До ее встречи со мной

– Абсолютно.

– Чем это помогло бы?

– О, уверяю тебя, помогло бы. Исцеляет все. От легкой головной боли до творческого кризиса. Для исцеления конфликтов с женой тоже отлично.

– У нас не бывает конфликтов.

– Совсем? Ну ладно, тебе я готов поверить. Мы со Сью все время ссоримся. И так было всегда – ну, кроме медового месяца, конечно. С другой стороны, в те времена нам не приходилось застилать кровать, мы спорили разве что про то, кто будет сверху.

Очки Грэма отпотели; он видел, что Джек набирает воздуха, чтобы поделиться личным опытом. Надо бы запомнить, что внимание Джека, сколь бы длительным оно ни было, всегда оказывалось условным.

– С Вэлери – ты, кажется, с Вэл не был знаком, да? – я ссорился постоянно. Конечно, это было двадцать лет назад. Но мы ссорились с самого начала. Это не твоя среда, чувак; все такое пролетарское, «Путь наверх» и «Такая вот любовь»[13]. Щупались на автобусных остановках. Пытаешься отстегнуть застежку двумя замерзшими пальцами левой руки, притворяясь, что просто гладишь ее по бедру, одновременно целуя и – и! – просовывая вторую клешню через ее правое плечо, чтобы пощупать сиськи. Какой-то трактат Клаузевица[14], да? Вообще, если вдуматься, примерно так оно и было. Так что сначала мы бурно спорили про то, куда мне можно положить руку, сколько пальцев и все такое. Потом наконец мы высадились в Нормандии, и я решил: ну хорошо, теперь ссоры прекратятся. Но нет – теперь мы спорили из-за того, как часто, и когда и где, и не просроченный ли это товар, Джек, уж пожалуйста, посмотри на срок годности. Можешь себе представить – прямо посреди процесса включать свет, чтобы проверить дату на упаковке? А после высадки в Нормандии, разумеется, мы уперлись в Арденны. Уже когда поженились, конечно. Надо, не надо, почему ты не найдешь себе нормальную работу, смотри, как красиво связано, у Маргарет уже трое. Пять-шесть лет такого мне вполне хватило, можешь мне поверить. Тут-то я и свалил.

– А что случилось с Вэлери?

– Ну, Вэл-то вышла замуж за учителя. Хлюпик такой, довольно милый. Детей любит, что, с моей точки зрения, полезное свойство. Наверняка проверяет срок годности на упаковке каждый раз.

Грэм не знал точно, к чему клонит Джек, но его это вполне устраивало. Об истории клана Лаптонов он раньше ничего не слышал: Джек декларировал необходимость жить только в настоящем, и из этого вытекало стилизованное забвение прошлого. На вопросы о юности он либо отсылал к своим книгам, либо с нуля возводил изощренную фантазию. Разумеется, не было уверенности, что он и сейчас не кроит некий миф под конкретные нужды Грэма. Писатель всегда отличался откровенностью, но никогда не был стопроцентно искренним.

– Я думал, что ссоры остались позади – вместе с Вэл. Когда я встретил Сью, я решил: вот и хорошо. Проблем с высадкой в Нормандии больше не было – ну, собственно, откуда, это было уже двенадцать лет спустя, в Лондоне, и они прокопали этот свой канал через Ла-Манш, да? Сью казалась не такой сварливой, как Вэл, – поначалу. Так что мы женились, а потом, вскоре, представь себе, начали ссориться. Она, например, спрашивала, в чем мое жизненное предназначение, что-нибудь в этом духе. Ну, я отвечал, что мое предназначение – валяться в кровати, и еще булочку с медом дайте, пожалуйста. И тогда мы уже ругались по-крупному, и я отползал подальше и слегка утешался, а потом возвращался домой, и мы уже ссорились из-за этого, так что в конце концов я подумал: может, все дело во мне? Может, со мной нельзя жить? Это тогда мы решили, что будет лучше, если у меня будет квартира в городе, а она останется жить в пригороде. Ну, это ты помнишь, это было всего несколько лет назад.

– Ну и?..

– Ну и – угадай? Мы продолжили ссориться, как раньше. Нет, ну, наверное, поменьше, потому что мы реже видимся. Но я бы сказал, что количество стычек на единицу времени осталось совершенно стабильным. Причем мы достигли больших успехов в оре друг на друга по телефону. Крупные ссоры у нас бывают так же часто, как когда мы жили вместе. И в этих случаях я потом поступаю точно так же. Звоню старой подружке и организую утешительную сессию. Всегда действует. Вот что я точно узнал про то, что мы за неимением лучшего слова называем изменой. Она всегда работает. На твоем месте я бы пошел и нашел себе славную замужнюю женщину.

– Большинство женщин, с которыми я спал, и были замужем, – сказал Грэм. – За мной. – Он был подавлен. Он пришел не для того, чтобы слушать вариацию на тему судьбы Джека, хотя, безусловно, ничего против не имел. И не для того, чтобы узнать, как с подобными проблемами справляется сам Джек. – Ты же не всерьез предлагаешь мне изменить жене?

Джек рассмеялся:

– Еще как! Впрочем, по здравом размышлении, конечно нет. Ты такая бабушка с тяжелым комплексом вины, которой это вряд ли подойдет. Потом ты гарантированно явишься домой к Энн и выплеснешь все у нее на плече, а это уж точно никому из вас не поможет и ничего не решит. Нет, все, что я хочу сказать, – тебе придется мыть этот крест. В каждом браке нужно мыть какой-нибудь крест. У тебя он такой.

Грэм посмотрел на него непонимающим взглядом.

– Мой крест? Слышал такое? Вот и мой его, раз он твой. Понял? Ну, мать твою, Грэм, мы с тобой оба дважды женаты, мы оба практически не затронуты дегенеративными заболеваниями мозга, мы оба думали про всякое каждый раз, прежде чем окунуться в этот омут. Итак, четыре брака говорят нам, что медовый месяц не может продолжаться вечно. И что с этим делать? Ты же не думаешь, что в твоем нынешнем состоянии виновата Энн, правда?

– Разумеется, нет.

– И что ты виноват – тоже не думаешь?

– Нет… я, наверное, вообще не думаю об этом с точки зрения вины.

– Разумеется. И это правильно. Это в порядке вещей, вот в чем дело. В этом природа брака. Его конструктивный дефект. Всегда найдется что-нибудь, и лучший способ выдержать – если ты решил выдержать – это определить этот дефект, выделить и всегда отвечать конкретным способом, когда он дает о себе знать.

– Типа как ты звонишь старой приятельнице.

– Вот-вот. Но ты так поступать не хочешь.

– Мне вообще не приходит в голову, как бы я хотел поступить. Все, чего я хочу, – это уйти в отпуск из собственной головы.

– Ну, способы есть. Сделай что-нибудь несущественное, если хочешь, но отнесись к этому серьезно. Подрочи, напейся, сходи купи себе новый галстук. Не важно что, лишь бы у тебя был какой-то способ сопротивляться. Иначе оно тебя съест. Обоих вас съест.

Джек подумал, что у него отлично получается. Он не привык к роли психолога из дамского журнала, но сюжетная структура, которую он предложил Грэму почти без подготовки, казалась ему вполне убедительной. По ходу дела он сумел наложить на обе их жизни некоторую понятную схему. Но ведь в этом и была его работа – вычленять порядок из хаоса, превращать страх, панику, агонию и страсть в монолит из двухсот страниц по цене шесть фунтов девяносто пять. Ему платили именно за это, и отклонение от магистрали в данном случае не бог весть какое. И процент вранья примерно такой же.

Грэм, хотя и без особого оптимизма, решил обдумать то, что сказал Джек. Он всегда считал, что у Джека больше опыта, но так ли это? Они оба женаты второй раз, оба читали примерно одинаково, интеллект у них примерно схожий. Отчего же он считает Джека авторитетом в этом деле? Отчасти оттого, что Джек пишет книги, а Грэм уважал книги как абстрактно, так и практически; их юрисдикция вызывала у него нутряное почтение. А отчасти оттого, что у Джека были тысячи романов; за ним всегда тащилась какая-нибудь новая девица. Не то чтобы это делало его специалистом в брачных вопросах. Но с другой стороны, а кто тогда специалист? Микки Руни? Жа Жа Габор?[15] Какой-нибудь турецкий султан?

– Или… – сказал Джек; он пощипывал бороду с видом почти настолько серьезным, насколько вообще мог.

– Да?

– Ну, всегда есть еще одно решение. – (Грэм выпрямился на стуле. Вот зачем он пришел. Разумеется, Джек знает, что делать, у Джека есть правильный ответ. Вот почему он пришел; именно сюда и надо было прийти.) – Тебе следует меньше ее любить.

– Что?

– Меньше ее любить. Звучит слегка старомодно, но оно сработает. Не надо ненавидеть ее или, там, даже недолюбливать или что – просто не прыгай через край. Научись слегка отстраняться. Будь ей другом, если хочешь. Люби ее меньше.

Грэм колебался. Он не понимал, с чего начать. Потом наконец сказал:

– Я пла́чу, когда погибают домашние растения.

– Простите, сударь?

– У нее были узамбарские фиалки. Я вообще довольно равнодушен к узамбарским фиалкам, и Энн тоже. По-моему, ей их подарили. У нее много других растений, которые она любит гораздо больше. И у них завелась какая-то растительная ветрянка или что, и они погибли. Энн было совершенно все равно. Я пошел к себе в кабинет и заплакал. Не из-за них – я просто представил себе, как она их поливает, прыскает каким-то там удобрением, и, знаешь, дело не в ее чувствах к этим чертовым цветам – их не было, как я и сказал, – но ее время, ее присутствие, ее жизнь… И я тебе еще кое-что скажу. Когда она уходит на работу, я сразу же вытаскиваю свой дневник и записываю все, в чем она ушла. Туфли, колготки, платье, лифчик, трусы, плащ, заколка, кольца. Какого что цвета. Все. Оно часто повторяется, конечно, но я все равно записываю. А потом время от времени в течение дня я беру свой дневник и заглядываю в него. Я не пытаюсь запомнить, как она выглядела, – это было бы нечестно. Я вынимаю дневник – иногда во время занятий, притворяюсь, что думаю про темы эссе или что-нибудь такое, – и сижу как бы ее одеваю. Это очень… очень приятно. И еще кое-что скажу. Я всегда убираю со стола после ужина. Прохожу по кухне, сбрасываю остатки со своей тарелки в мусорное ведро, а потом вдруг обнаруживаю, что ем то, что она оставила на своей. Это часто, знаешь, не очень-то вкусно – кусочки жира, бесцветные овощи, хрящи из колбасок, – но я все проглатываю. А потом возвращаюсь, сажусь напротив нее и думаю про наши желудки, про то, что съеденное мною могло запросто оказаться внутри ее, но оказалось внутри меня. Я думаю – какой это странный опыт для еды, когда ее разрезали ножом и подтолкнули вилкой в ту сторону, а не в эту, и, вместо того чтобы упокоиться в тебе, она упокоилась во мне. И это как-то сближает меня с Энн. И еще кое-что скажу. Иногда она поднимается ночью и идет в туалет пописать, темно, она почти спит, и как-то – бог ее знает, как это происходит, но тем не менее – она не попадает в унитаз куском туалетной бумаги, которым подтирается. И я захожу туда утром и вижу, что он лежит на полу. И – это не охота за трусиками, или что там бывает, – я смотрю на него и испытываю… нежность. Он как бумажный цветок, который плохие комики носят в петлицах. Он кажется красивым, цветным, элегантным. Я почти что готов вставить его в свою петлицу. Я поднимаю его и выбрасываю в унитаз, но потом меня распирает от нежности.

Наступила тишина. Друзья взглянули друг на друга. Джек чувствовал воинственное настроение Грэма; исповедь каким-то образом оказалась агрессивной. Может быть, в том, как она была исполнена, крылась толика самодовольства. Джек был почти смущен – а это случалось так редко, что он стал думать о своем внутреннем состоянии, а не о Грэме. Внезапно он обнаружил, что его друг поднялся.

– Ну что, Джек, спасибо.

– Рад, что хоть чем-то. Если вышло. В следующий раз, когда снова захочешь на кушетку, свисти.

– Хорошо. Спасибо еще раз.

Входная дверь была закрыта. Оба прошли ярдов пять в противоположные стороны, и оба остановились. Джек, остановившись, слегка накренился, как полузащитник-регбист в центре арены, пёрнул не слишком громко и пробормотал себе под нос: «Унесенные ветром».

Оказавшись за порогом, Грэм вдохнул запах пыльной живой изгороди и переполненных мусорных баков и принял решение. Если не идти к хорошему мяснику, а купить все в супермаркете, он успеет заскочить в кино по пути домой, посмотреть «Славные времена» и в очередной раз увидеть прелюбодеяние Энн.

4

Сансеполькро, Поджибонси

А потом все стало расползаться.

Как-то вечером в конце марта они сидели над картой Италии и обсуждали отпуск. Сидели рядом на скамье за кухонным столом; рука Грэма спокойно лежала у Энн на плече. Это был уютный супружеский жест, мирная пародия на целенаправленный, сосредоточенный жест, присущий Джеку. Даже простой взгляд на карту наполнял воображение Грэма упоительными образами; он вспоминал, как в поездке любая знакомая и обычная радость наполняется запахом свежего белья. Валломброза, Камальдоли, Монтеварки, Сансеполькро, Поджибонси, читал он себе под нос и сразу оказывался в напоенном звуком цикад сумраке с бокалом кьянти в левой руке, пока правая медленно передвигалась по внутренней стороне голой ноги Энн… Бучине, Монтепульчано, и он пробуждался от бурного трепета крыльев, с которым тяжело приземляется у окна их спальни фазан, чтобы с горделивым видом наесться перезрелого инжира… Но тут его взгляд наткнулся на…

– Ареццо.

– Ага, милое место. Много лет там не была.

– Нет. В смысле, да, я знаю. Ареццо. – Внезапно убаюкивающим фантазиям Грэма пришел конец.

– Ты там не был, да, солнышко? – спросила его Энн.

– Не знаю. Не помню. Не важно. – Он снова посмотрел на карту, но изображение расплылось от слезы, навернувшейся на его левом глазу. – Нет, я просто вспомнил, что ты мне говорила, как ездила в Ареццо с Бенни.

– Правда? Правда. Господи, кажется, что столько лет прошло. Собственно, и прошло. Не меньше десяти. Наверное, еще в шестидесятых. Подумай только: в шестидесятых.

На мгновение мысль о том, что она делала такие интересные взрослые вещи так долго, наполнила ее радостным ощущением; не меньше пятнадцати лет, а ей всего лишь тридцать пять. Она теперь более полноценный, более счастливый человек, но все еще достаточно молода, чтобы по-прежнему наслаждаться жизнью. Она подвинулась на скамье, теснее прижимаясь к Грэму.

– Ты была в Ареццо с Бенни, – повторил он.

– Да. Знаешь, я ничего не помню про город. Это там такая огромная площадь, как миска по форме? Или это Сиена?

– Это Сиена.

– Ага, тогда Ареццо… это, значит, место, где… – Она нахмурилась, сердясь на плохую память и на необходимость в ней копаться. – Я только помню, что в Ареццо была в кино.

– В Ареццо вы были в кино, – сказал Грэм медленно, так, как подсказывают ребенку, – и видели плохую сентиментальную комедию про шлюху, которая пытается опорочить деревенского священника, а потом вышли и сели со стаканами холодного ликера в единственном кафе, которое оказалось открытым, и недоумевали, как сможете опять жить во влажном и холодном климате, а потом вернулись в свою гостиницу, и ты… трахалась с Бенни так, как будто никогда не познаешь большего наслаждения, и ничего от него не скрывала, абсолютно ничего, и не сохранила даже крошечного уголка в своем сердце неприкосновенным на случай будущей встречи со мной.

Все это было сказано печально, обиженно, почти слишком отчетливо, чтобы казаться эгоистичным. Он так играет? Тут есть доля шутки? Энн взглянула на него, недоумевая, и он продолжил:

– Последнее я, конечно, придумал.

– Конечно. Я тебе ведь ничего такого не говорила.

– Нет, ты рассказала до кафе, а о прочем я догадался. Что-то в твоем выражении выдало мне остальное.

– Ну, не думаю, что все так и было; не помню. И вообще, Грэм, мне было двадцать – двадцать один, я раньше никогда не была в Италии. Я никогда не была в отпуске с человеком, который бы так трогательно относился ко мне, как Бенни.

– Или был бы так же богат.

– Или был бы так же богат. Это плохо?

– Нет. Я не могу это объяснить. Тем более оправдать. Я рад, что ты была в Италии. Я рад, что ты не была одна; это могло оказаться опасным. Я рад, что с тобой был человек, который хорошо к тебе относился. Я рад – надо радоваться, наверное, – что ты там с ним спала. Я все это понимаю пошагово, я понимаю логику. Все это меня радует. Просто мне от этого хочется плакать.

Энн тихо сказала:

– Я тебя тогда не знала. – Она поцеловала его в висок и погладила его голову с другой стороны, как будто пытаясь утихомирить внезапную бурю внутри. – А если бы знала, я бы хотела поехать с тобой. Но не знала. Поэтому не могла. Все просто.

– Да.

Это было просто. Он смотрел на карту, прослеживая путь, которым наверняка следовали Энн с Бенни за десять лет до ее встречи с ним. Вдоль берега, через Геную в Пизу; на восток до Флоренции; Римини, Урбино, Перуджа, Ареццо, Сиена; обратно в Пизу и дальше на север. Бенни только что отнял у него большой кусок Италии. Мог бы с тем же успехом взять ножницы, сделать надрез от Пизы до Римини, еще один параллельный надрез через Ассизи, а потом придвинуть низ Италии к тому, что осталось от верха. Не сапог, а дамский башмачок, такой, с маленькими пуговками сбоку. Какие носят дорогие шлюхи – так ему, по крайней мере, казалось.

Ну что ж, они могут поехать в Равенну. Он ненавидит мозаики. Он страстно ненавидит мозаики. Бенни оставил ему мозаики. Ну спасибо, Бенни.

– Мы можем поехать в Болонью, – сказал он после паузы.

– Ты же уже был в Болонье.

– Был.

– Ты туда ездил с Барбарой.

– Ездил.

– Ты почти наверняка спал с Барбарой в одной постели в Болонье.

– Спал.

– Ну, я не против Болоньи. Там хорошо?

– Не помню.

Грэм снова посмотрел на карту. Энн погладила его по виску, стараясь не испытывать чувства вины из-за того, из-за чего испытывать чувство вины, как она знала, было бы глупо. После нескольких минут, проведенных в раздумье, Грэм тихо сказал:

– Энн…

– Да?

– Когда ты была в Италии…

– Да?

– С Бенни…

– Да?

– Там было… было… мне просто интересно…

– Скажи уже лучше.

– Там были… ну, были там у тебя… не уверен, что ты помнишь. – Он смотрел на нее скорбно, умоляюще, с надеждой; ей страстно хотелось дать ему тот ответ, на который он надеялся. – Но были ли там где-нибудь, куда вы ездили, если ты помнишь – если ты точно помнишь…

– Да, солнышко?

– …месячные?

Они оба тихо засмеялись. Потом несколько смущенно поцеловались, как будто ни один из них не ожидал, что из этого выйдет поцелуй, а потом Энн решительно сложила карту.

Но на следующий день, когда Грэм пришел домой на несколько часов раньше Энн, он обнаружил, что его тянет к ее книжным полкам. Он встал на колени перед третьей полкой снизу и уставился на ее путеводители. Пара книжек про Лондон, одна про Пеннинские горы – они ничего не значили. Студенческий путеводитель по Сан-Франциско; «Венеция» Джеймса Морриса; путеводители «Компэнион» по Флоренции (а как же) и югу Франции; Германия, Испания, Лос-Анджелес, Индия. Он не знал, что она была в Индии. С кем это она была в Индии, подумал он, – впрочем, без особого жара и даже без особой ревности, может быть, потому, что не слишком стремился туда.

Он вытащил стопку карт, втиснутую в конец полки. Было трудно сразу сказать, каких городов это карты, потому что Энн не потрудилась их сложить – как сделал бы он – так, чтобы обложка была снаружи. Он подумал, свойственна ли такая неаккуратность большинству женщин; он бы этому не удивился. Ведь женщинам нельзя вполне доверять в пространственных и географических вопросах. Часто у них нет природного ощущения севера; некоторые даже с трудом отличают правое от левого (как Элисон, его первая девушка; когда в машине у нее спрашивали, куда ехать, она выставляла перед собой кулак и смотрела на него – как будто к кулаку была приколота большая этикетка, указывающая «ПРАВО» или «ЛЕВО», – а потом уже говорила водителю то, что ей сообщила рука). Это все от воспитания, подумал он, или от строения мозга?

Похоже, что женщины и умственные карты городов составляли с трудом. Однажды Грэм видел картинку, на которой каждая часть человеческого тела была представлена в соответствии с чувствительностью ее поверхности; у получившегося гомункула на гигантской голове красовались африканские губы, руки были размером с бейсбольные перчатки, а под этим всем пряталось крошечное, жалкое тело. Странно, что он не запомнил размера половых органов. Карта Лондона в голове Энн, подумал он, была бы такой же искаженной и несбалансированной: на южной оконечности – страшно разбухший Клэпем, соединенный несколькими широкими артериями с Сохо, Блумсбери, Ислингтоном и Хэмпстедом; раздутый пузырек оказался бы в районе Найтсбриджа, и еще один около Кью, а соединяло бы их множество беспорядочных районов с названиями, указанными мелким шрифтом: Хорнси над Илингом и к югу от Степни, Собачий остров, пришвартованный рядом с Чизик-Эйт.

Может быть, поэтому женщины – Грэм широким жестом обобщил свои соображения про Энн – никогда не складывают карты как надо: потому что общее представление о городе не входит в их кругозор, поэтому и нет никакой «верной последовательности», с которой следует начать. Все карты Энн были убраны так, как будто их отложили в разгаре поиска. Это делало их более личными и, вдруг понял Грэм, более угрожающими для него. С его точки зрения, карта, сложенная обратно в изначальный облик, теряла оттиск пользователя: ее можно было одолжить или отдать, не затрагивая никаких чувств и привязанностей. Смотреть на ее неловко скомканные поверх изначальных линий сгиба карты было все равно что увидеть часы, остановившиеся в определенный и значимый момент, или – а это еще хуже, понял он – все равно что прочитать ее дневник. На некоторых картах (Париж, Зальцбург, Мадрид) были сделанные шариковой ручкой пометки: крестики, кружки, номера домов. Внезапные детали жизни, которая ему предшествовала. Он засунул карты обратно.

Позже в тот же вечер он спросил тоном настолько мягким и спокойным, насколько это ему удалось:

– В Индию не хочешь поехать?

– Мы же вроде туда не собирались. – В голосе Энн звучало нешуточное удивление.