До ее встречи со мной

– Что случилось? А, что случилось? Молодец, заметил, что что-то случилось. Что случилось, Грэм, что случилось – я просто подумала, что надо нам в ближайшее время купить на ужин курицу. Не такую, вымытую-выпотрошенную, которую промыли, ощипали и чем-то накололи, чтобы придать куриный вкус. Настоящую курицу, понимаешь, такую КУРИНУЮ, с перьями и ногами и этим самым, ну, на голове красным. А потом ты можешь ее разделать, и мы сольем немножко крови. А потом растопим немножко свечного воска, и в какую-нибудь ночь, в какую-нибудь особую ночь, я буду твоей девственницей, Грэм. Тебе понравится, правда ведь?

Он не отвечал и не поднимал глаз. Энн смотрела ему в макушку.

– Я буду твоей девственницей, – повторила она.

Грэм не двигался. Она протянула руку и дотронулась до его волос; он дернулся и мотнул головой. Тогда она снова повторила, на этот раз тише:

– Я буду твоей девственницей.

Грэм медленно поднялся и пошел, уклоняясь от жены, обходя ее так, чтобы не задеть, особенно чтобы не посмотреть ей в глаза, потом снова уклонился, на этот раз от журнального столика. Он не поднимал глаз от ковра, пока не достиг безопасного предела двери, потом ускорил шаг, поднимаясь наверх. Он запер дверь кабинета и сел в кресло. Он не ложился всю ночь. Он сидел в кресле, думая обо всем, что произошло, с начала медовых времен. Почему нельзя стереть узнанное? Верните мне вчерашний день, тихо причитал он. Примерно в четыре он заснул. В ту короткую ночь снов ему не полагалось.

10

Синдром Стенли Спенсера

Сколько-то лет назад Грэм читал модную книжку по зоологии. Ее тогда все цитировали, а некоторые даже пролистывали. В первой части книга доказывала, что человек очень похож на множество животных, во второй – что он очень от них отличается. Она сперва пробуждала в читателе атавистический трепет, а затем похлопывала его по спине, так что разошлась миллионными тиражами. Грэм вспомнил одну подробность: у человека не только самый большой мозг среди приматов, но и самый большой пенис. В тот момент ему это показалось загадочным и неверным – тогда его своей сетью и трезубцем изо дня в день мучила Барбара, а он отступал от нее по-крабьи, бочком, но неизменно увязал в песках. Сейчас все прояснилось. Факт, что у гигантской гориллы крошечный член, меньше, чем у самого крошечного из студентов Грэма, больше не казался парадоксом. Размер не имел никакого отношения ни к технике, ни к потребностям – он имел отношение только к неприятностям. Между ног у тебя постоянно висело предупреждение: даже не думай, что я не дам тебе сдачи.

С одной стороны, конечно, секс не имел никакого значения – особенно секс в прошлом, исторический секс. С другой – он имел абсолютное значение, он значил больше, чем все остальное, вместе взятое. И Грэм не понимал, как это положение дел может измениться. Все решения сформировались у него в мозгу, без консультаций с ним лично, много лет назад; сформировались под влиянием чертовой истории, его происхождения, родительского союза – той неповторимой комбинации генов, которую они на него навесили и велели тащить.

Джеку, понятное дело, повезло больше. Раньше Грэм считал, что его друг спокойнее относится к жизни, потому что у него больше опыта, потому что он взрастил в себе цинизм. Теперь ему так не казалось: все правила были установлены гораздо раньше. Например, Джеков Принцип парковочного штрафа относился к тем заповедям, к которым Грэм ну никак не мог прийти самостоятельно, сколько бы он ни жил и как бы бурно ни развлекался. Однажды Джек разглагольствовал о своей теории «максимальной скрытности и максимальной доброты», и Грэм перебил его:

– Но тебя же на этом ловят?

– Нет-нет, я слишком осторожен. Никаких вот этих экспедиций в чулан. Это все детский сад. В моем возрасте следует поберечь здоровье. Тахикардии нам не надо.

– Ну Сью же иногда что-нибудь узнаёт ведь?

– Типа того. Не много. Если я забываю заправить рубашку.

– И что тогда? Что ты ей говоришь?

– Использую Принцип парковочного штрафа.

– ?..

– Помнишь, как появились парковочные счетчики? Новейшая технология, все такое, штрафы разбирает компьютер – помнишь? Один мой приятель обнаружил, чисто случайно, что можно набрать кучу штрафов, оплатить последний из них и компьютер автоматически сотрет из памяти все предшествующие. Это Принцип парковочного штрафа. Скажи им про последнее, и они перестанут занимать свои хорошенькие головки всем, что было до того.

Сказал он это не цинично, не пренебрежительно – скорее с ясной симпатией к тем, кого обманывает. Это так; он таков; таким Грэм никогда быть не мог.

* * *

Решающая улика, которую искал Грэм, была ему подсказана простым и очевидным способом. Он сидел в «Одеоне» на Холлоуэй-роуд и наблюдал – третий раз за неделю, – как его жена совершает экранное прелюбодеяние с Тони Рогоцци в фильме «Сокровище глупца». Рогоцци играл обычного уличного торговца-итальянца, который по выходным с металлоискателем прочесывает сельскохозяйственные угодья вокруг Лондона. Однажды он набредает на кучу старых монет, и жизнь его преображается. Он забрасывает свою торговую тележку и свою религию, покупает костюмы с люрексом, пытается избавиться от комического итальянского акцента, отдаляется от своего семейства и от невесты. Транжиря деньги в ночных клубах, он знакомится с женой Грэма и заводит с ней роман, несмотря на родительские предупреждения.

– Да она тебя высосет насухо, бамбино, – наставляет его отец в промежутке между двумя вилками спагетти, – а потом вышвырнет, как старый башмак.

Но Тони не расстается со своим наваждением и дарит Энн дорогие подарки, которыми она якобы восхищается, но при этом немедленно продает. И как раз когда он собирается сдать за вознаграждение все оставшиеся монеты и навек отказаться от собственных корней, к его родителям являются двое визитеров: сперва полицейский, который объясняет, что все эти монеты, вообще-то, краденые, а потом старушка-мать Энн, самоотверженно заявляющая, что ее дочь – прожженная золотоискательница, которая беззастенчиво хвастается тем, как обобрала наивного молодого итальянца. Тони, погрустневший, но возмужавший, возвращается к своей семье, невесте и тележке. Во время последней сцены, в ходе которой Тони с невестой совместно ломают металлоискатель (примерно как Адам и Ева разрубали бы на части змея, подумал Грэм), аудитория «Одеона», состоявшая в основном из итальянцев, громко аплодировала и выказывала всяческую радость.

Пока те впитывали нравственный урок, Грэм углядел интересную практическую идею. В некоторый момент, придвигаясь к Энн, только что украшенной очередными бриллиантами, в роскошном ресторане и с трепетом наблюдая за светом канделябров, играющим на вырезе ее платья, временно впавший в ересь юный торговец шептал:

– Анжелика, – (это было ее не настоящее имя, а то, которым она воспользовалась для своего коварного обмана), – Анжелика, я написал тебе стих, как мой соотечественник Данте. У него была своя Беатриче, – имя он произносил, как будто это его любимый сорт макарон, – а у меня моя Анжелика.

Вот оно, думал Грэм, выходя из зала. Значит, если роман начался году в 1970–1971-м, искать следовало в пяти возможных источниках. Джек не мог сохранить тайну во всех. Во-первых, он просто не был достаточно изобретателен: если для короткой сцены ему понадобился бы автобусный кондуктор, он не смог бы его породить, не проехавшись в автобусе. Кондуктору потом было суждено появиться на его страницах с каким-нибудь крошечным изменением – хромотой или рыжими усами, – которое заставляло Джека почувствовать себя Кольриджем[48].

А во-вторых, сентиментальная натура Джека превратила его писательское «я» в усердного плательщика всех оброков и даней. Эта черта, в своей изначальной и своекорыстной форме, проявилась с максимальной силой, когда Джек полгода работал театральным критиком.

– Представь, что тебе нужно отправиться на какую-нибудь идиотскую маргинальную пьесу в Хаммерсмите, или Пекхэме, или где там еще, – объяснял писатель. – Выкрутиться не получится: твой редактор обожает все это демократическое гуано, а ты вынужден притворяться, что поддерживаешь его устремления. Ну, берешь свою старую верную фляжку и готовишься отсиживать яйца на представлении, которое призвано перевернуть основы общества на протяжении своей трехнедельной сценической жизни. Опускаешься на свое по-демократически неудобное кресло, и максимум через три минуты мозг тебе орет: «Выпустите меня отсюда!» Конечно, ты не развлекаться пришел, тебе за это, вообще-то, платят, но всему есть предел. Всему есть предел. Ну, выбираешь, значит, лучшую пышку в пьесе и объявляешь ее «новым открытием». Начинаешь с длинного введения, которое призвано воздать тебе честь за экспедицию в Захудавший Театр Долстона, потом немножко проезжаешься по пьесе, а затем говоришь: «Впрочем, для меня вечер оказался спасен поразительным мгновением чистой театральности, идеальной красоты и трогательных эмоций, когда Дафна О’Кант, исполнительница роли третьей прядильщицы, стала прикасаться к своему станку, словно это любимое домашнее животное, – впрочем, вероятно, в те мрачные времена так оно и было. Этот жест и удивительный, отстраненный взгляд ее вырывались за те пределы, которыми для наших истерзанных предков служили сажа и изнурительный труд, чтобы проникнуть в сердце даже самого циничного зрителя в мгновение, которое прорывается на мрачное небо этой пьесы подобно сияющей радуге…» Прошу заметить, я не говорю, что у мисс О’Кант потрясающие сиськи или физиономия Венеры Милосской. Редактору это вряд ли понравится, а самой девице тем более. А если формулировки как было указано, редактор просто скажет: «Хмм, давайте-ка нам фотку этой цыпы» – и пошлет туда фоторепортера, а девушка подумает: «Ух ты, это прорыв – восторженная рецензия, где про мои сиськи ни слова не сказано». На следующий день после выхода заметки ты звонишь в театральный отдел, находишь эту Труди О’Лаз, говоришь, что несешься на представление, потому что просто обязан еще раз лицезреть ее глубоко прочувствованную игру, а потом, может быть, нам удастся глубоко прочувствованно перепихнуться. И вперед. Не всегда срабатывает. Но довольно часто, надо сказать.

Такова была самая примитивная версия системы «подношений», разработанной Джеком. Но и свои более серьезные тексты он любил украшать, по его словам, «хвалилками и дразнилками». Хвалилки заключались в скрытых похвалах в адрес друзей и культурных героев; в дразнилках он издевался над теми, кого недолюбливал. От этого писательство становилось увлекательнее, уверял Джек. «Это дополнительный интерес – чувствовать, что на сегодня ты нарубил достаточно правды-матки».

Грэм присел на колени перед полками Энн. Вот они, десять штук – собрание Джека Лаптона. Первые пять книг ему не понадобятся; остальные пять, начиная с романа «Из тьмы», он вытащил. Чтобы скрыть дыру на полке, он подвинул Дорис Лессинг с одной стороны, Элисон Лури с другой, потом притащил еще пару собственных Мэри Маккарти[49] и поставил их на освободившееся место. Так должно сойти.

Пять романов он отнес к себе в кабинет. Так, как он пролистывал книги сейчас, он не делал с подростковых лет. Тогда он тоже искал в романах секс: в конце концов, когда родители и энциклопедии не могли помочь, приходилось обращаться к художественной литературе. Тренированный взгляд мог выхватить из текста слова типа «лифчик», «грудь» и «бедра», как будто они напечатаны полужирным шрифтом. На этот раз очевидных слов, которые следовало отыскать, не было.

Слава богу, ему не надо было изучать первые пять книг Джека. Первые три – «времена моего линкольнширского браконьерства», как с ложной скромностью описывал их Джек, – были посвящены тому, что писатель называл «трудом по водружению семейства на полку художественной литературы». За этим следовали три «романа сексуальной и политической неприкаянности», и последний из них Грэму надо было пролистать. Наконец в последних четырех социальные, политические и сексуальные амбиции, раздувавшие пламя в первых шести, угасли, у всех персонажей появился циничный прищур, не очень-то и важно было, кто с кем что делает, хорошо все кончается или плохо: они тяготели к стилистике комедии нравов в изысканных богемных декорациях. Скоро, надеялся Грэм, Джек превратится в нового Фербенка[50], что не только станет элегантной местью якобы приземленному писателю, но и обеспечит всеобщее тотальное нежелание когда-либо читать или публиковать книги Лаптона. А к тому времени он так промаринуется собственной манерой, что измениться уже не сможет.

Последний из его политико-сексуальных романов, «Из тьмы», был опубликован в 1971 году. В нем, как помнилось Грэму, Джек был без старания замаскирован под образ бородатого парламентского секретаря, который незадолго до выборов затевает интрижку с Сарой, привлекательным парламентским корреспондентом; его десятилетний брак с основательной домохозяйкой стал ему тесноват. Вскоре жена узнает об измене и начинает шантажировать этого как-бы-Джека: либо откажись от девушки, либо я выдам тебя газетам и прослежу, чтобы ты потерял и свое ненадежное место в парламенте, и возможность общаться с детьми. «Джек» планирует бросить вызов традициям и представить свое дело электорату и суду по бракоразводным делам, но Сара бескорыстно внушает ему чувство долга перед партией (ирония в том, что это не ее партия) и перед детьми (опять ирония, поскольку она беременна от «Джека», а ему не сказала и намеревается втайне сделать аборт). «Джек» в конце концов осознает, что в иные времена зов сердца должен уступить принципам; когда Сара героически сливает ему планы по сокращению социальной защиты, которые ее партия намеревается привести в действие после выборов, он начинает раздумывать о тяготах жизни рабочих семей, о том, как им понадобится его голос в следующем созыве парламента, и в конце концов признает верность ее решения. Перед расставанием, однако, они в последний раз занимаются любовью.

Джок [так Джек именовался в этом романе] резко и страстно схватил ее. Он был способен как на горячую требовательность, так и на мягкую нежность. В этот раз он был горяч и требователен. Сара знала его в обеих ипостасях, любила его в обеих. Когда он прижал ее тело своим, она глубоко вдохнула грубоватый мужской запах сигаретного дыма, исходивший от его бороды. Это ее возбудило. В свое время ей изрядно надоели изнеженные плаксы-ваксы – мужчины, которые выглядели как мужчины, но с легкостью могли бы быть женщинами.

– Джок, – протестующе пробормотала она, когда его рука резко потянула вниз ее юбку.

– Да, да, – ответил он резко, властно. – Здесь. Сейчас.

И там, тогда, на диване, он яростно овладел ею. Он не был готов слушать возражения и обнаружил, что его властное желание и вправду вызвало ответную влагу. Он поцеловал родинку на левой стороне ее шеи, и она подняла чресла навстречу ему. Потом, яростно, не сняв коричневого твидового костюма, сшитого из ткани, которую ткали в его избирательном округе, он вошел в нее, захватил ее своей мощью, запустил их обоих выше, чем когда-либо раньше, – высоко-высоко над землей, в облака, где сияет солнце, где небеса всегда светят голубым светом. На пике их траектории он издал яростный крик, подобно раненому зверю, и слезинка скатилась по краю ее правого глаза.

– Джок, – прошептала она, – у меня больше никогда не будет…

– Нет, – ответил он нежно, но твердо, – будет.

– Никогда! – почти с болью выкрикнула она.

– Не сейчас, – заверил он ее, – не скоро. Но когда-нибудь будет другой. И я хочу именно этого для тебя. Я буду там, вдали, я буду хотеть этого для тебя.

Он заглушил ее последние возражения и, еще не выйдя из нее, вынул из кармана сигарету и протянул ей. Она рассеянно вставила ее в рот обратной стороной, ожидая, когда он щелкнет зажигалкой. Он нежно вынул сигарету из ее губ и развернул ее. Она всегда так делала… Зажигая правильный кончик, он заметил на нем крошечный оттиск помады – последний печальный оттиск, подумал он, не стершийся во время их головокружительных поцелуев…

Страницы 367 и 368; Грэм их выдрал. Пропустить эти улики было невозможно: слеза в ее глазу – это происходило несколько раз; поднятие бедер – да; но последний гвоздь забивала родинка, хоть и передвинутая с правого плеча на левую сторону шеи (по мнению Джека, это называлось «воображение»). Даже если родинка не стала бы последним гвоздем, эту роль сыграла бы сигарета. Энн часто засовывала сигареты в рот не тем концом. Грэм никогда не замечал этого после секса, но несколько раз сталкивался в момент какого-нибудь беспокойства. Не присутствовал ли при этом как-то раз и Джек? Не прозвучала ли какая-то внутренняя шутка, которую он не понял? Он не мог толком вспомнить.

Он пролистал «Из тьмы» страниц на сто по обе стороны от обнаруженного пассажа и вырвал оттуда все прочие ссылки на роман Энн с Джеком. Потом прочитает. Теперь он обратил взгляд на четыре последних романа Лаптона. Скорее даже повести – начало неофербенковского периода, с усмешкой сказал себе Грэм. Джек видел это иначе.

– Раньше я принадлежал к литературной школе «Теско»[51], – пояснял он как-то раз. – Навороти повыше, продай подешевле. Думал, что, если у людей будет выбор между какой-нибудь интеллектуевой хренотой на двести страниц за четыре фунта и четырьмя сотнями страниц моей напористой писанины за пять, они поймут, что выгоднее. И конечно, я был прав; мою писанину они и предпочитали. Но после полудюжины таких кровопусканий я задумался: э-э-э, а я себя не напариваю немножко? Ага, оно вдвое длиннее, но получаю ли я вдвое больше отчислений? Потом я увидел, как все эти авторы дамских романов клепают свои томики, и сказал: милый Джек, ты же можешь так делать и держать целую руку свободной сам знаешь для чего. Что я и сделал; и знаешь что, я начинаю видеть смысл в этом минимализме. Жопа меньше устает, это точно.

В неофербенковском периоде хвалилки и дразнилки Джека не иссякли. Любимое выражение Энн; описание ее грудей; особый жест во время секса; платье. Чем больше свидетельств находил Грэм, тем легче ему было находить новые, и в возбуждении от своих литературоведческих изысканий он как будто забыл смысл того, что искал.

Лишь позже, собирая вырванные свидетельства – которые составили примерно половину одной книжки позднего Лаптона, – он вдруг задумался. А потом, когда читал собранные свидетельства романа между Джеком и Энн, вглядываясь в тело Энн, изгибающееся навстречу Джеку, и в Джека, который тычет свою вонючую бороду ей в лицо, ошибочно считая, что затхлый никотин – это афродизиак (не может быть, настаивал Грэм, не может быть), анестезия отошла, боль вернулась. Он держал одну руку на животе, другую на груди и раскачивался взад-вперед, сидя на полу возле выдранных страниц. Потом он склонился набок, свернулся эмбрионом, просунул руки между коленями и лежал на полу, как больной ребенок. Он закрыл глаза и попытался, как делал в детстве, подумать о чем-то другом, внешнем, увлекательном. Он стал думать об игре в деревенский крикет, пока зрители не превратились в толпу футбольных фанатов, кричавших: «Автомойка, автомойка!» Он стал думать про дальние страны, пока Бенни не промчался на своем серебряном «порше» по направлению к Ареццо и не выбросил из окна трусики. Он стал думать, как рассказывает студентам про Бонара Лоу, пока все студенты не подняли руки в едином порыве и не заявили, что намерены переквалифицироваться в работников киноиндустрии. В конце концов он стал вспоминать детство, время до Энн, Джека и Барбары, время, когда умиротворять надо было только родителей; время, когда предательства еще не существовало, когда в наличии были только тирания и раболепие. Он с усилием удерживал в сознании память о том четко огороженном участке времени, постепенно отступая в него, укутывая уши тогдашними несомненностями; потом он заснул.

* * *

На протяжении следующих нескольких дней Грэм читал и перечитывал куски романа «Из тьмы» и позднейших произведений. Никаких сомнений быть не могло. Роман Джека с Энн начался в 1971 году, продолжался на протяжении всего того времени, когда он только познакомился с Энн, а потом – на протяжении всего их брака. В «Несомненных фактах», «Погашенном костре» и «Ярости, ярости» содержались необходимые улики. Если считать, что у издателей уходит шесть месяцев – максимум год – на выпуск готовой книги, это означает, что пассажи «Погашенного костра», где «Джек», торопливо замаскированный под бывшего военного летчика, чье лицо восстановлено при помощи пластической хирургии, предается оздоравливающему союзу с «Энн», шотландской медсестрой, чья родинка в кои-то веки оказалась на правильном месте, были написаны в первый год их брака. Измена не приостановилась даже тогда, думал Грэм; даже тогда.

Примерно через неделю Грэм позвонил Сью в деревенский дом, предварительно настроив себя, что, если вдруг подойдет Джек, он скажет, что набрал этот номер по ошибке.

– Сью, это Грэм.

– Грэм… а, Грэм. – В ее голосе звучало скорее облегчение, а не радость, оттого что она правильно угадала, какой это Грэм. – Джек в Лондоне.

– Я знаю. Я с тобой хотел поговорить.

– Ну давай. Я не то чтобы занята. – Особой доброжелательности в ее голосе по-прежнему не было.

– Мы можем встретиться, Сью? Когда ты будешь в Лондоне?

– Грэм… а… это все о чем?

– Не хочу тебе сейчас говорить.

– Просто если это что-то, что, по-твоему, мне следует знать… и ты знаешь, как я должна поступить…

– Нет. Это, как бы сказать, про нас с тобой. – Прозвучало это серьезно.

– Грэм, я понятия не имела, что ты так ко мне относишься. Лучше поздно, чем никогда. – Она игриво хихикнула. – Сейчас посмотрю в еженедельник. Ага, я так и думала. Могу предложить тебе любой день от этого момента до конца десятилетия.

Они договорились встретиться через неделю.

– А, Сью, слушай…

– Ага?

– Не сочти странным, но… знаешь, лучше не говорить Джеку, что мы с тобой встречаемся.

– У него своя жизнь, – резко ответила она, – у меня своя.

– Разумеется.

Могла ли она намекнуть еще яснее, думал Грэм, опуская на рычаг телефонную трубку. Да, наверное, могла, но все равно… Особенно притом, что он позвонил ни с того ни с сего. Он не видел ее больше года и в конце-то концов не очень ей симпатизировал. Ее естественная живость, которую превозносили друзья, подходит вплотную, думал Грэм, к рассредоточенной агрессии.

На следующей неделе он сидел у Тарделли за столом, скрытым в углу ресторана, и пил кампари с содовой. Он думал, как ему добыть последнее необходимое подтверждение. Очевидно, что просто попросить об этом он не может.

– Милый Грэм, стол прелюбодеев – ты таки не шутил.

– ?..

– Ты что, правда не знаешь?

Она все еще стояла, глядя на него в упор. Он неловко поднялся, зацепившись по ходу дела за ножку стола, и прикоснулся губами к ее щеке. Они раньше целовались при встрече? Он точно не помнил.

– Я попросил столик, где будет тихо, – ответил он. – Сказал, что хотим пообедать в спокойной обстановке.

– То есть ты не знал, что это официальный столик для любовников?

– Правда не знал.

– Какая жалость.

– Но здесь же тебя никто не увидит.

– В этом-то весь и фокус. Ты скрыт, но, чтобы добраться до столика или, там, сходить в туалет, ты демонстрируешь себя всему ресторану. Это знаменитый столик, друг мой, – может, не в твоих кругах, но уж в наших-то точно.

– В смысле, люди его специально выбирают?

– Конечно. Так гораздо приятнее, чем публиковать объявление в «Таймс». Отличная разновидность тайной рекламы, так мне всегда и казалось. Ты объявляешь о своей связи, а себе говоришь, что пытаешься ее скрыть. Угрызений совести меньше, а новости ползут. Идеальное решение. Странно, что не во всех ресторанах есть такие столики.

– А здесь может быть кто-нибудь из твоих знакомых? – Грэм не знал, что ему следует изобразить – удовлетворенность или беспокойство.

– Откуда же мы знаем? Не беспокойся, милый, я прослежу, когда они сюда заглянут и сделают вид, что ищут кого-то другого. – Она ободряюще потрепала его по рукаву.

После этого Грэм решил, что обед может продолжаться одним-единственным способом. Он изображал смущенного ловеласа, время от времени пытался до нее слегка дотронуться и смущался, когда она ловила его взгляд. Со стороны он добродушно согласился с общим мнением – что Сью хороша собой; но серьезно рассматривать этот вопрос не стал.

Поскольку Грэм, судя по всему, пришел не для того, чтобы обсуждать измены ее мужа, Сью говорила с ним именно об этом. Поскольку он не настаивал на своем в пылу «давай немедленно, или забудем об этом», она по аналогии рассказывала о своих нечастых романах; о том, как сложно завести любую связь в сельской местности и скрыть ее от окружающих; о своих городских страхах, связанных с буколической местью, вилами, комбайнами и силосными башнями. На мгновение, когда второй кувшин вина был опустошен и они ждали кофе, голос Сью зазвучал сурово:

– Знаешь, как я называю манеру Джека? Синдром Стенли Спенсера[52]. Знаешь, что это?

Грэм качнул головой: не знаю.

– Оттого что я его вторая жена, это даже уместнее. – Она прикурила сигарету. – Когда Стенли Спенсер женился второй раз – знаешь, что произошло в брачную ночь?

– Нет.

– Он послал свою новую жену в свадебное путешествие – как, знаешь, посылают багаж вперед себя, – отправился домой и трахнул свою первую жену.

– Но…

– Нет-нет, погоди. Не это. Потом он отправился следом за второй женой, усадил ее на пляже и объяснил, что у художника есть особые сексуальные потребности и он намерен иметь двух жен. Этого требовало его искусство, а искусство всегда на первом месте. Бесчувственный мерзкий карлик, – добавила она, как будто Спенсер был собутыльником ее мужа. – Это то, чем занят Джек, до некоторой степени. Ему хватает ума так не формулировать, но в глубине души именно в это он и верит. Иногда дома я стою перед полкой его книг и думаю: интересно, сколько трахов вошло вот в этот том?

– Ну, знаешь, как говорил Бальзак: «Вот и еще роман псу под хвост»[53]. – Грэм чувствовал себя не в своей тарелке; он не мог с уверенностью сказать, подбодрил он собеседницу или наоборот.

– А потом я снова смотрю на книги и думаю, что Джек трахается направо и налево все эти годы – да пожалуйста, после первого шока я не то чтобы против, я, в конце концов, и сама не святая, но что я действительно не могу терпеть, когда вижу эти десять романов на полке, за что не могу его простить – это что они могли бы быть и получше. Иногда мне хочется ему сказать: слушай, Джек, забудь про книги, ну просто забудь. Они так себе. Брось их и сосредоточься на сексе. У тебя это лучше получается.

Грэм подумал о вырванных кусках из «Ярости, ярости», «Погашенного костра» и «Из тьмы». И начал то, к чему тщательнейшим образом готовился.

– Сью, я надеюсь, ты меня правильно поймешь. Я думал, что это хорошая мысль, ну… – он немного запнулся, намеренно, – пообедать с тобой, повидаться, потому что мы как-то мало общались в последнее время, а я всегда думал, что мало с тобой вижусь. Я не хочу, чтобы ты думала, будто я намерен поквитаться, или отомстить, или что-нибудь в этом роде. – Вид у нее был озадаченный, и он торопливо продолжил: – Ну, в смысле, все мы знали про Джека и Энн в прежние времена, тут нет ничего удивительного, да и вообще, если бы они не были, мм, любовниками, я бы, наверное, с ней и не встретился, так что в каком-то смысле я даже отчасти признателен.

Грэму казалось, что демонстрация смущенной честности продвигается совсем неплохо; то, что предстояло, было сложнее.

– Но я был потрясен, должен признать, когда обнаружил, что их роман так и не прекратился. Это меня, прямо сказать, встряхнуло. Я обнаружил это всего с полгода назад. Тут не только в Энн дело, мне показалось, что это какое-то предательство, ну, знаешь, во мне забродили все эти якобы устаревшие чувства. Я некоторое время злился на Джека, но, наверное, он как-то помог мне понять, что Энн… нужно нечто большее. Наверное, если бы я позвонил тебе тогда, у тебя были бы основания сомневаться в моих намерениях. Но эта проблема в прошлом, я вполне с ней смирился, и потом, когда я подумал, как было бы хорошо снова с тобой повидаться, я рассмотрел свои намерения, и, когда стало ясно, что они вполне благопристойны, я тебе позвонил. Ну и… вот мы здесь, что тут еще скажешь.

Грэм уставился на пустую кофейную чашку, стоявшую на столе. Осторожная и вялая концовка его вполне удовлетворила. Продвижение двух тезисов одновременно оказалось правильной мыслью. Он стал размышлять, не пора ли уже поднять глаза, и тут Сью сжала его руку своей. Он оторвал взгляд от чашки и наткнулся на широкую улыбку.

– Что еще скажешь.

Она осталась довольна его застенчивостью и снова ободряюще улыбнулась, не переставая думать: сволочь, сволочь, сволочь ты, Джек Лаптон, ну натуральный Стенли Спенсер. Как она сама не догадалась? Джек никогда не отпускал своих прежних подружек по-настоящему. Может быть, он считал, что, если их не трахать, они не будут покупать его книги. Но она подавила свои чувства: нельзя показать Грэму, что она расстроена, что она понятия не имела, что на этот раз вечером в пятницу понадобится существенно больше, чем несколько притворных улыбок, дабы ее утихомирить. Не делай все хуже, чем есть, детка, не ерепенься, с этим надо обращаться аккуратно.

– Может быть, надо было тебе сказать, – продолжила она, – но, знаешь, я всегда следую онкологическому правилу. Если они не спрашивают, ты не говоришь; а если спрашивают, но в глубине души хотят услышать «нет», ты так и говоришь – «нет». Жалко, что тебе пришлось узнать об этом из третьих рук, Грэм.

Он вяло улыбнулся, думая о своем обмане. Она улыбнулась сочувственно, думая о своем; ей казалось, что трахнуть Грэма в отместку будет делом вполне оздоровительным.

– Надеюсь, ты не будешь считать меня старомодным, – сказал он, не выходя из роли, – но у меня, вообще-то, через час занятие в университете. Мы можем… можем встретиться снова, скажем, на следующей неделе?

Его застенчивость показалась ей очаровательной. Никаких отвратительных мужских фразочек типа «Не занимай середину дня» или «Я сейчас холостяк». Она перегнулась через стол и поцеловала его в губы. Он, казалось, удивился.

– Вот в чем преимущество столика для прелюбодеев, – весело заметила она.

Ей было приятно, что за обедом он не пытался ее пощупать или что-нибудь в этом роде. Она надеялась, что у этой пассивности есть предел. Но разнообразие было приятным. Джек-то на этой стадии был бы уже под столом, раздражая внутреннюю поверхность бедер какой-нибудь доверчивой профурсетки колючей бородой. Интересно, Грэм свои очки в постели снимает?

Они поцеловались на прощание возле ресторана, и Сью уже думала о том, как они встретятся на том же месте в тот же час на следующей неделе и что за этим последует. Мысли Грэма тоже были устремлены в будущее, но совсем в другом направлении.

11

Лошадь и крокодил