Помоги проекту - поделись книгой:
Прохор и Пахом умчались, а юноша тяжело плюхнулся на лавку в сенцах. Слишком много событий за последние дни — голова не успевала их переварить. Зарайск… Какая-то фабрика… А может это и ничего, если забрать туда Гелю?
Словно услыхав его мысли, девушка подсела рядом и принялась быстро говорить:
— Мартин, ты не должен с ними никуда ехать. Пахом и Прохор — страшные люди, я подслушала их разговор. Беги хоть в Ветку, хоть в Сибирь. Это же они спалили скит, — на гелины глаза навернулись слёзы.
— Но зачем?
— Это я виновата, мне следовало всё рассказать тебе раньше. Я пыталась поговорить, но никак не получалось, ты всё время занят… Они прибыли сразу после твоего ухода и начали расспрашивать о твоих… Ну, о знахарских способностях. А я им всё рассказала. Мартин, я такая предательница, — шмыгала носом девушка, растирая солёную влагу по лицу. — Они сулили отцу много денег на приданое для меня и сестёр… Никакого срочного заказа в кузне не было, отец велел выманить тебя из леса, потому что так хотели эти…
— Но они могли сами явиться в скит и просто увести меня силой.
— Купеческие так и собирались сделать, но потом я рассказала им о раскольниках, и они очень испугались. Пахом и Прохор целый месяц торчали у нас и ждали, пока уйдут староверы. А когда поняли, что ты не спешишь возвращаться, сделали так, чтобы в лесу тебе стало негде жить. Сказали: сам явится, не станем об него руки марать.
— Но как ты могла всё это время шпионить для них? — начинал закипать Мартин. — Это всё ради денег?
— Мне приказал отец, и я не знала, что ты такой… Столько времени прожила с тобой в одном доме, и не знала… Но теперь это не важно. Сейчас прости меня, и беги.
— А как же то, что у нас там было… Или это тоже по приказу отца? — не унимался юноша.
— У нас там ничего не было, Мартин. Ты нерешительный глупый мальчишка. Хотя я…
Дальше он слушать не стал. Просто выскочил во двор и громко хлопнул дверь. Разгневанный вихрь ворвался в съезжую избу и крикнул:
— Мы едем в Зарайск или нет?
Около секретера спорили староста и поверенные.
— Если я его сейчас отпущу, мне — дыба. Так господин приказчик сказали. Приезжайте люди добрые через год, когда всё утрясется. И уберите свои купчие, это моё последнее слово, — кричал Афанасий Погодаев.
Как выяснил потом Мартин, за неделю до его возвращения к старосте нагрянул новый приказчик и заявил, что вся вотчина за недоимки отобрана у обители и отписана в вечное и наследственное владение генерал-майору Ульяну Акимовичу Сенявину. При себе у приказчика был именной Высочайший указ. Но Афанасий, опасаясь подделки, отправил верхового посыльного к монастырскому стряпчему. И тот вернулся с известием, что братия с недоимками не согласна, и разбираться с этим делом предстоит Коллегии экономии и Священному Синоду. А пока людей генерал-майора надо гнать взашей.
Приказчик Сенявина пробовал возмущаться, но был решительно водворен из села. Уходя, этот неприятный тип грозился вернуться с солдатами и предупредил Погодаева, что у него есть копии всех ревизий и описей. И если в ближайшее время что-нибудь из имущества генерал-майора исчезнет, то быть старосте на дыбе. Мартин значился в переписи 722 года во дворе крестьянина Герасима Агафонова. И его исчезновение даже по воле архимандрита Софрония грозило неприятностями. В первую очередь — старосте, поэтому Афанасий упёрся.
— А где человек нового помещика? — спрашивали Пахом и Прохор. — Почему ты не сказал о нём раньше? Мы бы давно с ними договорились.
— Я не знаю, добрые люди, — разводил руками староста. — Наверное, они отбыли к генералу в Питербурх. Уехали буквально вчера.
— Попробуем его догнать. В любом случае, мы вернёмся не позднее зимы, — вскочили поверенные. — Дыбу тебе не обещаем, но в Сибирь сошлём как минимум. Если мальчишку для нас не сбережешь.
* * *
Новый приют в Преображенском Мартин, как ни странно, нашёл у попа Саввы. Тому требовался пономарь, а юноше теперь было всё равно. Священник, конечно, знал о раскольниках и уже написал донос на «отрока, польстившегося соблазнительных коварств». Но блаженных Савва уважал, и поэтому просто предложил заблудшему пройти «вразумление перед возвращением в храм Господень». Мартину снова было всё равно.
Правда, жить пришлось в одной пристройке с противными старухами, которых хватает почти при каждой православной церкви. Но они ограждали юношу от многочисленных желающих получить благословение. А человеку без сана заниматься этим было нельзя (да и не хотелось). Неприкаянная душа вразумлённого отрока металась, и требовалось много времени, чтобы вернуть ему возможность поступать мудро.
— Не горюй, Мартин, — утешал приятеля однорукий Мишка. — Найдешь себе другую бабу. Ведь по сути они всё одинаковые. И те, кого любишь, и те, на ком велят жениться. И шалавы, и недотроги. Поверь, в таких-то делах я разбираюсь. Да и в святцах, как говорят, написано: «И едино естество женьское есть»27. Вообще, паря, — эта предательница тебя недостойна.
— Я не медаль, чтобы быть меня достойным, — горько отвечал Мартин. — Я всего лишь нерешительный и глупый мальчишка, который слишком много себе вообразил.
Глава девятая. Пичава
Являлось ли Большое Пичаево проклятым селом? Гиблым местом, от одного дурного влияния которого крестьяне становились ворами и смутьянами, а крестьянки — стервами и похабницами?
На самом деле ходили слухи, что Преображенская церковь построена там, где раньше стоял языческий идол — мокшанская баба. Её лицо когда-то вырезали прямо на живой сосне (и оно не зарастало). Эта самая баба по имени Дуболго — жена мордовского князя, — однажды оказалась здесь с мужем в походе, да изменила супругу с одним из воинов.
Разгневанный вождь зарубил неверную. Но вскоре одумался и понял, что так любил Дуболго, что готов простить ей любые шалости. Да и было-то ей всего четырнадцать лет. Долго плакал князь, а потом повелел четвертовать воина-разлучника конями, а на самом высоком в округе дереве — высечь лик убитой. Потом мордва ходила к той сосне как на капище. От него и название реки, которая протекает рядом — «пич-ава», что в переводе означает «сосновая баба»28.
Умные люди говорили основателям Преображенского — монахам Иакову и Епифанию, — что нельзя возводить храм там, где столько лет вершили свои требы поганые. Но монахи не послушали. Сосну срубили, идола распилили и пожгли, но эпидерсия осталась.
По другой легенде в небольших лесках-липягах на берегах Пичаевки и Кашмы раньше располагались бортные угодья одного мокшанского беляка. Во главе его стояла женщина-вождь по имени Пичай. Когда эти места захватили солотчинские монахи и крестьяне Верхоценской дворцовой волости, предводительница сказала:
— Да подавитесь вы своим мёдом!
Обернула свой клан облаком, и унеслась с ним на северо-восток. А напоследок — прокляла липяги, пожелав, чтобы их новым хозяевам никогда не было ни мира, ни благолепия.
Ну, и наконец, последняя версия, состоит в том, что никакого отношения к мордве Пичаевка не имела, а является родственницей былиной (самой что ни на есть русской) Почай-реки29. А значит, и никакого проклятия нет. И рассказы о бесовской сущности пичаевских мест — такая же дурь, как и рассуждения о необычайном терпении русского народа и его наплевательском отношении к собственной судьбе.
На самом деле, сколько бы у нас не крали, во что бы не втягивали и под какие бы красные колёса не бросали, мы знаем, что в конце концов всё будет хорошо. Не у самих, так хоть у внуков или правнуков. Не у собственных, так у соседских. А раз так, к чему тратить душевные силы на то, что не важно? Это не наплевательство, а мудрость и опыт.
По поводу воинственности пичаевцев — ещё проще. Если наступить на хвост даже самой спокойной собаке, не надо удивляться, если она тебя тяпнет. Все первые годы существования тонбовской солотчинской вотчины на неё давили со всех сторон. Ценские разбойники — на западе, государственные крестьяне — на севере, пензенские помещики — на востоке, однодворцы — на юге. Земли — подрезали, угодья — отбирали, торговле — мешали. За что жителям Преображенского было любить своих межаков? Вот братия — другое дело. Её всегда уважали, хоть и боялись.
* * *
Когда пошёл слух, что вотчину у монахов отбирают, и теперь крестьяне Преображенского с деревнями будут за помещиком, в селе заволновались. Некоторые пичаевцы раньше работали на строительстве Питербурха, и знали, кто таков Ульян Сенявин. Знали, что происходил он из поляков, и что царь Пётр за воровство в Канцелярии городовых дел и за измывательство над простым людом отправил будущего генерал-майора в каземат. Но Сенявин неведомо какой хитростью из заточения выбрался, да ещё и получил повышение.
Сельские обыватели были уверены, что их переход в крепостные к Ульяну Акимовичу — негодяю и самодуру — приведёт к неисчислимым бедам. Поэтому, когда в конце лета новый приказчик генерал-майора Матфей Евсевьев вернулся в село в сопровождении поручика Ивана Угрюмова, капрала и ещё трёх солдат, эту команду ждал очень теплый приём. Емператорский указ, которым козырял Евсевьев, был объявлен поддельным и порван, а поручик с солдатами — разоружены и высланы вон.
Приказчику сообщили, что пичаевские крестьяне «быть за генерал-майором не желают». После чего представителя Сенявина пинками гнали до моста через Кашму. Стерпеть такую наглость Ульян Акимович не мог. И после его челобитной в военную коллегию, в Преображенское из Тонбова «для сыска и искоренения воров» был отправлен отряд капитана Путилова30 с поручиком Романовским и четырнадцатью драгунами.
* * *
Мишка прибежал к Мартину, когда военная экспедиция добралась до приказной избы и начала громко пререкаться со старостой.
— Там драка намечается, а может и стрельба — пойдём смотреть, — позвал однорукий.
— Куда? А ну-ка — стоять! — заорал на парней поп Савва.
Мартин был уверен, что иерей уже написал донос, как его неблагодарная паства не подчиняется законной власти и не признает осударева указа. Но поп неожиданно сказал:
— Давайте, ребята, бейте в набат, собирайте людей, — и вручил им ключи от колокольни.
К тому времени, как Мартин с Мишкой добрались до площади, перед съезжей избой уже собралось человек пятьсот. Площадь была маленькой, стояли очень тесно. Толпа недовольно гудела. Некоторые прихватили из дома рогатины и дубины. Явились несколько разбойников, зимовавших в Преображенском, — у них в руках находились боевые цепы.
— Слушать Высочайший указ, — седовласый капитан взобрался на крыльцо и с важным видом развернул бумагу. — Божией милостию мы, Петр Вторый, емператор и самодержец Всероссийский. И протчая, и протчая, и протчая…
— А у тебя печать на указе есть? — заорал кто-то из толпы.
— Великий Государь же наш малолетний, — подхватил кто-то ещё. — А кто за него подписал? Не сам ли Ульян Акимович?
— Подпись покажи, капитан! — звучали раздражённые голоса. — А ежели подписи нет, мы никаких указов слушать не собираемся…
Один из крестьян влез на крыльцо и попытался вырвать бумагу из рук военного. Путилов гневно его оттолкнул, возникла свалка. Драгуны бросились защищать своего командира, но крестьяне тоже умели толкаться, и среди них тоже были крепкие мужики. Никто из военного отряда не озаботился заранее оцепить крыльцо, принять фузеи на изготовку или хотя бы остаться верхом, чтобы сохранить возможность потоптать бунтовщиков конями. А в простой толчее и в уличной драке все были равны.
Поручик Романовский, пытавшийся построить драгун, был быстро сброшен на снег. С него содрали шубу и принялись лупить ногами. Кто-то из бойцов, защищавших офицера, получил санной оглоблей пониже спины. Другим попало цепами. С большим трудом, орудуя прикладами, отряд пробился к крыльцу и затащил туда избитого поручика. Путилов тем временем разобрался с желающими посмотреть подпись, и сбил замок на двери. Драгуны с командирами отступили в избу и забаррикадировали вход.
— Братцы, отойдите назад, — орали в азарте крестьяне. — Сейчас мы их выкурим.
Девки и парни притащили сена, и разбросали его у стен. Сено тотчас полыхнуло. Следом загорелись стены. Дым потянул в избу. Обороняющиеся ещё какое-то время соображали, что им делать дальше. А потом дверь распахнулась, а на крыльцо выскочили Путилов с Романовским. Двум мужикам, которые заступили им путь, офицеры снесли головы выстрелами в упор. Снег обагрился, по площади разлетелись мозги. Бабы заверещали, толпа отхлынула.
Воспользовавшись замешательством противника, драгуны добрались до своих коней и вскочили в сёдла. Дальше пешим удержать их было уже очень сложно. Крестьяне пытались стаскивать кавалеристов на землю. Но куда там! Размахивая палашами и ранив ещё несколько человек, отряд капитана Путилова вырвался из толпы, дал шпор и помчался из Преображенского по дороге на дворцовое село Моршу.
* * *
На похороны застреленных крестьян пришли даже из деревни Кутли — самой удаленной в вотчине. Собрались несколько тысяч человек. Отец Савва отслужил заупокойную под огромными хлопьями снега. В Преображенский храм не помещалась даже малая доля тех, кто оплакивал погибших. Решили готовиться к отражению новой атаки Путилова. В том, что она состоится, сомнений не оставалось. Все понимали, что в пылающей избе седовласый капитан испытал животный страх, выглядел перед своими драгунами жалким и беспомощным. А такое не прощают.
Конечно, были те, кто сразу сбежал из села. Например, староста Афанасий Погодаев, которому теперь грозили и дыба, и Сибирь, а может и колесование. По слухам, он отправился к дочке в Саратов. Но большинству бежать было некуда.
Несколько разбойничьих атаманов до срока собрали свои ватаги. Мужики прошлись по округе и снесли в село всё оружие, какое сумели найти. Отставной солдат Яков Макаров взялся обучить обращаться с ним тех, кто не умел. Мартин тем временем залечивал хвори пострадавших во время событий на площади. Там были не только колото-резанные раны и шишки. Люди в толпе подавили друг друга. Но тяжёлые больные отсутствовали — так что можно было обойтись настойками и целительными разговорами о Боге.
На что рассчитывали крестьяне, взявшиеся противостоять регулярному войску? Ведь пичаевские мужики при поддержке ценских разбойников не смогли бы отбиться даже от Луцкого драгунского полка31, который зимовал в Тонбове. Не говоря о более крупных соединениях, если бы их бросили на подавление бунта. Многие в Преображенском уповали на помощь архимандрита Софрония32, грека по национальности. Если бы настоятель Солотчинского монастыря поехал в Москву и сумел там договориться о перемирии до завершения суда и об отзыве драгун, это спасло бы многие жизни.
Но той зимой Софоний разругался с братией, написавшей на него жалобу в Священный Синод. «За своею древностию и скорбию церковного служения отправлять монастырских и вотчинных дел не токмо править, но и говорить, не точию по-русски, но и по-гречески не может», — сообщали монахи. В общем, архимандриту за его скорбию было не до крестьян, и судьба восстания оказалась предрешена. Это понимали все, но русский бунт безумен по определению. И восставших не смущало то обстоятельство, что полагаться они могли только на собственную отвагу, да на Господа.
— Мартин, ты останешься дежурить у колоколов, — приказал юноше поп Савва, надевая стихарь. — Ходить на реку тебе запрещаю. Ты будешь очень нужен в селе, когда всё это закончился.
Священник перекрестился и отправился на паперть. Там его ждали те, чьи мужья и дети отправились в то утро встречать выросший до двух рот отряд Путилова.
— Изми мя от враг моих, и от муж кровей спас мя. Яко се, уловиша душу мою33… — услышал пономарь через открытые двери храма.
Недолгую битву у реки Мартин и Мишка наблюдали с колокольни. Они видели, как драгуны дали залп по толпе, как потом эскадроны форсировали Пичаевку и как порубили тех, кто пытался сопротивляться. Когда первые всадники Апокалипса ворвались в село, парни ударили в набат. Почти сразу раздались взрывы, и некоторые дворы задымились. Кровь в жилах блаженного пошла толчками, а его горло скрутила тревога.
— Мишка, ты сможешь раскачивать язык колокола дальше? — попросил пономарь. — Мне надо срочно сбегать в одно место.
— Беги, только будь осторожен, я справлюсь, — отпустил приятеля однорукий.
По дороге до двора Назара Микифорова Мартину пришлось лавировать между группами мародёров, и пока он дохромал до цели, минуло много времени. Юноша вошёл в кузню, ворота туда оказались распахнуты. В сумраке мастерской был страшный беспорядок. На полу у дальней стены он обнаружил окровавленное тело своего бывшего хозяина. Видимо, Назар получил палашом на улице, а сюда добрался смертельно раненым. Сейчас он уже находился на том свете.
В панике юноша помчался в дом, влетел туда с заднего хода — из огорода… Влетел, и под образами, в красном углу, ему предстал новый кошмар — жена кузнеца и одна из младших дочерей бездвижно лежали, исколотые штыками. Скорее всего, они искали защиту у святого лика. Но нашли только смерть.
— Упокой вас Господь. — перекрестился Мартин и через открытую дверь из сеней заметил, как Гелю (слава Богу, живую Гелю), около поленницы зажимает драгун в синем кафтане.
Никакого беспамятства на этот раз не было. Молния в форме шара сформировалась в его груди мерно и расчётливо. Юноша спокойно спустился с крыльца, подошёл к насильнику и оттащил его от девушки. Драгун недовольно поморщился, потянувшись за оружием. И тогда Мартин толкнул шар точно в сердце здоровяка — молния выжгла его изнутри… Вокруг трупа ещё струилась вонючая хмарь, когда парень развернулся, чтобы увести Гелю. Но, едва успел сделать шаг, как спину разорвала боль.
«Если я сделал это ради любви, она точно безумнее русского бунта», — подумал блаженный перед тем, как потерять сознание.
* * *
Мартина били два дня почти без перерывов. Били, меняясь, умело, и с удовольствием. Потом он лежал в своих выделениях в незнакомой избе и поручик Романовский Андрей Иванович, зажав нос платком, задавал вопросы о чернокнижниках, вурдалаках и некромантах.
Когда ответов не следовало (а смысл вопросов постоянно ускользал от юноши), обер-офицер отыскивал на теле бунтовщика какое-нибудь особенно раскуроченное место, и втыкал в него носок сапога. В такие моменты Мартин вспоминал, как обнимал плечи Гели, как гладил её щёку и как девушка дремала у него на плече. И эти картины удерживали его на краю.
Потом «вурдалака» отмыли, переодели и перенесли в повозку. Прохор и Пахом всё-таки нашли приказчика Евсевьева, и сумели договориться. Правда, потом пришлось договариваться ещё и с капитаном Путиловым. Тот сначала хотел просто повесить Мартина. Но потом полковой лекарь, вызванный из Тонбова, пришёл к выводу, что смерть драгуна-нижегородца Ефима Петрова во дворе покойного кузнеца Назара Микифорова наступила по естественным причинам. По версии лекаря, означенный Ефим в ходе разграбления села обнаружил большую ёмкость самогона, и влил в себя столько, что сердце отказалось биться.
Путилов в эти россказни не верил. Но все арестантские места, которые удалось оборудовать в Преображенском, были забиты пойманными смутьянами. В соседних лесах и на болотах их нашли более четырёх десятков. И ни одного из них капитан не собирался отпускать бесплатно. От родственников требовали заплатить за свободу близких, имевших глупость примкнуть к бунту. Чтобы ускорить дело, смутьянов регулярно били, но мест для их содержания в конфискованных избах отчаянно не хватало. А за этого грязного колдуна предложили такую соблазнительную цену…
В общем, дело о гибели драгуна Ефима Петрова теперь было закрыто за отсутствием состава преступления, а Мартин лежал в повозке и прикидывал, остались ли у него теле участки, которые не болят. И ещё думал, что уже, наверное, конец апреля, и дороги подсохли, потому что он сейчас не в санях, а в бричке, и на улице в общем-то тепло. И ещё думал о Геле. Он всегда о ней думал.
— Мартин, ты меня слышишь, — раздался громкий шёпот. — Мартин, дай мне какой-нибудь знак, у нас совсем нет времени.
Юноша разлепил глаза, увидел склонившуюся над ним Гелю в чёрном платке и решил, что Господь всё же осчастливил его смертию, и они встретились на небесах. Девушка тяжко втянула воздух и продолжила.
— Я знаю, что очень виновата перед тобой, Мартин. Но Бог сурово наказал меня за этот грех. Теперь я сирота, и меня больше нет жениха. Ульян Акимович сделал нас с сёстрами дворовыми девками, и приказал везти в Питербурх, — Геля снова вдохнула, но времени на её всегдашние паузы, видимо, не оставалось. — Мартин, ты скоро поправишься и снова станешь сильным. Приезжай в Питербурх как сможешь на остров Преображенский — он называется также как и наше село. В каменный дом генерала, и забери меня оттуда. Я готова бежать с тобой хоть на край света… А теперь прощай. Буду тебе ждать, что бы ни случилось. Сохрани тебя Дева Мария!
В ответ Мартин что-то промычал — говорить он не мог. Геля склонилась ещё ниже в поисках неизувеченного места на расквашенном лице — для поцелуя. Но такового не оказалось, поэтому она просто перекрестила юношу, и исчезла. Мартину захотелось взглянуть ей вслед. Стиснув оставшиеся зубы, он приподнялся на своём ложе. Гели нигде не было. Неподалеку от повозки стояла только чернобровая женщина с малым ребёнком на руках. Юноша решил, что это просто любопытная селянка.
Бричка тронулась. Облака выстроились в восьмиконечный крест. И это спасало, поскольку Мартину как обычно было нехорошо от тряски. Ну, а в голове звучал голос любимой: «Ты поправишься и снова станешь сильным».
Часть вторая
Глава десятая. Болтушка
Зарайск состоял из дождя. Вся нижняя часть города (та, что у реки) словно исчезла за стеной ливня, укрывшего и башни кремля34. Каменные стены произвели на Мартина гнетущее впечатление. Он никогда прежде не видел таких грозных сооружений. И, хотя дом Юды Трофимова оказался всё-таки деревянным, он тоже удивлял, поскольку был намного больше пичаевских изб. Впервые в жизни у юноши оказалась отдельная комната и настоящая кровать.
— Что они с тобой сделали, изверги? — возмущался купец, промокая лысину. — Но не волнуйся, голубчик, мы тебя обязательно вылечим…
— Юдушка, отстань от мальчика, он с дороги, и такой больной. Дай же ему отдохнуть, — перебила купца стройная темноволосая женщина.
— Мартин, позволь представить тебе мою жену Глашеньку, — заискивающе сказал Юдушка, и сразу стало понятно, кто в этом доме главный.
Купеческая супруга находилась в том замечательном для женщины возрасте, когда легко можно стать и молодой бабкой, и бывалой матерью. Мартин не знал, есть ли у его новых хозяев дети. Но Аглая была очень красива — с крупным сильным лицом и умело спрятанными под чепчик оттопыренными ушами. Разглядывая вырез её платья, юноша с удивлением понял, что драгуны отбили ему далеко не всё.
— Скажи, как ты себя чувствуешь, и мы пойдём, — обратилась к Мартину Глашенька.
— Чувствую себя словно колосок на молотильном току, из которого выбили все зёрна, — Мартин впервые после драгунской пытки связал пару слов, и был рад, что в принципе сохранил способность шевелить языком.
— О, да ты образованный, — обрадовалась женщина. — Тебя кто-то учил и где?
— Мой учитель — отец Митрий, — отвечал юноша. — Я как раз к шёл к нему, когда повстречал вашего мужа полвтора года назад.
— Да-да, я помню. Но сейчас — поспи, — проявил заботу купец.
Поделиться книгой: