До ее встречи со мной

– Я этого не делал двадцать лет.

– Господи помилуй. Серьезно? Ну и как? Рассказывай. Пожалуйста, расскажи. У меня все воспоминания слишком свежие.

– Было… – Грэм запнулся; Джек подбадривающе подмигнул, – приятно.

Джек облегченно выдохнул резкую, короткую струю воздуха:

– Отлично. А чего тогда постная рожа?

– Ну, там пара причин. Понимаешь, я купил журнал для этого.

– И?.. У большинства из нас библиотечка под кроватью. Тебе одолжить что-нибудь?

– Э-э, нет, спасибо.

– В любой момент.

– И понимаешь, мне это понравилось, я использовал журнал – и не испытывал вины перед Энн.

– И сделал это снова? – Джек чувствовал себя ревностным священником, который побуждает Грэма признаться в своих – в данном случае безгрешных – деяниях.

– Да, даже несколько раз.

– Нашел, короче говоря, свой подход? Больше не расстреливаешь заряд на разворот с рекламой фотоаппарата «Никон»?

Грэм улыбнулся, признавая одну из проблем раннего этапа.

– А ты считаешь, мне должно казаться, что я виноват перед Энн?

– Не-а.

– Как тебе кажется, лучше сказать ей?

– Ты не сказал?

– Нет.

– Ну, я бы подождал, пока она сама не спросит. Мы все это делаем – почитай Кинси[23]. Девяносто восемь процентов делали это в какой-то момент, девяносто шесть процентов так и продолжают. Что-то в этом роде, ты понимаешь, я с цифрами не в ладу. Но только два процента прекращают, когда женятся. Это научный факт, Грэм.

Джек не был полностью уверен, что это научный факт, но надеялся, что для Грэма это прозвучит убедительно.

– Как ты думаешь – в смысле, думаешь, оно не будет мешать, ну, всему остальному?

Иногда сомнения Грэма оказывались сформулированы недостаточно четко; Джек надеялся, что его друг не формулирует столь же туманно вопросы в экзаменационных билетах.

– Нет, точно нет. Вообще не влияет. Поддерживает в рабочем состоянии.

– Может ли быть… – Грэм опять остановился. – Может ли так быть, что… они, – Грэму не хотелось использовать местоимение во множественном числе, как делал Джек, но назвать Энн он был не в силах, – догадаются? В смысле, что ты это делал?

– Ни за что. Никогда. Только если у них там измерительная пробирка или что. Ну, знаешь, манда с насечками. Не думаю, что она отмеряет кубические миллиметры с такой тщательностью.

– Ага. – Грэм поставил перед собой кофейную чашку. – А во-вторых, – он с осуждающим видом посмотрел на Джека, – оно не работает.

– А? Ты же только что сказал, что работает. Нет?

– Не в этом смысле. Оно работает нормально, – во всяком случае, он был готов признать, что «оно» действует, – только на все остальное это никак не повлияло. Я еще раз посмотрел «Боль…», один из этих фильмов, три раза на этой неделе. И еще один другой. Я покупаю все газеты с киноафишей.

– Ну я же тебе и не говорил, что, если ты подрочишь, ты перестанешь ходить в кино.

– А мне казалось, говорил.

– Нет, я только говорил, что это будет в лучшем случае утешением, если тебя… все это… напрягает. Я ничего не могу тебе предложить, что бы отучило тебя от походов в кино. Это же все у тебя в голове, правда?

– А ты ничего не можешь сделать с моей головой? – Мольба получилась довольно жалобной.

– Голова, – безапелляционно произнес Джек, – это голова. – Он откинулся на кресле и закурил. – Читал тут книгу Кёстлера[24]. Ну, по крайней мере, начал. – Джек мог авторитетно говорить о книгах, которые он видел через плечо незнакомца в переполненном вагоне метро. – Он утверждает – по крайней мере, утверждает, что другие умники утверждают, – что мозг-то наш устроен совсем не так, как нам кажется. Мы все считаем, что это важная штука, мозг. Мы думаем, это наша суперважная часть, – что неудивительно, да, мы же именно поэтому не обезьяны и не иностранцы. Мол, там компьютерная технология, новейшее оборудование от Ай-би-эм. Так?

