Дороги шли через войну

Опираясь на палку и волоча раненую ногу, младший лейтенант двигался по траншее. Он обходил расчеты, радуясь первой победе и горько переживая понесенные утраты. Боевую задачу взвод выполнил, но цена, цена…

Рана оказалась не опасной. В медсанбате из ноги вынули пять осколков. Утром Дронова с группой раненых отправили на машине на железнодорожную станцию, там посадили в вагон, и Юрий поехал лечиться. Лежал он в городе Грязи, Воронежской области, в эвакогоспитале 3364.

Лечение затянулось. Дронов томился в госпитальной палате, часами читал газеты и книжки, писал письма. Он посылал их в Москву и в дивизию. С нетерпением ждал и жадно читал ответы. Домашние новости были скупы: отец работал на заводе, мать тоже трудилась на старом месте — на почте. Радовало, что в Москве стало спокойнее, воздушные налеты прекратились, лишь изредка прорывались одиночные самолеты-разведчики.

А от Виктора, старшего брата, не было никаких вестей. В письме из госпиталя брат сообщил: выписываюсь, ждите новый адрес. Потом пришло письмо с дороги: еду на фронт. А куда — неизвестно. И все — ни слуху ни духу.

Из расспросов прибывавших раненых Дронов узнавал, что его дивизия освобождает Украину, с боями подходит к Днепру. Была весточка от Житкова:

«Выздоравливай и догоняй нас. Вероятно, встретимся теперь за Днепром…»

Ногу подлечили, можно было ходить без костылей. В середине октября Дронов выписался. Вместе с ним из госпиталя вышел старший лейтенант Алексей Шестаков из соседней дивизии. Он был ранен тоже в ногу и, хотя нога не совсем зажила (ходил еще с помощью палки), все же упросил врачей выписать его вместе с Дроновым.

Алексей считал себя везучим, а это ранение называл пустяковым недоразумением. На Курской дуге у него был такой удивительный случай. Во время боя он наблюдал за противником в бинокль. Фашистская пуля ударила в правый объектив, пробила корпус, прошла между пальцами правой руки и задела правое ухо. Так, небольшая царапина… К счастью для Шестакова, бинокль оказался тогда на месте, перед глазами. Об этом невероятном случае узнала вся дивизия, о бинокле рассказывали легенды. К Алексею приходили из других рот и батальонов, чтобы взглянуть на бинокль, подержать его в руках.

В другой раз жизнь Шестакову спасла трофейная зажигалка. Старший лейтенант носил ее в левом нагрудном кармане. Пуля ударила в грудь — удар приняла зажигалка, а на теле остался небольшой синяк. Шестаков долго хранил свою спасительницу. Хоть и нельзя было пользоваться зажигалкой — пуля раздробила ее, а берёг, как дорогую вещицу.

Вот с этим Шестаковым Дронов и вышел из госпиталя.

— Ну что, Юрий? Бабушкин аттестат[1] в кармане, можно двигать на передовую.

И они двигались — где пешком, где на попутной машине. Дорога вела их по украинской земле, только что освобожденной от оккупантов. Прошли Полтаву и всё не могли догнать свои дивизии. Но это больше радовало, чем огорчало; значит, хорошо воюют наши, крепко бьют и гонят врага.

В дороге Дронов и Шестаков еще больше подружились. Алексей родом был с Урала, в нем чувствовалась рабочая закваска. Он был старше Юрия, выглядел солидней. Крепкий, плотный, широкоплечий, Алексей напоминал русского богатыря, которому все нипочем, который все осилит.

Фронтовое чутье и расспросы вели друзей верным путем в их дивизии, которые уже вышли к Днепру. Туда и прибыли Дронов и Шестаков. Но свою дивизию Дронов не застал на месте: после длительных боев ее, сильно потрепанную, отвели в тыл на переформирование.

— Что же делать? Не пойду же я в тыл искать дивизию, — сокрушался Дронов.

— Конечно. Не дело — идти назад, воевать надо, — рассудил Алексей. — Знаешь что? Давай-ка со мной, в нашу дивизию.

Так и решили. К вечеру они разыскали штаб 97-й гвардейской стрелковой дивизии, и Шестаков все уладил насчет Дронова. Юрия назначили командиром пулеметного взвода в учебный батальон дивизии, который в это время находился на правом берегу Днепра, на плацдарме.

С Шестаковым пошли на переправу. По пути им встретились указатели. На придорожном щите большие буквы призывали: «Даешь Киев!» На перекрестках и поворотах ловко орудовали флажками фронтовые регулировщицы. К переправе двигались танки, артиллерия, шла пехота. В этот нескончаемый поток влились и Дронов с Шестаковым.

Первое время Юрий и Алексей служили в одном батальоне, потом Шестакова перевели в другую часть. Они изредка встречались, узнавали друг о друге все, что можно было узнать. Уже в Польше Шестаков отличился со своей ротой в боях, дивизионная газета напечатала его портрет. Отважный офицер был представлен к званию Героя Советского Союза, которое и получил в июне 1945 года.

На правом берегу Днепра Дронов разыскал свой батальон. Командовал им гвардии майор Михаил Михайлович Ольшевский. Комбат ввел прибывшего офицера в обстановку. Сказал, что батальон, как и другие части дивизии, ведет боевые действия, одновременно готовит для дивизии сержантский состав. Краткую беседу гвардии майор закончил такими словами:

— Так что вы попали, можно сказать, в «полевую академию». Служить будете в пулеметной роте гвардии старшего лейтенанта Васильцева. Взвод принимайте сегодня же. Ваш предшественник выбыл из строя — получил тяжелую контузию.

От командира батальона Дронов направился туда, откуда раздавался многоголосый гул боя. Юрий уже слышал такое на Курской дуге. Полученное там боевое крещение подготовило молодого командира к последующим суровым испытаниям.

Здесь, на плацдарме, шли непрерывные бои. Командующий 5-й гвардейской армией генерал-лейтенант А. С. Жадов для форсирования Днепра в первый эшелон выделил три мотострелковые и одну воздушно-десантную дивизии. В их числе была и 97-я гвардейская. Форсирование началось севернее Кременчуга в ночь на 3 октября, когда Дронов был еще в госпитале. Однако плацдарм на западном берегу Днепра тогда занять не удалось. Были захвачены лишь остров Каска и отдельные островки помельче.

Здесь, на Каске, 97-я гвардейская стрелковая дивизия попала в трудное положение. Песчаная часть острова, захваченная гвардейцами, была совершенно открытой. Она хорошо просматривалась и простреливалась врагом. Окопы, вырытые в песчаном грунте, от частых разрывов снарядов и мин осыпались, наполнялись подпочвенной водой. Подвижные части стрелкового оружия забивались песком. В боях на острове наши подразделения понесли немалые потери…

Перед прибытием Дронова в 97-ю дивизию она в составе 5-й гвардейской армии была переброшена на захваченный войсками фронта плацдарм южнее Кременчуга. Части дивизии вели бои за удержание и расширение плацдарма и готовились нанести удар по врагу с захваченного рубежа. Нарастающий гул боя и слышал Дронов, направляясь в роту. Он нашел ее на только что оборудованных позициях. Младший лейтенант разыскал ротного, доложил о своем прибытии.

— Давайте знакомиться, — сказал командир роты. — Гвардии старший лейтенант Васильцев. Григорий. А вас как звать? Откуда родом, откуда теперь, есть ли боевой опыт?

Дронов кратко рассказал о себе. Хоть немного, а воевал. И не где-то, а на самой Курской дуге. Это звучало как отличная боевая аттестация. Васильцев с уважением глядел на новичка. Он крепко пожал младшему лейтенанту руку и решительно сказал:

— Пойдемте во взвод. Представлю вас бойцам.

Так у Юрия Дронова началась новая страница его фронтовой биографии — служба в гвардейской дивизии, с которой он шел до конца войны. Но до этого конца, до Победы, было еще так далеко…

„Полевая академия“

Гвардейцы дивизии с боями шли на запад, освобождая кировоградскую землю. Одним из первых был вызволен из фашистской неволи населенный пункт Куцеволовка. Сейчас это большое, красивое украинское село омывается водохранилищем, образовавшимся после сооружения плотины Кременчугской ГЭС. В центре села на пьедестале высится фигура воина-освободителя. А ниже, на граните, высечены имена павших героев.

Да, на фронте потери неизбежны. Таков закон войны — жестокий, неумолимый. Но был и другой закон: людские потери быстро восполнялись. В январе 1944 года в учебный батальон дивизии пришло очередное пополнение. Трое новичков прибыли и в пулеметный взвод гвардии младшего лейтенанта Юрия Дронова. Двое оказались украинцами, а третий был из Средней Азии. Командир взвода принял их и стал учить пулеметному делу.

Дронов до сих пор помнит первую встречу с бойцом из Средней Азии. Был он небольшого роста, коренастый, крепкий, смуглолицый. Шинель, явно не по росту, сидела мешковато. Из-под каски темнели не очень густые брови.

— Как звать тебя? — спросил Дронов.

— Мирзо, — ответил боец.

— А фамилия?

— Бобаджанов.

«Ишь ты, мудрено как, — подумал командир взвода, — сразу и не выговоришь». Он записал на всякий случай фамилию и имя бойца на бумажку.

— Откуда родом? Какой будешь национальности?

В темных глазах солдата сверкнул огонек, словно там, внутри, помешали угольки притихшего костра.

— Таджик я, товарищ командир. Дом мой в Ура-Тюбе. Город так называется.

— Семья есть?

— Есть. Дома мама. Два брата погибли на фронте.

— Понятно. Сколько в армии, где служил, откуда прибыл?

— В армии скоро год. Был курсантом Орловского пехотного училища, которое перевели в Таджикистан.

Из рассказа бойца-таджика Дронов выяснил, что в августе сорок третьего тот с курсантской бригадой прибыл на фронт. С сентября — в боях. Освобождал Полтаву. 24 октября на днепровском плацдарме ранило. Сюда прибыл из госпиталя.

— Понятно. Значит, на плацдарме, в самом пекле был? Что-то мало в госпитале лежал. Не рано выписался? Все зажило, не болит?

— Перестало болеть, товарищ командир. Фашистов бить надо!

Последние слова Бобаджанов сказал с такой решимостью и с таким ожесточением, что Дронову стало ясно: этот в бою покажет себя. «Молодец! — думал он о новичке. — Был курсантом, есть боевой опыт. К фашистам кровный счет имеет».

— Где научился по-русски говорить?

Бобаджанов, похоже, обрадовался этому вопросу, повеселел как-то. Ответил живо:

— Отец научил. Сам учился. Язык Ленина… Как же не знать? Стыдно не говорить по-русски.

Юрий Дронов был из тех молодых командиров, которые любили искать в подчиненных привлекательные черты, открывать хорошие качества. И если ему кто-то начинал нравиться, то он не скрывал этого, откровенно любовался им, искал, находил и откладывал в уме новые и новые плюсы и заранее прикидывал, как эти плюсы использовать.

— Понятно, Мирзо, — сказал он солдату-таджику. — А чем занимался дома, до поступления в военное училище?

— Учителем был.

— Значит, в школе работал, детишек учил? — уточнил Дронов, все больше радуясь такому бойцу. Мысленно он прикидывал, как лучше использовать этого таджика-учителя, хорошо владеющего русским языком. Будет агитатором во взводе среди воинов-среднеазиатцев. И по-русски поговорит и на родном языке объяснит; газету почитает, беседу проведет.

— Хорошо, Мирзо, — с удовлетворением сказал Дронов. — А станковый пулемет знаешь?

— Глаза есть — видел. В кино видел. «Чапаев» три раза видел. Анка стреляет — тоже видел. Замечательный пулемет «максим».

— Хочешь стать пулеметчиком?

— Как не хочу, товарищ командир! Обязательно хочу. А кто меня учить будет?

— Я буду учить, Мирзо. Помкомвзвода гвардии старший сержант Симаков будет учить.

— Спасибо, товарищ командир. Я буду хорошо учиться.

— Не сомневаюсь, Мирзо.

Дронову нравилось произносить это звонкое, непривычное для русского произношения имя. Он хотел идти, но подумал и спросил:

— Вопросы ко мне есть?

— Один есть: когда начнете учить меня?

Командиру взвода понравился вопрос.

— Что, не терпится? — улыбнулся он.

— Фашистов надо скорей бить. Я так понимаю, товарищ командир: раньше сделаете из меня пулеметчика — раньше война кончится. Может, я не так говорю?

— Все правильно. А зови меня не «товарищ командир», а «товарищ гвардии младший лейтенант», как в уставе записано.

Дронов достал из полевой сумки потрепанную книжечку и протянул Бобаджанову.

— Вот устав, читай и с другими бойцами делись воинской мудростью. Теперь отвечаю на вопрос: занятия начнем сегодня же.

Батальон после боев был выведен во второй эшелон. Появилась возможность передохнуть, привести себя в порядок, заняться с молодым пополнением.

Солдат-таджик привыкал к новой обстановке, к новым товарищам. Ему было легче, чем другим — его землякам. Пригодилось знание русского языка. Как он благодарил отца! С сыновней нежностью вспоминал его, маму, свои детские годы, проведенные в Ура-Тюбе.

Отца звали почтительно: Бобаджан, что означало «дедушка». Для своего времени он был образованным человеком. Знал арабский алфавит, читал книги Древнего Востока. С детства полюбил литературу, историю, географию и очень увлекался письмом. У него был красивый, каллиграфический почерк. Благодаря этому еще в молодости устроился на работу служащим в местную банковскую контору.

Однако Бобаджан считал себя недоучкой: он не владел русским языком. Образованный таджик сильно переживал из-за ограниченности своего развития, из-за незнания русской культуры, языка Ломоносова и Пушкина, о которых много слышал. Толчком в преодолении глухой стены, отделявшей таджика от культурного наследия «большого северного народа», послужил один случай.

Бобаджан получил письмо от своего русского друга, который уехал из Ура-Тюбе в другой город. Держал в руках письмо, вглядывался в незнакомые буквы, а прочитать не мог. Что делать? За мостом через реку Катасай в городе был гузари русхо — русский квартал. Туда и побежал с письмом Бобаджан. Русский мастер по жести перевел письмо, написал адрес, чтобы Бобаджан мог отправить русскому другу ответ. Но стыдно было каждый раз обращаться в русский квартал, и Бобаджан решил изучить русский язык. Ему уже было около тридцати, но это не помешало поступить в русско-туземскую школу и блестяще окончить ее.

Когда родился младший сын, отец дал ему имя Мирзо, что значит «грамотный». Сын подрастал, отец показывал ему русский алфавит, учил складывать слоги, читать слова. Мирзо окончил русскую школу и с жадностью набросился на книги. Читал Пушкина и Лермонтова, Толстого, Тургенева, Достоевского. Из своих классиков зачитывался Рудаки, Фирдоуси, Айни, Лахути. Поэму Абольгасема Лахути «Кремль» выучил наизусть.

Воспоминания детства и юности привели Мирзо к другому светлому образу — матери. «Бедная Хадича, сколько вынесла ты в своей жизни, сколько черных невзгод претерпела, а слезинки твоей мы не видели», — с любовью думал Мирзо о ней. Он достал из кармана гимнастерки сохранившийся еще с госпиталя чистый листок бумаги, разгладил его и стал обдумывать начало письма…

Все было хорошо, семья разрасталась, как виноградник в саду. Жить бы да радоваться матери. Три сына — один к одному, для старшего, Лутфулло, уже и невесту приглядела, свадьбу можно играть. А тут война. Сначала на фронт ушел Лутфулло, за ним средний сын Ахмеджан. Оба погибли. Лутфулло — в сорок первом под Кременчугом, а Ахмеджан — в сорок третьем, когда наши войска освобождали Донбасс. В сорок втором умер Бобаджан, прожив семьдесят два года. Хадича осталась с младшим сыном Мирзо. А через год и он ушел — вначале в военное училище, а оттуда — на фронт. Теперь мать совсем одна…

Мирзо сел на корточки в углу блиндажа, положив на кусок фанеры бумагу, смочил верхний край листа, чтоб лучше был виден химический карандаш, и стал писать. На бумагу ложились самые нежные слова. Он называл мать ласково — «модарджан», что значит — «мамочка». Он обращался к ней так, словно разговаривал с ней, будто она была рядом, вот тут, в блиндаже…

Мирзо писал:

«Ты кормила нас своим молоком, ночами не спала, нянчила. Твой нежный, ласковый голос убаюкивал нас в колыбели. Твои руки, любящие глаза согревали нас в детстве. Ты вырастила и воспитала нас. Одного за другим ты проводила двух сыновей на фронт. И черные листы прилетели в твой дом, ты тайком от людей горько оплакала смерть любимых. Теперь я, твой младший сын, в 17 лет взял в руки оружие и пришел на фронт, чтобы защитить тебя, родная Хадича, и нашу общую большую мать-Родину и отомстить за братьев.

Я еще молод, мало воевал. Но я научусь держать оружие и вести меткий огонь. Научусь быть хитрым и смелым, стану беспощадным к врагам. Сегодня мой новый командир русский лейтенант Юрий Дронов сказал, что я буду пулеметчиком и что он сам будет меня учить.

Клянусь тебе, любимая модарджан, мое ясное солнце: я отомщу за смерть твоих сыновей Лутфулло и Ахмеджана! Если погибну, не плачь горько, не терзай свое сердце. В нашем роду не было трусов, и если мне суждено пасть в бою, то упаду лицом к врагу, не выпуская оружия. Я не опозорю наш древний род, отца и твоих седин, не струшу и не сложу оружие, пока Родина не будет очищена от оккупантов, пока не будет уничтожен последний фашист…»

Мирзо не написал матери о том, что был ранен, что только что вышел из госпиталя. Сообщил, что жив и здоров и что будет ждать ответ, который ему принесет полевая почта. И указал ее номер…

Гвардии младший лейтенант Дронов провел с солдатом-таджиком первый урок по изучению станкового пулемета. Занимались в окопе, у закамуфлированного под снег «максима». Командир взвода встал рядом с пулеметом, положил правую руку на его затыльник, поиграл пальцами на полированной рукоятке и как можно торжественнее сказал:

— Прошу любить и жаловать. Станковый пулемет образца тысяча девятьсот десятого года, модернизирован в тысяча девятьсот тридцатом… Понимаешь, что значит «модернизирован»?

Мирзо кивнул.

— Понимаю. Сделали лучше, — сказал боец, глядя то на пулемет, то на командира.

— Правильно говоришь: наши конструкторы усовершенствовали пулемет, улучшили его технические характеристики.

Дронов был в полушубке и валенках. Шапка с поднятыми кверху ушами сидела на голове прямо. У нижнего края шапки светлели русые волосы; невысокий лоб был по-юношески чист. Гвардии младший лейтенант был молод и симпатичен, что имело немаловажное значение для занятия. Замечено, что если учитель симпатичен, то его урок запоминается лучше.

— Итак, — продолжал Дронов, — перед нами — знаменитый «максим», отличный пулемет и незаменимый друг солдата в бою. С девятьсот десятого года был на вооружении русской армии, с ней прошел две войны — русско-японскую и первую мировую. А с октября семнадцатого служит Красной Армии, защищает революцию и нашу народную власть. Его боевая слава гремела на фронтах гражданской войны и у озера Хасан, на Халхин-Голе и на Карельском перешейке. С ним связаны победы Красной Армии в боях с врагами Родины. «Максим» и сегодня — грозное оружие в наших руках. В каждом бою фашисты на своей шкуре чувствуют его силу. От него нет спасения врагам. «Максим» бьет метко и безотказно, если он в умелых руках…

Дронов говорил о пулемете, как о человеке, как о своем личном друге. Он увлекся, простуженный голос его теплел, смягчался. А когда стал вспоминать Курскую дугу, свой первый бой — как его пулеметный взвод с тремя «максимами» весь день отражал яростные атаки фашистского батальона и не сдал врагу занимаемую позицию, в голосе пробилась нежная нотка, словно подснежник взошел на весенней проталинке…

Командир и подчиненный с полчаса не отходили от пулемета, потом Дронов объявил перерыв и закурил. Мирзо попрыгал-побегал возле окопа, и снова начали занятие. Юрий стал объяснять устройство пулемета. Он называл часть и показывал ее на пулемете. И объяснял, для чего эта часть предназначена, какую роль выполняет.

— Повторим, — говорил командир, и Мирзо отвечал — в таком же порядке называл части пулемета, показывал их и объяснял назначение. Он схватывал быстро — вероятно, у него была своя система запоминания.

Командир взвода был доволен новичком. Он так и сказал, заканчивая занятие:

— Знания есть, хотя и не очень твердые. Оценка — «хорошо». После обеда продолжим. Возьми у помкомвзвода плащ-палатку, она потребуется на занятии. А сейчас иди в свой расчет.

Гвардии младший лейтенант пошел в землянку к командиру роты, а Мирзо все не решался отойти от пулемета.