До ее встречи со мной

Энн знала, что это правда, и знала, что она никогда его не бросит. Это ничего бы не решило. Кроме того, они оба считали, что он вполне психически здоров. Брошенное вскользь в разговоре с Энн замечание Джека, что тут мог бы помочь психиатр, они практически не обсуждали. Для этого нужно быть либо более самонадеянным, либо менее уверенным в себе, думала она. Нужно быть менее обычным, менее английским. Это просто одна из тех кочек, через которые рано или поздно перебирается любой брак. Серьезная кочка, ничего не скажешь – скорее, скала, – но и Грэм, и Энн верили, что он через нее переберется. Все равно это одинокое занятие; даже Джек теперь был меньше расположен посвящать им свое драгоценное время, особенно после того, как она оттолкнула его у подножия лестницы.

Так что по вечерам Энн тихо пережидала вспышки Грэма, а ближе к ночи гладила его по голове и вытирала его слезы носовым платком. Потом она вела его в спальню, и они ложились на кровать, вымотанные печалью. Лежа на спине бок о бок, они были похожи на скульптурное надгробие.

Энн тщательно изучила список потенциальных гостей. Естественно, никаких старых ухажеров. Надо, чтобы пришел Джек, но это не страшно – история уже переписана. Никого, кто бы знал слишком много о ее прошлом; никого, решила она, кто бы вдруг вздумал с ней заигрывать после нескольких рюмок. Это все больше напоминало сбор вегетарианцев.

– А по какому поводу мы их приглашаем? – поинтересовался Грэм за обедом.

– А что, разве это обязательно?

– Ну, у нас могут спросить. В гости всегда зовут по какому-то поводу.

– Разве нельзя пригласить в гости просто ради гостей?

– Это все, на что мы способны?

– Ну, это может быть годовщина свадьбы или что-нибудь в этом роде.

После обеда, продолжая прибираться – это означало, как она вдруг поняла, освобождение дома от самых явных личных примет его обитателей, превращение его в максимально общественное пространство, – Энн задумалась, на что, собственно, они приглашают народ. Может быть, решила она, это своего рода оповещение друзей о том, что все в порядке. Пусть даже никто из их друзей, кроме Джека, не знал и не догадывался, что что-то не в порядке.

Первый, кто позвонил в дверь, был Джек.

– Ну и где тут какая-нибудь красотка? Что, уже все сбежали?

– Джек, ты раньше времени. Грэм вообще еще не готов.

– Черт, и правда. Понимаешь, я купил себе электронные часы, но не смог разобраться с двадцатичетырехчасовой системой. Отнимал десять. Стал подводить людей на два часа. А теперь у меня гиперкомпенсация, отнимаю четырнадцать. – Джек принял выражение «да, звучит неубедительно». Вид и голос у него были обеспокоенные. – Вообще-то, я решил, что зайду проверю, все ли в порядке. А что празднуем?

– Да годовщину свадьбы.

– Офигительно.

– Ага.

– Но только ведь это не она.

– ?..

– Я ж там был.

– Господи, Джек… первый же человек, кому я это говорю… прости, дорогой.

– Снова переписываем историю, получается?

– Ну…

– Не беспокойся, не выдам. Какое у нас нынче соотношение полов?

– Ты когда-нибудь можешь расслабиться, а, Джек?

– Всегда стараюсь расслабиться. Вопрос – с кем.

– Попробуй, что ли, быть сегодня чуть посдержаннее.

– Директива понятна. Но при этом ведь нужно выглядеть естественно, да?

– Можешь начать с того, чтобы открыть вино.

– Есть, так точно, сэр.

Джек удивительным образом выглядел не в своей тарелке. Обычно можно было рассчитывать, что он будет самим собой. Кипучесть его варьировала, но он всегда был надежно зациклен на себе. Именно поэтому он был так полезен на любых сборищах. В его присутствии другие люди чувствовали, что могут ни слова не говорить о себе, если не захотят.

Винные бутылки Джек открывал мужественно и воинственно. Он не использовал пневматические штопоры и называл их девичьими велонасосами. Он не использовал деревянные приспособления, которые крепились к горлышку и предлагали на выбор несколько рукояток. Он не использовал даже обычный ресторанный штопор: рычаг и двухшаговый процесс казались ему чистоплюйством. Он был готов рассматривать исключительно самый простой, старомодный штопор с деревянной ручкой.

Представление состояло из трех актов. Первый: штопор втыкается на уровне пояса, когда бутылка стоит на столе или на буфете. Второй: бутылка поднимается за штопор и по элегантной дуге опускается в позицию между ступнями. Третий: ноги обхватывают низ бутылки, левая рука придерживает горлышко, затем пробка вытягивается одним длинным движением, как заводят газонокосилку; пока правая рука поднимается ввысь со своим трофеем, левая рука с бутылкой в параллельном, но слегка запаздывающем движении аккуратно возвращается в исходную позицию. В этом представлении, по мнению Джека, природная сила была упакована в элегантную траекторию.

Он откупорил первые шесть бутылок на кухне. Когда вошел Грэм, он снимал фольгу с горлышка седьмой. Метод заключался в том, чтобы удалить фольгу одной длинной лентой, как яблочную кожуру.

– Ты вовремя! – протрубил он Грэму и сразу же приступил к своему трехтактному ритуалу.

Когда пробка выскочила, за ожидаемым щелчком последовал звук, который Грэм поначалу принял за эхо. Но Джек довольно улыбнулся, глядя на вино, и пробормотал:

– Не ветер, уст изменчивых дыханье…[46]

Грэм задумался, пукает ли он когда-нибудь для женщин. Не спросишь же об этом. Не спросишь женщин, потому что невозможно; и не спросишь Джека, потому что уже поздно, потому что для него – и в той части, в которой предназначалась для публики, – шутка отчасти зависела от собственной интимности, оттого что ее не выслушали, а подслушали. В качестве отклика можно было в лучшем случае пробормотать, как и сделал Грэм:

– Будь здоров.

Джек снова улыбнулся; он постепенно приходил в себя.

Еще двадцать минут никто из гостей не приходил, и они втроем сидели в гостиной, которая за это время разбухла до размеров ангара; потом, словно вырвавшись из общей пробки, половина гостей пришли одновременно. Надо было нежно уложить пальто на кровати, достать напитки, представить пришедших друг другу, пока они напряженно ищут глазами пепельницы и то, что может сойти за пепельницы. А через полчаса дело пошло само собой; люди начали относиться к хозяевам как к гостям, наполняя их бокалы и предлагая сходить и принести им еды.

Энн призвала Джека на помощь в деле рассредоточения гостей; Грэм бродил туда-сюда с бутылкой вина в одной руке и стаканом виски в другой; уровень шума поднимался привычным загадочным образом – не от прихода новых людей, а сам собой, по неконтролируемой спирали.

В центре этих звуковых спиралей, разумеется, располагался Джек. Он стоял примерно футах в восьми, увлекая разговором двух самых некрасивых моделей, которых смогла отыскать Энн, – полных девушек, специализировавшихся на рекламе уездного твида и плащей. Но все модели – хамелеоны, и им все равно как-то удавалось выглядеть стройными и светскими. Джек, не прерывая рассказа, поймал взгляд Энн и подмигнул ей. Одна из светских девушек обернулась; Энн кивнула, улыбнулась, но подходить к ним не стала.

Джек курил сигару. «Хочешь игрушку монашки?» – обычно спрашивал он, с усмешкой доставая пачку панетелл. Энн сомневалась, что он уже успел это сказать, хотя он всегда уверял ее, что чем чопорнее девушка, тем свободнее следует разговаривать. Интересно – и уместно, – что он курит сигару. Видимо, он решил, что трюк с сигаретой для этих девушек не подходит, что нужно что-нибудь более властное. Забавно, что с сигарой Джек выглядел так же естественно, как и с сигаретой. Его образ перенастроился без всяких проблем.

Маршрут Энн, подливавшей гостям вино, постепенно вел ее все ближе к Джеку и двум моделям. Приближаясь, она слышала, как он подъезжает к одной из своих любимых острот.

– «…с сигарой не сравнить»[47]. Впрочем, это всего лишь Киплинг. Вам нравится Киплинг? Не знаю, никогда не подвергалась киплингу; понимаю. Впрочем, про сигары и женщин Киплинг в корне ошибался, правда? – (Вопросы всегда были риторическими.) – Тут-то надо обратиться к Фрейду, правда?

Модели посмотрели друг на друга.

– Знаете, что Фрейд об этом сказал?

Они не знали. Имя Фрейда было связано для них с несколькими вещами: со змеями, с тем, что все, в сущности, про секс, и еще с чем-то, о чем им думать не хотелось; кажется, с задницей. Они немного похихикали в предвкушении следующего коронного номера. Джек слегка покачался взад-вперед, засунул большой палец в карман своего кожаного жилета, призывно помахал сигарой и кокетливо затянулся.

– Фрейд сказал… – он сделал еще одну паузу, – «Иногда сигара – это просто сигара».

Модели взвизгнули от удовольствия и облегчения, подняв уровень шума еще выше. Энн подошла к ним, и Джек приветственно погладил ее по попе.

– Привет, красавица! – проорал он, хотя стоял прямо рядом с ней; более того, его рука теперь обнимала ее за плечо.

Энн повернула к нему голову, чтобы обратиться к нему шепотом. Он рукой почувствовал ее движение, краем глаза уловил траекторию ее головы, решил, что ему предлагают поцелуй, и ответил на это радостной горизонтальной атакой. Энн в последний миг успела увернуться от его губ, но пропахшая сигарным дымом борода тем не менее энергично проехалась по ее щеке.

– Джек, – прошептала она, – мне кажется, руку лучше убрать.

Модели ее просьбы не слышали, но заметили, с какой скоростью Джек убрал руку – почти в пародийном пароксизме солдата на параде.

– С Фрейдом вот какая штука…

Энн улыбнулась, давая понять, что удаляется. Джек пускался в одну из своих давно готовых тирад про то, как фрейдовские толкования снов либо очевидны («Женщина идет по Краутштрассе, покупает себе черную шляпу; старый мошенник берет с нее 5000 крон, чтобы доложить ей, что она жаждет смерти мужа»), либо неподтверждаемо фантазийны; про то, что пациенты аналитиков и те, кто психует в одиночестве, излечиваются с одинаковой вероятностью; про то, что с точки зрения науки о понимании людей методы писателя гораздо древнее и разработаннее; про то, что любую попытку прилечь на его кушетку на час-другой с целью предложить ему бесплатный материал для дальнейшей работы он только приветствует; про то, что они могут при этом выбрать любую роль и любую игру себе по нраву; про то, что его любимая игра (здесь плутовское подмигивание) – это игра в карты на раздевание…

Энн долила некоторым гостям вино, взбодрила приунывшую компанию в углу комнаты и огляделась в поисках Грэма. В гостиной она его не нашла и отправилась на кухню. Там какой-то бродяга раскурочивал холодильник. Приглядевшись внимательнее, она поняла, что это всего лишь Бейли, геронтолог, коллега Грэма, который, хотя и был более чем состоятелен, всегда старался выглядеть максимально потрепанным и обычно добивался в этом успеха. Он был в плаще даже в помещении; его длинные волосы выглядели бы белесо, если бы не были грязными.

– Думал поджарить потрошков, – сказал он, бросая в недра холодильника взгляд, который ясно говорил: «Собственность – это кража».

– Чувствуйте себя как дома, – запоздало разрешила Энн. – Грэма не видели?

Бейли лишь покачал головой и продолжил разворачивать полиэтиленовые пакеты.

Наверное, пошел в туалет. Она отвела на это пару минут; потом еще пару – вдруг там очередь. Затем она пошла к его кабинету, тихо постучалась и отворила дверь. В комнате было темно. Она вошла и подождала, пока глаза привыкнут. Нет, здесь он не прячется. Она бросила взгляд в сад, ближняя часть которого была освещена светом из стеклянных дверей гостиной. В дальней же, самой темной части, на альпийской горке сидел Грэм и смотрел в сторону дома.

Она быстро спустилась и задернула шторы в гостиной. Потом вернулась на кухню, где Бейли вилкой вынимал из сковородки наполовину прожаренные кусочки куриной печени. Она схватила тарелку, вывалила на нее содержимое сковородки, сунула ее ему в руку и подтолкнула псевдооборванца в сторону гостиной, строго наказав ему:

– Раздайте гостям, мистер Бейли.

Затем прошагала сквозь кухню и вышла из боковой двери наружу. Грэм сидел на большом камне, левым ботинком наступив на стебли обриеты; между ступнями была зажата полупустая бутылка виски «Хейг». Он смутно хмурился, глядя на стеклянные двери, которые теперь оказались занавешены изнутри. В этой точке пики и провалы гостевого шума выравнивались в стабильную, усредненную звуковую дорожку.

Энн было жалко Грэма, и при этом она была раздражена до предела. Это противоречие разрешилось в спокойную, профессиональную интонацию.

– Грэм, в чем дело? Или ты просто пьян?

Он не посмотрел ей в глаза и ответил не сразу. Иногда, казалось ему, жизнь исключительно из этого и состоит: жены задают тебе раздраженные вопросы. Так было на протяжении пятнадцати лет с Барбарой. Встретив Энн, он надеялся, что все это кончилось. А теперь кажется, что оно снова завелось. Почему его не могут просто оставить в покое?

– Пьян – да, – наконец сказал он. – Просто пьян – нет. Дело.

– И в чем дело?

– А. Дело. Дело, что видишь, как жена целует друга. Дело дело. Видишь, как лучший друг гладит жене… задницу. Дело дело.

Вот оно что. Где ж он стоял? Да не важно, с какой это стати Джек Лаптон не может поцеловать ее на вечеринке? Она с некоторым трудом удержалась в медсестринском тоне:

– Грэм, я поцеловала Джека, потому что была рада его видеть, а он делал все, что может, чтобы гостям было весело, чего в данный момент не скажешь про тебя. Он обнял меня, потому что… потому что он Джек. Я оставила его с Дианной и Джоани, и он был очень доволен.

– А. Прости. Прости. Виноват. Не помогал с гостями. Джек помогает. Джеку разрешают потрогать жену за попу… за помощь. Надо больше помогать. Добрый старый Джек, милый старина Джек. Дело? – обратился он к бутылке виски. – Нет дела. Пропало дело. Жена целует помощника. Дело пропало. Все пропало.

Энн сомневалась, что сможет сдержать раздражение. Она подобрала бутылку «Хейга» и пошла обратно, по дороге выливая остатки на лужайку. Заднюю дверь затворила и заперла. Она снова появилась в гостиной с бутылкой вина в каждой руке, что должно было объяснить ее отсутствие. Энн несколько раз сказала там и сям, что Грэм перебрал с выпивкой и заснул наверху. Новость постепенно разошлась кругами, и гости, сдержанно улыбаясь, начали разъезжаться. Джек, слишком поздно взявшийся за попытку отделить Дианну от Джоани, ушел с обеими.

В доме оставалось лишь трое гостей, когда Грэм набросился на стеклянные двери с садовой вилкой в руке. Зубцы соскользнули с панели, поэтому он перехватил ее и разбил стекло рукояткой. После этого методично отколотил еще несколько кусков, пока дырка не стала достаточной для прохода. Он швырнул вилку в сторону лужайки как дротик – она воткнулась в землю, удержалась, накренилась и упала плашмя – и, отодвинув занавеску, забрался в дом. Выпутываясь из занавески и щурясь от освещения, он увидел перед собой жену, своего сослуживца Бейли и молодых супругов, которых он не помнил вообще. Мужчина держал в вытянутой руке бутылку, готовый защищаться от безумного грабителя. Бутылка была не открыта.

– Поосторожнее. Два двадцать пять стоит, между прочим. Если уж приспичит, лучше белым. – Он нетвердой походкой доковылял до кресла и сел. Ему вдруг пришло в голову, что нужно, наверное, объяснить гостям свои действия. – Ну, – сказал он, – не мог войти. Извините. Извините. Ключа не было.

Энн сопроводила гостей к выходу. Перетрудился. Беспокоился о вечеринке. Слишком много выпил. Дочь болеет (это она придумала). Уже на тротуаре Бейли обернулся, посмотрел на нее очень внимательно и объявил, как будто это епископское благословение:

– Крепкое с вином не смешивать – и проблем не возникнет.

– Это мудрая мысль, мистер Бейли. Я ему передам.

Она вернулась в дом, принесла скотч и газеты и залатала разбитое стекло. Потом налила себе большой стакан виски. Села на стул напротив Грэма и глотнула – много. Он выглядел спокойным и почти трезвым. Может быть, он слегка паясничал, когда вошел через стекло, – притворялся более пьяным, чтобы ей было не так неловко. Причудливая заботливость, если так.

Как странно переплетаются в жизни причины и следствия, думала она. Джек трогает меня за задницу, и Грэм вышибает садовой вилкой стеклянные двери. В чем логика такого отклика на что бы то ни было? Или более существенная цепочка: много лет назад у меня была совершенно нормальная жизнь, и я была ею вполне довольна, и из-за этого мой муж, обычно милый и обходительный, которого я тогда даже не знала, слетает с катушек.

Она постаралась вспомнить, что Грэм, вообще-то, в сущности, милый человек. Все ее друзья – а особенно подруги – на этом сходились. Он был нежен; он был умен; он не рисовался, не прихорашивался, не наезжал, как делали многие представители его пола. Так говорили ей друзья и подруги, и Энн с радостью согласилась бы с ними. Раньше. Постепенно Грэм перестал казаться таким уж необычным по сравнению с прочими мужчинами. Ей не казалось, что он по-прежнему интересуется ею. Он превратился в мужчину, похожего на остальных мужчин, – любовно удивляющегося собственным эмоциям, принижая эмоции партнерши. Произошел регресс.

И как безжалостно он сумел выдвинуться в центр событий. Она знала про тиранию слабого – это было одно из ее первых открытий, которые касались отношений. Постепенно ей явилась и тирания вежливых – то, как добродетельные принуждают порочных к покорности. Теперь Грэм давал ей уроки в тирании пассивных. Он делал именно это; она ясно чувствовала, что с нее хватит.

– Грэм, – сказала она, обратившись к нему первый раз после его явления сквозь стекло, – ты когда-нибудь бывал в борделе?

Он взглянул на нее. Что она хочет сказать? Разумеется, он не бывал в борделе. Даже слово кажется каким-то затхлым; он не слышал его уже много лет. Оно переносило его в студенческие годы, когда они с друзьями – в стопроцентно девственной компании – шумно прощались, радостно восклицая: «Увидимся в борделе!» На что следовало ответить: «У Мейзи или у Дейзи?»

– Конечно не был.

– Знаешь, как делали в борделях? Я где-то читала.

Энн снова отхлебнула виски; продолжая это вступление, она чувствовала, как в ней разгорается искра чего-то похожего на садизм. Грэм не ответил; он сдвинул очки вбок и ждал продолжения.

– В борделях делали так – я тебя потому и спросила, вдруг ты знаешь, может, они и сейчас так делают, – иногда, для девушек помоложе, готовили маленький пакетик крови. Куриной, наверное, хотя это вряд ли существенно. Важно то, что пакетик надо было делать из какого-то очень тонкого материала. Сейчас, наверное, используют полиэтилен. Нет, вряд ли. Полиэтилен вообще довольно прочный, да?

Грэм по-прежнему молчал. В голове у него вполне прояснилось, хотя рука болела.

– Девушка запихивала его внутрь, а другие женщины – я думаю, обычным свечным воском – запечатывали ее. А потом продавали как девственницу. Если она выглядела слишком старой, они говорили, что она только что вышла из монастыря, – иногда и одевали ее как монахиню, чтобы выглядело еще пикантнее. Клиент продирался через свечной воск – я думаю, в лучших домах использовали настоящий пчелиный, – и девушка пищала, дергалась, сжимала бедра, пакетик лопался, она немножко плакала и бормотала какую-нибудь фигню, чтобы мужчина почувствовал себя могучим, сильным, но главное – первым. И потом он давал мадам особенно щедрые чаевые, потому что оставил свою нестираемую отметину, именно этого он хотел, этого добился, и девушка при этом не слетела с катушек прямо у него на руках.

Грэм понимал: что бы ни последовало – он это в некотором роде заслужил.

– Это, разумеется, получалось дороже, куриная кровь же пачкала простыни, но они все равно платили, за девственность-то, и потом, я думаю, борделям в прачечных предоставляли большую скидку. Им же столько белья приходилось перестирывать.

Непрерываемое молчание Грэма – которое означало, что он осознает ее потребность в агрессии, – показалось Энн проявлением слабости. Слабак. Слово настырно прорывалось в ее сознание. Гребаный слабак, подумала она, гребаный слабак.

– Интересно, в прачечных-то знали, что они имеют дело с борделями? Ну вот ты как думаешь, они использовали дополнительные дозы отбеливателя? Говорили – о, это белье из борделя, придется убирать следы биологических жидкостей? Как думаешь, они так говорили, Грэм? Я тебя всего лишь прошу высказать предположение. Как ты думаешь, так они делали? Или просто стирали простыни из борделя так же, как и все остальные? Общая стирка, не важно, что там на них останется?

Энн встала и подошла к стулу, на котором сидел Грэм. Он не поднимал головы. Потом сказал:

– Да?

– Что «да»? Я тебе задала кучу вопросов. На какой же из них ты любезно согласился ответить? «Да» – на вопрос «Был ли ты когда-нибудь в борделе», это «да»?

– Нет. Я только хотел сказать – что случилось?