Грэм кивнул. Именно так он всегда и считал, если вообще когда-нибудь об этом задумывался.

– Нет. Вообще нет. Эти хреновы эксперты, по крайней мере некоторые из них, говорят, что отчасти это примерно так. Беда в том, что есть еще несколько слоев другого цвета или что там, не придирайся. Часть этих долбаных клеточек вкалывали как зайки все эти годы, работали над впрыском горючего, над застежками, над договорами с издателем и прочее в этом духе. Они нормальные, они вполне социально приемлемые. Но другая команда клеток, притом что они надрывались тысячи лет, пытаясь выбиться в люди, – трахались между собой на свой клеточный манер, подтягивались по утрам, ходили в спортзал, – они обнаружили, что это все не работает. Не работает, и все тут. У них не те гены, или что там у клеток. Они достигли вершины как смогли, и стало понятно, что, в общем-то, они довольно тупые. Ну, им это о’кей – в смысле, идти-то им все равно некуда. Они не ходят на танцы по субботам, правда? Они там только для того, чтобы все в нашей жизни расхерачить или не расхерачить, как сложится.

Джек сделал паузу. Такие паузы в историях ему нравились. Так он чувствовал, что он не просто писатель, но – как часто, но, с его точки зрения, все равно очень редко писали в рецензиях – прирожденный рассказчик. Один рецензент как-то написал: «У Лаптона можно верить и рассказчику, и рассказу». Он послал ему ящик шампанского.

– И в результате они нас таки расхерачивают. Потому что эти товарищи, этот второй эшелон – те, кто контролирует наши эмоции, заставляет нас убивать людей, трахать чужих жен, голосовать за тори, пинать собаку.

Грэм внимательно на него посмотрел:

– То есть это не наша вина?

– А! Этого, друг мой, я не говорил. К этому меня не склонить. Я готов тебе написать целый том об этом, но если хочешь, чтобы я об этом заговорил, – ну, для начала я за это слишком дорого беру по твоим меркам. Это университетский уровень, научный обмен.

– Так что?

– Так что?

– Так что – как по-твоему, это все правда?

– А. Ну, не знаю. Вряд ли. В смысле, я просто подумал, что это интересная гипотеза. Может, от нее тебе станет легче. Даст возможность подумать о своем черепе иначе: один слой Очкариков, два слоя Амбалов. Почему бы им не сработаться, спросишь ты, почему они не сядут за стол переговоров под предводительством какого-нибудь мозгового У Тана[25] и не придут к согласию? Почему Амбалы постоянно расхерачивают все достижения Очкариков? А? Казалось бы, Амбалы должны понять, что это в их интересах – втянуть свои крошечные головки, не раскачивать лодку…

– А ты что думаешь? – с искренним интересом спросил Грэм.

– А! – Пока Джек гнул свою ооновскую линию, небольшой отсек его мозга работал и над этим. Какой вариант окажется лучше остальных? Что хочет услышать Грэм? – Ну, мой взвешенный ответ – наверное, нет; это мой взвешенный ответ.

Он встал, прошелся как бы в поисках сигареты, вернулся, крутанулся вокруг своей оси на одной ноге, пёрнул и пробормотал, «обнаружив» пачку на ручке кресла:

– Отвечает ветер буйный, он же Джек Лаптон.

Он просиял; это он вытащил еще из одного отдела своего мозга, совсем крошечного, вероятно занятого Амбалами, но для каламбуров полный контроль и не требовался.

– Мой взвешенный ответ состоит в том, что для немногих людей это может быть и так, – считается ведь, что у преступников есть дефектный ген; у них в мозгу что-то слегка коротит, и, глядишь, они опять вытаскивают полосатый свитер и мешок с надписью «КРАДЕНОЕ» из чулана под лестницей. Может быть, это так для всяких выродков. Но для большинства людей? Большинство людей не убивают других людей. У большинства людей Амбалы прижаты к ногтю, так я тебе скажу. Большинство людей держат в узде свои эмоции, так ведь? Это непросто, но это так. Ну, во всяком случае, контролируют в достаточной мере, да, а речь же об этом, мы же об этом говорим. И, не вдаваясь в неврологические объяснения, я бы сказал, что либо второй эшелон отлично знает, как ему рыбку съесть и все остальное, либо староста очень хорошо понимает, как с ними обращаться.

– Но при этом ты трахаешь, как ты выражаешься, чужих жен.

– Что? Это тут при чем?

– Ну, ты говорил, что это одна из тех вещей, которые недоразвитая часть мозга заставляет тебя делать. Так что она тебя одолела, получается.

– И надеюсь, что это ей будет удаваться и в дальнейшем. Это фигура речи, мальчик, фигура речи.

– Как секс с чужой женой может быть фигурой речи?

– Больше похоже, что я распустил язык? Не могу с тобой не согласиться.

* * *

В ту пятницу, когда Джек поехал домой в Гэмпшир, перспектива встречи с местностью и с женой радовала его не только из вежливости. Мелкие петухи в цветастой панике разбегались от колес его автомобиля; запах цветов табака в тягучем вечернем воздухе привел его в восторг; входная дверь, из которой всю зиму сквозило, теперь забавляла его своей живописной нескладностью. Джек не обманывал себя насчет сельских идиллий; он лишь обманывал себя насчет двухдневных сельских идиллий.

– Ты моя звездочка, – сказал он Сью, которая встретила его в кухне.

Видя ее после пятидневного перерыва, он предпочитал подыгрывать жизнерадостной, динамичной, ирландской стороне ее души и поздравлял себя, что осмелился жениться на женщине с характером. Он бегло, по-хозяйски пробежал глазами по ее ладной фигуре, резким смуглым чертам и остался доволен увиденным. Частично легкость возникала оттого, что на этот раз ему особенно не из-за чего было чувствовать себя виноватым, а удовлетворение – оттого, что была пятница. Он больше всего любил свою жену по пятницам.

Что до Сью, то и она в начале уик-энда казалась довольной. Когда они сели за пудинг с мясом и почками в столовой, а из соседней комнаты долетал запах горящих в печи бревен, она делилась с ним местными сплетнями, а он рассказывал ей лондонские новости.

– И вот еще что. Помнишь, я тебе говорил, что Грэм заходил несколько недель назад?

– Помню.

– Ну так вот, он вернулся. Собственно, оба Хендрика пришли, и Грэм, и Энн.

Джек обещал им ничего не рассказывать, но сомнений у него не возникло. В конце концов, он так славился своей ненадежностью, что никто в здравом уме не стал бы ожидать, что он сдержит обещание; за свою скрытность он ведь не получит никаких наград, правда? Кроме того, жены же вообще не считаются, так?

Сью бросила на него напряженный взгляд, когда он упомянул Энн, поэтому он поторопился продолжить:

– Похоже, Грэм все еще не может справиться с ее прошлым, и бедному Джеку приходится играть роль отца-исповедника.

– Ты небось в восторге.

– Не без этого. Хотя не могу сказать, что завидую священникам, которым приходится такое выслушивать постоянно.

– Ну, у них ведь есть книжка с нужными ответами, разве нет? Посмотри в старую черную книжку, и пусть прекратят немедленно, что бы они ни делали.

Джек хохотнул, наклонился через стол и смачно поцеловал жену в висок. Умна, подумал он. Расчувствовался, подумала она.

– Так какой совет ты в результате дал?

– Я, кажется, посоветовал Энн вытащить его в отпуск, а Грэму сказал много всего, но, похоже, из всех моих советов он выбрал только возобновление онанизма.

Она рассмеялась. Энн ей никогда особенно не нравилась, всегда казалась слишком броской, немного себе на уме; она совершала слишком мало ошибок, чтобы считаться человеком. Пирожок с ничем – так она однажды охарактеризовала ее Джеку, но в тот момент это можно было оправдать смягчающими обстоятельствами. А Грэм – ну, Грэм довольно милый, но немножко… слюнтяй, что ли. Надо же – парится из-за прошлого. У большинства людей в настоящем достаточно всякого, чтобы не смыкать глаз по ночам, если хочется именно такого.

– По-моему, уровня царя Соломона ты пока что не достиг.

Джек рассмеялся и стер соус с бороды.

– Забавно то, что сначала один пришел ко мне на консультацию и настаивал, чтобы я ничего не говорил другой, а потом на следующий день эта самая другая пришла ровно с тем же предварительным условием.

– Похоже на какой-то фарс из жизни правительства. Прекрати размахивать своим предварительным условием.

– И я помню, что, провожая Грэма второй раз, я подумал – за этим последовала ложь, но Джека переполняли вечерние пятничные чувства, – помню, что подумал, ну, у нас со Сью есть мелкие ссоры, бывают не лучшие дни, но ничего уж такого мы никогда бы не сделали.

Он наклонился и снова поцеловал ее в челку. Она немедленно выпрямилась и стала собирать тарелки со стола.

– Да уж наверное. Мы бы нашли какой-нибудь менее сложный способ друг друга обманывать, да?

Вот ведь красотка, думал Джек, с улыбкой глядя ей вслед. Он проследовал за ней на кухню и настоял, что помоет посуду, просто для разнообразия. Они рано легли, и Джек – опять-таки для разнообразия – заранее причесал в ванной свою бороду.

После секса он лежал на спине с широко раскрытыми глазами, а Сью сонно уткнулась ему в плечо. Он думал о Грэме – о том, как своим случайным замечанием, в сущности шуткой, он вернул ему привычку дрочить двадцать лет спустя. Двадцать лет! Джек ему завидовал. По крайней мере, завидовал опыту прекращения столь длительного поста.

* * *

На следующей неделе, днем, когда Энн была на работе, Грэм сидел у себя в кабинете и наклеивал адреса на толстые желтые конверты. Пластиковые пупырышки лопались, когда он прилаживал к конвертам ярлыки, оформленные при помощи факультетской пишущей машинки. Он еще раз проверил адреса актеров по экземпляру «Спотлайта» (большинство из них были адресами агентов, но он считал, что все дойдет), взял степлер и спустился на кухню.

Мясника его заказ удивил. Он решил, что либо у господина Хендрика настали трудные времена, либо он приобрел дорогого пса. Спрашивать он не стал. Его и так мутило оттого, что он часто продавал одни и те же отрубы несчастным пенсионерам и богатым собаковладельцам.

Грэм достал самую большую из имеющихся в доме разделочных досок. Сначала он взял кровяную колбасу и аккуратно опорожнил синюгу. Потом вывалил на доску мягкие, влажные мозги и начал запихивать их в черную оболочку. Сливочно-розовая субстанция просачивалась сквозь его пальцы, и он вспомнил, что сказал ему Джек. Но относится ли это и к животным тоже? Может быть, что-то из этого добра доисторическое, а что-то более тонко настроено в позднейшие времена? Он некоторое время смотрел себе на руки, но казалось, что по консистенции и структуре оно все одинаковое. Может быть, то, что посветлее, – это Очкарики, то, что потемнее, – Амбалы. Но не важно. Потом он мелко порубил раздутый, покрытый пупырышками коровий язык и вмешал его туда же. Выглядело это отвратительно, как блевота бога; пахло тоже не слишком приятно. Грэм вымыл руки и с улыбкой запихнул по четверти этой смеси в каждый из конвертов с пластиковой подложкой. Потом снова помыл руки, потом запечатал конверты степлером. Он посмотрел на часы: времени еще полно, на почту он, конечно, успеет.

6

Господин автомойка

И тут начались издевательские сны. Это были сны такие отчетливые и такие унизительные, что они играючи перешагивали барьер сознания.

Первый из них навалился на него в ночь после того, как он сходил в кинотеатр возле моста Ватерлоо, поглядеть, как жена изменяет ему с Быком Скелтоном. Низенький, средненький ковбойский герой из Штатов был однажды заслан в Лондон в результате вялой продюсерской интриги, чтобы сыграть аризонского копа-ковбоя, неожиданно откомандированного в Скотленд-Ярд. «Ковбой и кораллы» – это был комедийный триллер, вытащенный на свет божий ради программы под названием «Столкновение жанров»; он включал короткую сцену, в которой Энн, игравшая гардеробщицу модного казино, мило болтала со Скелтоном, который вращался в этом высшем, но испорченном обществе с невероятным природным достоинством.

– Я тут просто хочу расставить точки над «i», – доверительно начал Бык. – В таких делах лучше всего поговорить как мужчина с мужчиной.

Он развалился на лежанке у края собственного бассейна; Грэм, до нелепости белокожий, занял неудобное место у его ног на стульчике чистильщика обуви. У локтя ковбоя пенилась пина-колада; на заднем плане голая девичья задница вдруг вынырнула из глубин бассейна, подобно дельфину, подрыгалась и снова исчезла. Солнце отражалось от воды и светило Грэму в глаза. Бык был в затемненных очках, которые становились темнее или светлее в зависимости от яркости света; Грэм едва мог различить его глаза.

– Я тебя попросил зайти, – протянул ковбой, – просто чтоб ввести в курс дела, как сказал кинопродюсер, хватая старлетку за вымя, хе-хе. Просто чтоб ты знал, во что ввязались эта твоя дамочка и старина Бык. Знаешь, почему меня зовут Бык? Ну, небось догадался… Короче, «Ковбой» был жутким фильмом. Жутким. – Он высосал дюйм пина-колады через свою овальную, раскрашенную в карамельные полоски соломинку. – У нас был долбанутый режиссер, пара сценаристов-пидоров, по стычке в день с этим вашим союзом актеров, или как его там. Я, конечно, от всего держался в стороне. Я профессионал. Вот почему я по-прежнему работаю. И всегда буду. Правила просты, Грэ-хэм. Раз: всегда бери, что предлагает агент. Два: никогда не ссы на сценарий; проговори свои реплики в лучшем виде, даже если их написала парочка укуренных гомиков. Три: никогда не свинячь на площадке. И четыре: не подкатывайся к главной героине, пока не выяснишь в точности, когда съемки закончатся.

Он снял очки и на несколько секунд уставил взгляд на Грэма, потом надел их снова.

– Ну так вот, значит, правило номер четыре меня подвело к твоей супружнице. Там было полно всяких непоняток с профсоюзом, и, по правде говоря, мне вообще было начхать на эту толстуху, которую они назначили мне в партнерши, а мы просто понятия не имели, сколько нам еще сидеть на жопе ровно, пока не пройдет королева, со всем уважением говорю. Я и в лучшие времена самец серьезный, а когда времена не лучшие, ну, наверное, становлюсь еще чуть серьезнее. Мочи уже не было, хотелось глянуть на чьи-нибудь кораллы, понимаешь ли.

Грэм мрачно взглянул на ковбоя, оценивая слегка искривленный нос, почти багровый тон загара, клок волос в вырезе его расстегнутой на верхние пуговицы рубашки. Один-два волоска, кажется, начинали седеть, но от этого он казался Грэму лишь более опасным: к его явно гигантской мужественности хвастливо добавлялись зрелость и мудрость.

– Когда впервые увидал эту твою Энни, я понял, что в ней есть все для настоящего салюта. «Энни, – говорю ей, – разыграешь свою партию как надо, может быть, дам тебе подержать свой пистолет». Ха-ха. Всегда надо начинать с такой шуточки, чтобы они потом думали и думали, что дальше-то будет. Пусть поразмыслят об этом пару деньков, а потом раз – и упадут тебе в ладонь, как спелый персик. Вот такая у меня философия, что тут сказать.

Так вот, приятель. – Тон актера внезапно стал более деловым и отчужденным. – В общем, просто я ее мариновал пару дней как положено, ждал, пока херес, так сказать, вызреет в бочонке, и тут она подходит прямо ко мне и говорит: «А не найти ли нам кобуру для твоего пистолета, ковбой?» Так вот тут какие цыпочки, Бык, говорю я себе.

Знавал я заводных девчонок в старые времена, приятель, знавал, но эта вот маленькая Энни… В отеле она меня уже в лифте начала атаковать по всем фронтам. А потом и вообще. Царапалась, кусалась, пришлось ее даже немножко сдержать. Мало ли, студии могла понадобиться сцена в ванной или что там, так что приходилось следить, чтобы она коготками мне по спине особо не елозила. В общем, схватил я ее, слегка прижал, но от этого она только сильнее разыгралась, что, пожалуй, сразу было понятно, так что я вытащил свой кожаный ремень из штанов и связал ей запястья от греха подальше.