Помоги проекту - поделись книгой:
С запада доносилась орудийная канонада, а здесь, в редком зимнем лесочке, было сравнительно тихо. Мирзо понимал, что не сегодня-завтра их могут снять отсюда и бросить в бой. Вот почему младший лейтенант торопился. И ему, Мирзо, тоже надо быстрей изучать пулемет.
Через час они снова встретились в том же окопе у пулемета. Рядом с ним расстелили плащ-палатку.
— Теперь перейдем к разборке и сборке, — сказал Дронов.
Он рассказал, в каких случаях разбирается пулемет, объяснил правила, которые нужно соблюдать при разборке.
А потом были учебные стрельбы. Для этой цели Дронов выбирал глубокий овраг или противотанковый ров. Взвод брал пулеметы, коробки с учебными и боевыми патронами, мишени. И, бывало, весь день в расположении батальона слышались пулеметные очереди. «Полевая академия» работала напряженно, без отдыха и давала первые результаты.
Как и ожидал Дронов, Мирзо Бобаджанов выделялся среди других новичков своими способностями, прилежностью в учебе, трудолюбием и внимательностью. Вроде бы само собой получалось, что Мирзо лучше других мог объяснить устройство пулемета и работу частей и механизмов, рассказать порядок осмотра пулемета и подготовки его к стрельбе. Отличало его бережное обращение с механизмами, солдатское уважение к «максиму». Но за этим «само собой» стояли неустанный солдатский труд, любовь к делу и желание скорее стать пулеметчиком.
Дронову было легко с таким учеником. Он с удовольствием показывал понятливому солдату приемы стрельбы из пулемета, мягко и неназойливо подсказывал:
— Лежи без напряжения, расслабься, не опирайся на хобот пулемета. Локти ставь тверже, сильней упирай в землю…
Мирзо был за наводчика, Дронов лежал рядом, справа и несколько впереди, в роли учителя и помощника солдата, подавал ленту, помогал заправить ее в приемник.
— Так, хорошо. Спокойно дыши. Ставь прицел, открепи механизм тонкой вертикальной наводки и рассеивающий механизм… Левый глаз зажмурь, правым наводи. Лучше, точней. Стукни ладошкой по рукояткам затыльника. Легонько так… Хорошо.
Мирзо не тушевался и не путался в мыслях, как первый раз. Близость лежавшего рядом командира успокаивала и ободряла. И вот долгожданное — «Огонь!» Большие пальцы плавно нажали на спусковой рычаг — «гашетку», правый глаз ясно видел прорезь целика, ровную мушку и дальше, на линии наводки, — цель.
«Надо уметь за мишенью видеть врага, которого, кроме тебя, никто другой не уничтожит», — вспоминались ученику слова лежавшего рядом командира. И Мирзо вдруг отчетливо увидел, как высвеченное молнией, лицо врага; не важно какого — того ли, кто его ранил в октябре сорок третьего на днепровском плацдарме, или того, чья пуля сразила старшего брата, когда он переправлялся через Днепр, или того, кто встретится в завтрашнем бою…
В руках задрожали рукоятки, в ушах забила резкая, частая дробь. И в этой радостной, приятной слуху трескотне он слышал, как внизу, под вертлюгом, постукивают о мерзлую землю стреляные гильзы и как младший лейтенант сказал «Хорошо», а потом — «Стой».
Мирзо запомнил — это было 21 января 1944 года. В этот день в далеком, горьком году в Горках умер Ленин. Мирзо мысленно произнес это имя, как клятву и как признательность и ему, вождю и учителю, и всему русскому народу за то, что они дали возможность ему, таджику, вместе с другими народами-братьями с оружием в руках сражаться за Советскую Родину.
В те зимние дни 1944 года, когда дивизия освобождала Правобережную Украину, в батальон принесли листовки с отпечатанным на них текстом нового Государственного гимна Советского Союза. Такую листовку получил каждый боец. Гимн разучивали в траншеях, в блиндажах и землянках, в уцелевших домах, где временно квартировали солдаты. Агитатор Бобаджанов собирал бойцов среднеазиатских национальностей, переводил русский текст, разъяснял смысл переведенных слов.
В новом гимне были простые слова, близкие, понятные. Сердце принимало их как свое родное, кровное, выстраданное. В тех словах были грозовые тучи, сквозь которые сияло солнце свободы, и был великий Ленин, озаривший нам путь к победам. Гимн славил социалистическое Отечество, великую дружбу народов, наше победоносное Красное знамя.
В пулеметном взводе гвардии младшего лейтенанта Дронова в те дни побывали командир батальона гвардии майор Ольшевский, парторг гвардии старший лейтенант Попов и представитель политотдела гвардии лейтенант Киселев. Они беседовали с солдатами, интересовались их настроением, узнавали, как идет разучивание нового гимна. Киселев посоветовал Дронову, как лучше организовать эту работу.
— Кто у вас агитатор? — поинтересовался он.
— Красноармеец Бобаджанов.
— Таджик? — уточнил Киселев.
— Да. Окончил учительский институт, грамотный, толковый парень.
— Хорошо. Как бы познакомиться с ним? Можно его сейчас позвать?
Через несколько минут перед Киселевым стоял Мирзо в ладно пригнанной шинели, в шапке, уши которой были подвязаны сзади так, как это делали сибиряки-охотники. Боец смело и открыто смотрел на незнакомого офицера. Представился по-русски, правда, с заметным акцентом.
Киселев поздоровался с пулеметчиком за руку и ощутил своей ладонью его крепкое пожатие.
— Как вас звать? — спросил лейтенант.
— Мирзо, — ответил боец.
— Мирзо, Мирзо… — Киселев будто порылся в памяти. — По-русски это значит «грамотный». Не ошибся я?
— Так будет, — подтвердил Бобаджанов. И спросил: — Откуда вы знаете таджикский язык?
— Ну, это громко сказано, — улыбнулся лейтенант. — Язык вашего народа я, к сожалению, не знаю. А что значит «мирзо» по-русски, знаю. Со мной учился Мирзо из Нурека. Знаете такой город?
— Обязательно знаю. Нурек на Вахше — горная река, быстрая, как молния.
Киселев рассмеялся:
— Это уж точно — как молния. Нурек ваш знаю. И Вахш тоже знаю. В переводе на русский язык «вахш» будет «дикий». Так?
— Да, дикий.
Киселев, не пряча улыбки, сказал серьезно, уверенно:
— Вот увидите: после войны на Вахше построят такую гидроэлектростанцию, что энергии хватит всем среднеазиатским республикам.
— Далеко смотрите, товарищ гвардии лейтенант, — сказал Мирзо.
Ему было приятно говорить с этим человеком. А Киселев вслух помечтал и о том, какой будет после войны этот край, где они воюют, — Украина.
— Хорошо, Мирзо. Давайте вот о чем поговорим, — сказал Киселев, переходя на другую тему. — Вы — агитатор и должны стать не только опорой командира взвода в разучивании гимна, но и душой, запевалой этого дела. А дело это политически важное. И кто, кроме вас, поможет воинам нерусских национальностей? Сколько их у вас во взводе?
— Одиннадцать человек, — ответил Бобаджанов.
— Сегодня еще двое прибыли, — уточнил Дронов.
— Видите, работы прибавляется. Между прочим, в полках дивизии идет соревнование: кто быстрей разучит гимн. Включайтесь и вы.
Дронов спросил:
— Текст гимна у нас есть, разучиваем. А как с мелодией? Ни нот нет, ни музыкантов. А гимн ведь надо петь…
Киселев согласился:
— Правильно говорите. Такой вопрос сейчас задают все. К сожалению, нот пока мало, музыкантов в дивизии тоже — раз, два и обчелся. В каждый взвод не пришлешь. Политотдел дал указание редактору газеты отпечатать гимн с нотами. Но в типографии нет шрифта, чтоб ноты печатать. Это ведь не буквы, а особые знаки.
— Ну да. Скрипичный ключ, бемоль, бекар, диез…
Дронов сыпал мудреной терминологией, словно из пулемета.
— Вы что, разбираетесь в нотах?
— Немного увлекался музыкой перед войной, — признался младший лейтенант.
— Да, чем мы только не увлекались до войны… — Киселев провел руками по ремням портупеи, затем вынул правую руку из-под ремня и положил ее Дронову на плечо. — Я вот на истории древних славян был помешан. Да и сейчас в душе историк. А история делается здесь, на войне, нами делается. А насчет нот вот что скажу. Ищем в дивизии умельца, кто бы смог вырезать нотные знаки. Сделать их надо для типографии — вот задача. У вас во взводе, случайно, нет такого мастера?
Дронов подумал и сказал:
— Разве самому попробовать?
Юрий до войны увлекался резьбой по дереву. Кое-что получалось. Правда, подзабылось это ремесло, да и инструмент нужен. Эти сомнения он и высказал Киселеву. Тот успокоил:
— Не турбуйся, как говорят украинцы. Найдем инструмент. По хатам поищем. Другой вопрос: из какого материала вырезать? Из дерева не пойдет?
Дронов усмехнулся:
— Дерево не годится. Слабый материал, не выдержит.
— А резина?
— Резина получше. Штампики всякие из резины вырезают. Но для типографского дела и резина не подходит. В типографии должен быть линолеум. Вот это материал!
— Хорошо, изучим этот вопрос. Если найдется линолеум, придем к вам за помощью.
Но, видно, не нашли линолеума. Ноты в газете так и не появились.
— Ничего, и так разучим, — говорил товарищам Мирзо.
Как агитатор, он помогал бойцам в разучивании слов гимна. Сам уже выучил, а вот другие не успевали.
— Барот, как у тебя с гимном? Получается? — спросил как-то солдата-узбека Юлдашева.
— Учу мал-мало.
— Ну-ка прочитай.
— Слушай, как читать, про себя?
— Вслух читай.
Юлдашев стал читать:
— «Союз нерушимый республик свободных…»
— Так, молодец, Барот, — похвалил товарища Мирзо. — А слова эти понимаешь? Знаешь, что такое «союз нерушимый»?
Юлдашев еще больше сузил глаза, словно запрятал в них хитринку.
— Как не знать? — оживился он. — Я так понимаю: мой Узбекистан, твой Таджикистан, Россия командира нашего взвода Дронова — все одна семья, один кулак, и этот кулак бьет фашистов.
— Правильно понимаешь. Читай дальше.
А дальше Юлдашев забыл, слова вылетели из головы. Мирзо спросил:
— Барот, хотира бар?[2]
— Бар, бар, — заговорил Юлдашев, обрадовавшись родной речи.
— А может, жок[3]? Учи как следует. Постарайся, Барот. Завтра на построении будем петь гимн всем взводом. А ты еще слов не знаешь. Товарищей не подведи.
— А ты сам когда учишь? — спросил Юлдашев.
— Весь день учу. Идем на завтрак — учу. Идем на стрельбище — опять учу. Вот ты дежуришь у пулемета, о чем думаешь?
Лицо Юлдашева просветлело, он обрадовался вопросу:
— Когда тихо, дом, мама думаем. Девушка думаем, враг-фашист думаем, как его убить…
— А я иду на завтрак и гимн про себя читаю. У пулемета дежурю — достану листок и тоже читаю. Вот так и выучил.
Сложнее было разучить мелодию гимна. Знал бы композитор А. Александров, как звучит его музыка, отстукиваемая на ложе автомата или на патронной коробке… Слышал бы он, сочинивший музыку, как запевала Силкин, взяв в одну руку алюминиевую ложку, а в другую — патронную гильзу, выбивал его мелодию…
Однажды вечером, оставив в окопах у пулеметов только дежурных наблюдателей, гвардии младший лейтенант Дронов построил взвод и объявил:
— Давайте попробуем спеть новый Гимн Советского Союза. Красноармеец Силкин, три шага вперед — марш!
Силкин вышел из строя, сделал такой вздох, что на груди звякнули медали, взмахнул рукой, словно дирижерской палочкой, и негромко запел:
Дронов и Мирзо разом подхватили:
Все новые и новые голоса вливались в хор — словно ручьи втекали в реку, делая ее широкой и бурной. Пели Пугачев и Юлдашев, Цыбулько и Хорунжий. Пел весь взвод — дружно, сильно, многоголосо:
Новый Гимн Советского Союза был взят на вооружение, он шел с советскими воинами в бой с заклятым врагом. Гимн сплачивал бойцов в одну боевую семью — частицу единого, могучего и несокрушимого Советского Союза. Гимн звал и воодушевлял воинов на ратные подвиги…
Настал февраль, на фронте чувствовалось приближение весны; заметно прибавлялись дни. А прибавка светлого времени оборачивалась новыми успехами в занятиях. Мирзо Бобаджанов все лучше узнавал пулемет, оттачивал технику стрельбы, добиваясь быстроты и точности, учился устранять задержки, тактически грамотно оценивать местность, определять расстояние до целей.
Таджика все больше тянуло к русскому офицеру, у которого было все: и располагающая к себе доброта, и педагогический такт, и отличные командирские данные — требовательность, воля, мастерство. Мирзо с удовольствием учился у него и втайне мечтал научиться вести огонь из «максима» так же искусно, как командир взвода.
Когда стрелял Дронов, в батальоне знали: это он ведет огонь. У дроновской стрельбы была своя «музыка». Он говорил:
— При правильной сборке пулемета, при хорошем уходе за ним можно выбить любой такт — хоть «яблочко», хоть «чечетку».
Да, Дронов владел высшим классом стрельбы, это было настоящее искусство. И Мирзо всерьез «заболел» этим искусством. Он понимал: пока не о «музыке» речь, до этого ему так же далеко, как от Киева до его родного Ура-Тюбе. «Но никому не возбраняется мечтать, — думал он. — Если один может, то и другому не зазорно учиться». А у него такой учитель! Заниматься с ним — не просто интересный труд, а радость! С Дроновым Мирзо не испытывал холода. Он никогда не уставал. И Дронов все больше чувствовал, с кем имеет дело. Опытный мастер видел, что с Бобаджановым стоит «повозиться». И занимался с ним индивидуально.
— Товарищ гвардии младший лейтенант, вы считаете: раз-два-три, чтоб выдержать нужную паузу? — спросил Мирзо после очередной показательной стрельбы.
Поделиться книгой: