толку:
– То есть… ну, ты могла бы его вернуть, если… если бы…
– Нет, конечно. Об этом не может быть и речи. – И в этом она нисколько не рисовалась.
Теперь, думая о Грэме, она представляла себе две картины. На первой он нависал над ней, когда они занимались любовью в ночь восьмой годовщины их свадьбы. В эти ночи она всегда позволяла Грэму не выключать свет. Он прижимался к ней, двигаясь в том довольно вялом темпе, который его, видимо, устраивал, и тут она обнаружила, что он смотрит на ее груди. Это, конечно, само по себе было нормально; именно поэтому – отчасти – она и позволяла ему не выключать свет. Но дело было в том, как он на них смотрел. В его взгляде не было, строго говоря, неприязни или отсутствия интереса. Все было еще оскорбительнее: там была искра интереса, смутно доброжелательного, но унизительно слабого. Она видела такой взгляд раньше. Это было выражение покупателя в супермаркете, которому не нужно никаких продуктов из морозильника, но он туда все-таки бегло и ритуально заглядывает.
После этого в годовщины свадьбы Барбара объявляла, что они могут не выключать свет и почитать или выключить и заняться любовью. Подразумевалось, что ей все равно. В последние годы они, как правило, свет не выключали.
Вторая картина с участием Грэма тоже изображала его на коленях – на этот раз он неловко раскорячился на лестнице. Сколько лет назад? Она не могла вспомнить. Его левая коленка была на ступеньку выше, чем правая, задница высоко задрана. Он продвинулся вверх на треть; в правой руке у него была щетка с желтой пластиковой ручкой, в левой – такой же пластиковый совок; подметет одну ступеньку, поднимется на следующую. Он помогал, потому что был в отпуске, а она устала. Она посмотрела на его торчащую задницу, на желтую щетку, усердно метущую ковровую дорожку, и прошла дальше, в гостиную. Через пару минут она снова вышла в коридор. Ему оставалась одна ступенька. Дойдя до верха, он обернулся к ней с видом школьника, который ждет, что ему на домашнюю работу наклеят звезду из золотистой бумаги.
– Если начать сверху, – только и сказала она, – и продвигаться вниз, ступеньки можно очистить от пыли. – Господи, он же преподаватель, ученый, вроде должен соображать, нет?
И он, все так же скособоченный, посмотрел на нее через плечо взглядом школьника. Я не виноват, что обкакался,
Между тем дома Грэм вынимал курицу из холодильника. Он вытащил тушку из полиэтиленовой упаковки и положил на разделочную доску. Потом взял за крылья и сосредоточенно потряс. Из широкой дыры между куриными ногами выпал пакетик потрохов, и Грэм пробормотал:
– У вас мальчик.
Он отложил пакетик в сторону и принялся разделывать курицу – скорее энергично, нежели умело. Он открутил крылья, потом стал вращать ноги, как пропеллеры, пока с внезапным хрустом они не отломились. Мельком взглянул на кожу, покрывающую ногу. Она была неровной и сморщенной, как кожа на его мошонке.
Грэм снял нож-секач с магнитной панели над головой и обрушил его на куриную грудину. Повторив это еще пару раз, он разделил кость надвое. Он еще помахал ножом; кое-где кости треснули, и он без особого энтузиазма попытался убрать лишние осколки.
Клочковатые куски мяса он бросил на сковородку. Потом снова взял секач и положил полиэтиленовый пакет с потрохами на середину доски. Он смотрел на него с минуту, а потом резко разрубил на несколько частей, быстро, как будто старался не промахнуться, пока потроха не запаниковали и не разбежались. Когда пакет лопнул, кровь брызнула ему на запястье, на доску, на его клеенчатый фартук в синюю полоску. Он снова собрал потроха тупой стороной ножа и произвел еще несколько быстрых ударов. Ему это нравилось, и все. Он улыбался. Говорят, работа – лучшее лекарство от печали; но это оказалось не хуже.
Грэм снова улыбнулся. Он подумал, делают ли желтые бумажные пакеты с пластиковым покрытием не только внутри, но и снаружи.
Естественно, Энн ничего не сказала Грэму про свой визит в Рептон-Гарденс. Когда на следующий день Джек открыл дверь и обнаружил там Грэма, который яростно шептал: «Меня здесь не было, не говори Энн, ладно?», он не мог удержать в себе улыбку. Сначала они начинают переписывать прошлое, теперь переписывают настоящее прямо на ходу. Если им еще и будущее удалось бы контролировать, они бы все устроили на свой лад.
– Будь спокоен, товарищ.
– Не занят?
– Нет. Так, допиливаю рецензию. Проходи.
Они передвинулись в захламленную гостиную Джека. Грэм сел на тот же стул, что и в прошлый раз; Джек подал ему кофе в той же кружке, что и в прошлый раз, и замер в ожидании. Грэму, видимо, нужно было воспроизвести и такую же первоначальную паузу. Но на этот раз Джек был не так терпелив.
– Принял ли ты прописанные лекарства?
– Типа того. Ну, ты перечислил три вещи. Я сделал примерно полторы. Покупать новую одежду не пошел, не думаю, что это подействует. – (Господи боже, подумал Джек, он все это и правда воспринял всерьез; наш Грэм, похоже, не склонен к абстракции.) – И поскольку я и так, в общем-то, не много пил, я продолжил в том же духе, это считается за половину.
Джек не мог вспомнить, что он еще посоветовал; все, что ему удавалось восстановить, – это чересчур откровенное описание своего первого брака.
– И еще я мас… мастур… дрочил. – Произнося это, Грэм выглядел как типичный кабинетный ученый.
– Ты мастер дрочил? Большое достижение. И кто же эти дрочилы?
Грэм вяло улыбнулся. Джека изумляло, насколько серьезно люди воспринимают секс; до какой степени, до какой невероятной степени он держит их за яйца.
– Мир на этом не кончается, милый мой мудила. Во всяком случае, я не заметил, что весь литературный мир накренился на своей оси в то время, когда ты этим занимался – когда бы это ни было.
Поделиться книгой: