Подвенечное платье

Александр недоверчиво приподнял бровь, всем своим видом он давал понять, что просьба Анфисы ему не по душе.

– Анфиса, умоляю не уподобляйтесь ревнивым женщинам. Эта дама не имеет к делу ни малейшего отношения! Поверьте, я не испытываю к ней ничего, кроме глубочайшего презрения.

Анфисе было обидно слышать подобные слова. Но демонстрировать свое негодование сейчас было не к месту. Ей было крайне важно как можно скорее уговорить Александра передать таинственной даме приглашение на ужин. Ведь назначенный Еремеевым день уже послезавтра и угадать, когда вновь представится удобная возможность пригласить незнакомку в дом было невозможно.

– Прошу вас, Саша. Вчера вы просили меня поверить вам, и я поверила. Сейчас ваша очередь. Передайте ей мое приглашение. Я уверена, она с радостью им воспользуется.

Сказав это, Анфиса легонько сжала его руку, а после выпустила и оставила Александра в библиотеке одного, надеясь, что он примет правильное решение.

Только поднимаясь по лестнице Анфиса опомнилась, что все еще сжимает в руках злополучный атлас.

***

Если роль первой родственницы на «семейном» ужине Анфисы отводилась таинственной незнакомке, навещавшей Александра ночью, то второй приглашенной суждено было стать самой мадам де Ла Флер. Одному богу было известно, как сильно не хотелось Анфисе снова идти к этой женщине. Но другого выхода у нее, увы, не было. Собрав волю в кулак и заранее заготовив записку с адресом и временем ужина, она позаимствовала у Сони широкополую шляпку, чтобы поглубже надвинуть ее на глаза в случае, если кто-то из очереди узнает в ней «девицу с венцом безбрачия», после чего направилась в сторону магического салона. К удивлению Анфисы, сегодня перед входом мадам толпы жаждущих ее внимания не было. А на двери, слегка покачиваясь от осеннего Петербургского ветра, красовалась табличка с надписью «Закрыто».

На Анфису нахлынул приступ паники, ведь ее план требовал обязательного присутствия мадам на завтрашнем ужине, а если пригласить ее не удастся, то что же тогда? Все было зря?! И в момент, когда Анфиса уже была готова начать хмыкать носом от огорчения, из двери вышла огромных размеров женщина, служившая у мадам привратницей. Тетка держала в руках, куда более подходящих мужчине нежели женщине, кучу белья и намеревалась, судя по всему, идти в прачечную.

Анфиса посчитала, что ничего не потеряет, если проверит одну из своих догадок. На всякий случай поплотнее надвинув шляпку на глаза, она закуталась с подбородком в шерстяной платок, в этот раз послуживший ей шарфом, и смело пошла навстречу к привратнице.

– Татьяна, прошу прощения! У меня важное сообщение для мадам. Передайте его ей, пожалуйста. Только обязательно сегодня.

Крупная женщина недоверчиво посмотрела на девушку, но затем каким-то воистинну невероятным образом смогла освободить ладонь одной из рук чтобы взять у Анфисы приглашение. Больше Анфиса ее интересовала мало, великанша поудобнее перехватила свою ношу и семимильными шагами отправилась в противоположную от девушки сторону. Анфиса постаралась ничем не выдать удивления, хотя по сему выходило, что создательницей платья, мирно лежащего под кроватью Тани, была именно эта выдающихся размеров женщина, по иронии судьбы оказавшаяся тезкой пропавшей купеческой дочери.

Конечно, можно было бы поподробнее побеседовать с Лыковой о заказчике платья, быть может, ей было что-то известно о записке, подписанной именем покойной Еремеевой. Но интуиция подсказывала Анфисе, что сейчас не время, и ее ужин даст ответы на большее количество вопросов, если она оставит бывшую портниху в покое, не дав ей тем самым повода предупредить мадам или кого-то другого о подозрительной гувернантке, задающей слишком много вопросов.

До судьбоносного ужина оставался один день.

***

Весь день перед ужином Анфиса провела как на иголках, поминутно прокручивая в голове все имеющиеся у нее обрывки сведений и предположений. Лизу Анфиса заранее попросила поужинать в детской, объяснив девочке, что ее родственницы не самые приятные в общении дамы, и воспитаннице, скорее всего, будет смертельно скучно в их компании. Анфиса даже было обмолвилась, что с удовольствием бы сама поужинала сегодня наверху, но семейными связями пренебрегать нельзя, а потому ей будет гораздо спокойнее знать, что хотя бы Лизе удалось избежать едких замечаний и пространных наставлений Анфисиной родни. Гувернантка была так убедительна, что девочка поверила и даже поблагадарила Анфису за заботу. После возвращения отца домой, за столом в общей столовой она откровенно скучала, а потому с радостью воспользовалась возможностью провести время с сестрой.

Для Сони у Анфисы тоже было ответственное поручение. А именно удержать непоседливых сестер возле себя, быть может, даже ценой демонстрации своего будущего свадебного платья. Анфиса очень переживала за то, чтобы сегодня вечером никакие слова, произнесенные в столовой, не стали достоянием детских ушей. Соня насторожилась после подобной просьбы Анфисы, но, прочитав в глазах подруги, как это для нее важно, согласилась все исполнить без лишних вопросов.

После обеда Анфиса набралась-таки смелости и поинтересовалась у Александра, удалось ли ему передать известной лишь ему даме приглашение на сегодняшний ужин. Мужчина, явно не испытывавший энтузиазма по поводу предстоящего спектакля, срежесированного Анфисой в одиночестве, лишь угрюмо кивнул в ответ. Вид у него был довольно отстраненный, создавалось впечатление, будто бы все нужные ему выводы он уже для себя сделал, а потому лишь спокойно ждал, когда Анфиса успокоится, вдоволь наигравшись в сыщика.

Вот и настало время ужина.

Анфиса спустилась в столовую раньше всех. Cостояние ее, пожалуй, можно было сравнить с тем, какое бывает у детей рожденственским утром. Она была уверена, что сегодня ее ждут ответы на все вопросы, хотя и не была уверена, что эти ответы в полной мере смогут оправдать ее ожидания. Войдя в столовую и заметив вначале хмурый взгляд Александра, а потом встретившись глазами с купцом, на Анфису в сотый раз нахлынули сомнения в том, правильно ли она поступает: обнажая тайны и секреты стоящих перед нею мужчин.

Часы в столовой пробили семь, но ни одна из «родственниц» Анфисы так и не явилась. Девушка вопросительно посмотрела на Александра, но тот лишь флегматично пожал плечами. Еремеев деликатно промолчал, хотя Анфиса успела хорошо изучить его привычки и знала, что ужинать купец любил строго в одно и то же время. Прошло еще несколько томительных минут, прежде чем распашные двери столовой открылись, и горничная, слегла поклонившись, объявила:

– Госпожа Лужина Александра Антиповна.

Вслед за горничной в гостинную вошла необычайно эффектная дама неопределенного возраста. Идеальная осанка ее свидетельствовала об исключительной способности держать себя на публике, а взгляд быстрый и пронизывающий насквозь говорил о проницательности и внимании к деталям. Женщина была одета в невероятно роскошное атласное платье сложного оттенка, казавшегося одновременно и темно-лиловым, и винно-красным. Быть может, именно этот необычный цвет в туском свете передней показался Анфисе фиолетовым той самой ночью, когда она впервые увидела эту женщину в компании Александра.

Александра Антиповна выглядела так ярко и молодо, что на мгновение Анфиса запереживала, что ошиблась в своих подозрениях. Что, если Александр все-таки слукавил на счет отсутствия у данной дамы к нему романтического интереса? Но глупая вспышка ревности тут же прошла, когда купец развернулся к гостье лицом. Дружелюбная улыбка Еремеева, явно заготовленная для кого-то другого, моментально сползла, когда он увидел, кто именно вошел в столовую.

Ошибиться было невозможно. Лужина стремилась произвести впечатление не на Александра, а на Петра Ивановича.

К чести Еремеева, ему довольно быстро удалось взять себя в руки и перехватить инициативу в разворачивавшимся спектакле:

– Анфиса Алексеевна, а я и не подозревал, что вы состоите в родстве с Александрой Антиповной. Какой сюрприз!

Анфиса замялась:

– В весьма дальнем родстве, нужно признаться…

Лужина хмыкнула, помогать девушке выкручиваться из сложившейся ситуации явно не входило в ее планы.

Чтобы хоть как-то отвести внимание Еремеева от столь щекотливой темы, Анфиса стала извиняться за опоздание своей второй родственницы, говоря, что та уже не молода, и уговаривать купца подождать вторую гостью еще немного, исключительно из уважения к ее возрасту. Однако, cбить Петра Ивановича с толку было совсем непросто, он определенно был знаком с Лужиной и теперь прямыми и косвенными вопросами пытался понять, как много было известно о ней самой Анфисе.

– А почему же вы раньше не рассказывали о том, что приходитесь родственницей такой большой знаменитости, как Александра Антиповна?

Анфисе пришлось рискнуть и высказать свое предположение, об Александре Антиповне Лужиной ей действительно до сих пор слышать не доводилось.

– Как вы знаете, с шести лет я воспитывалась в Институте и слава Александры Антиповны за это время, успела пройти, поэтому я и не сочла необходимым упоминать о нас с нею.

В этот момент голос подала сама Лужина, по всей видимости, не любившая, когда ее обсуждали в третьем лице, а может, просто слишком болезненно отреагировав на комментарий по поводу своей минувшей популярности.

– Поразительная бестактность! Не прошло и двадцати лет, как имя примы императоркого театра забыто. Мои завистники сделали все возможное, чтобы стереть даже воспоминание обо мне.

Анфиса чуть не запрыгала от восторга. Последний, такой желанный и необходимый кусочек мозайки наконец-то был в ее распоряжении. Ну конечно! Перед ней актриса, вероятно, совсем неплохая, раз была способна к таким удивительным перевоплощениям…

Не скрывая своего одушевления, Анфиса довольно резко развернулась и обратилась к Петру Ивановичу:

– Прошу меня простить. Я только что впомнила, что вторая приглашенная на ужин дама прислала мне записку с извинениями. Состояние ее здоровья не позволит ей присутствовать на ужине сегодня. Как же я могла об этом забыть!?

Все присутсвующие в столовой посмотрели на Анфису с явным недоумением. Поверить в то, что она, только что просившая всех проявить снисхождение в отношении опаздания пожилой дамы, могла позабыть о том, что эта самая дама прийти не сможет, было невозможно. Прежде рассудительная Анфиса никогда не позволяла себе таких странных выходок. Ереемеев хотел было уже расскрыть рот, чтобы что-то на это ответить, но тут дверь в столовую снова распахнулась и вошедший в комнату лакей протянул Анфисе поднос с небольшой карточкой.

– А вот и эта записка!

Анфиса быстро пробежала по ней глазами, узнавая почерк отправителя, и, тем самым находя безоговорочное подтверждение своим подозрениям, после чего уверенным шагом полководца направилась к столу, подавая присутствующим пример. Происходящее было до того сюрреалистично и труднообъяснимо, что ничего не понимающие, дивящиеся происходящему Александр, Лужина и Еремеев последовали за ней.

Глава 11. В кругу семьи

– Александра Антиповна, могу я поинтересоваться как давно вы вернулись в столицу? – спросила Анфиса еще до того, как сидящая от нее по правую руку гостья успела разложить многочисленные оборки на своем удивительном платье.

– Уже какое-то время…

– Месяца четыре назад, может, чуть больше?

Актриса одарила Анфису таким взглядом, от которого у чуть менее уверенной в себе особы непременно бы пропал дар речи.

– Ведь ваш мистический салон существует чуть менее четырех месяцев. А Лыкова служит у вас и того меньше. Полагаю, условием приема ее на рабооту к вам стал пошив подвенечного платья, с помощью которого вы и запугали несчастную Таню. Ну да позвольте мне рассказать обо всем по порядку…

Женщина хотела уже было наброситься на Анфису, но тут купец жестом приказал ей сесть, вероятно то, что могла сказать Анфиса, представляло и для него огромный интерес, быть может он искренне беспокоился за Татьяну.

– Мне кажется, что дело обстояло так. Прошу простить мне некоторые неточности. Вы, госпожа, вернулись из забвения четыре месяца назад. До этого, я рискну предположить, вы жили за границей, быть может, даже во Франции. Удалось же вам как-то убедить Агафью Звереву, что прибыли вы именно оттуда. У Агафьи, между прочим, единственной на курсе всегда были только отличные оценки за произношение… ну да сейчас не об этом.

Анфиса заметно нервничала, она непроизвольно начала тараторить, и ей приходилось прилагать титанические усилия, чтобы речь ее оставалась связной.

– Полагаю, Таня сама нашла вас. Ведь салон за короткое время приобрел ошеломляющую популярность, и она вполне могла прослышать о вас. К тому же принимать посетителей вы решили совсем недалеко отсюда, на Итальянской. Таню, перед которой стоял сложный выбор, прельстила возможность поговорить с погибшей матерью о своем планируемом замужестве. Cледуя вашим инструкциям, она принесла свадебное фото, которое, как мне кажется, было единственным изображением покойной родительницы, имевшемся у нее в распоряжении.

Говоря это, Анфиса смотрела прямо на Лужину, пытаясь уловить малейшие изменения в ее лице.

– На фото вы, конечно же, тут же узнали Петра Ивановича и навели некоторые справки. Вы уже знали, что Еремеев взял в дом вашего с ним сына, однако, официально его так и не признал. Еще пять лет назад вы получили письмо от покойной Марии Васильевны, умолявшей вас не допустить между вашими с ней детьми кровосмесительного брака. Сейчас же, узнав, что опасения Еремеевой начали подтверждаться, и что Петр Иванович и впрямь готов устроить свадьбу между Александром и Таней, вы предприняли шаг, который мне до сих пор крайне сложно понять…

Но договорить Анфиса не успела. Еремеев, сидевший напротив Лужиной и все время внимательно смотревший на Александра, не вытерпел и обратился к сыну:

– Так ты знал?! Все это время знал и молчал?! – удивлению Петра Ивановича не было предела.

– Мы после с вами обо всем поговорим, Петр Иванович. Давайте вначале дадим Анфисе Алексеевне высказаться. Мне кажется, для нее это крайне важно.

Но Еремеев ничего не хотел откладывать на потом.

– Саша, ты ведь уже и сам все понимаешь. Ну не мог я, не мог! Сколько раз хотел я при всех назвать тебя сыном, но ты же знаешь, признай я внебрачного ребенка, и все вокруг, да тот же Кайсаров, начнут пренебрежительно говорить, что иметь дело с таким, как я, решительно невозможно. Мол, кто знает, сколько после моей смерти наследничков по миру останется, и к кому из них надо будет идти за исполнением обещанного! В нашем деле такого не терпят…

Александр смотрел на Еремеева спокойно, ни один мускул на лице не дрогнул, хотя Анфиса могла поклясться, что это мнимое спокойствие дается ему очень непросто.

– Боюсь, мне придется повторить – это все не имеет ни малейшего отношения к рассказу Анфисы Алексеевны. Давайте же позволим ей продолжить…

Анфиса с жаластью смотрела на мужчин, оба они так похожи между собой, остро переживали это мгновение, и оба в силу схожего склада характера не могли позволить себе открыто выразить обуревавшие их чувства.

Продолжить рассказ Анфиса не смогла, так как начала говорить уже Лужина:

– Как же это не относится?! Ведь он твой отец, и ты можешь претендовать на все, что принадлежит тебе по праву рождения!

Актриса буквально рвала и метала, было видно, что упорство Александра причиняло ей много неудобств. Поняв, что никакая эмоциональность не производит впечатление на сына, Лужина, не без сожаления, была вынуждена сделать купца главном зрителем своей драмы:

– Поступи ты, Петя, тогда, как полагает порядочному человеку, женись ты на мне, а не на этой своей племенной кобыле, и все могло бы сложиться иначе.

Видимо, выносить истерику Лужиной для Петра Ивановича было все-таки проще, чем смотреть в равнодушные глаза сына. Он перевел взгляд на женщину и хотел было начать извиняться и перед ней, но Анфиса его остановила:

– Не торопитесь с извинениями, Петр Иванович. Я подозреваю, что именно Александра Антиповна стоит за исчезновением Татьяны. Как я уже сказала, госпожа Лужина и владелица мистического салона мадам де Ла Флер – это одно и то же лицо. Именно она поручила изготовить костюмерше, с которой, вероятно, водила знакомство еще со времен службы в театре, копию подвенечного платья вашей покойной супруги, и именно она направила его Тане, чтобы убедить девушку в том, что это ее покойная мать решительно против замужества. Страшно представить, что, должно быть, пережила ваша дочь, получив послание с того света.

Бывшая актриса не терпела обвинений в свой адрес, а потому решилась на экспромт, представлявший из себя весьма красочный монолог о том, что она стала жертвой чудовищных обстоятельств и была вынуждена вначале расстаться с сыном, навсегда потеряв его доверие, а после, преодолевая это самое недоверие, сделать все возможное, чтобы предотвратить кровосмесительный союз.

На этот раз не стерпел купец:

– Какой такой кровосмесительный брак?! За кого вы меня тут держите?! Раз начали ворошить прошлое, так хоть договаривайте до конца! Покойная жена моя родила Таню от полюбовника, видать, назло мне, когда узнала, что я еще до свадьбы нажил вне брака сына. Позор этот мы с ее родителями скрыли, но перед богом греха на мне нет, так как Таня мне по крови не дочь, а значит за Александа она вполне могла пойти замуж.

Переведя взгляд на Сашу, он добавил:

– Это должно было стать моим покаянием перед тобой. Я бы с Таней приданное бы отписал, да такое, что тебе с твоими способностями с лихвой бы хватило на самые смелые твои прожекты.

Лишенная зрителя, Лужина быстро привела в порядок, казалось бы, окончательно расстроенные нервы и умолкла. Повисла мучительная пауза, и от того слова Анфисы прозвучали особенно громко, хотя она говорила, не повышая голоса.

– Боюсь, все же покойная супруга ваша, Петр Иванович, была убеждена, что отцом Тани приходитесь именно вы. Она даже писала к Александре Антиповне и клялась, что узнала о беременности еще до того, как поехала без вас к родителям.

Александр немного замешкался, но все же извлек из внутреннего кармана пиджака многострадальное письмо, после чего передал его в руки Еремеева.

Cхватив письмо и внимательно прочитав каждую строчку, Петр Иванович гневно швырнул его на середину стола, едва не угодив прямо в серебренное брюдо со свиными отбивными.

– Будь проклята эта женщина, и после смерти она не оставляет меня в покое!

На этот раз пора терять самообладание настала для Александра. Слегка отодвинувшись от стола, он схватился обеими руками за скатерть, да так сильно, что на накрахаленной ее поверхности остались глубокие заломы. Терпеть пренебрежительное отношение к женщине, которую Александр любил и почитал в разы сильнее, чем родную мать, он не мог:

– Вы, господин, не имеете права даже имени ее произносить! Как смели вы порочить память о ней, когда сами и волоса на ее голове не стоите? Видит бог, я хотел разобраться с вами в отсутсвии дам, но я не потерплю подобного отношения к памяти Марии Васильевны. Особенно теперь, когда я точно знаю, что именно вы погубили ее. Я намереваюсь требовать у вас ответа, и, если понадобится, лично сопровожу вас в полицейское управление!

Еремеев побледнел. Никогда еще Александр не смел так с ним говорить. Более того, в таком состоянии купец никогда еще своего управляющего не видел, хотя и растил того с самого детства.

Поняв, что если она что-либо срочно не предпримет, то Александр должно быть натворит то, о чем еще долго будет жалеть, Анфиса накрыла его ладонь своей, призывая к спокойствию и уже сама обратилась к Еремееву:

– Александр Иванович хотел сказать, что из письма явно следует, что покойная предчувствовала, а быть может, даже ожидала свою смерть. Представить, чтобы молодая здоровая женщина написала подобное, не имея на то каких-либо оснований, крайне сложно…

Анфиса старательно подбирала слова, видя, как лицо уже немолодого купца приобретает оттенок январского снега. От минутного гнева Еремеева, казалось, не осталось и следа, будто бы все призраки прошлого проплывали сейчас перед его глазами, нагоняя бесконечный ужас перед уже давно прошедшими событиями. Но Анфиса решилась продолжить:

– … мне в руки попал дневник вашей жены, боюсь, мне и Александру Ивановичу доподленно известно о печальном состоянии вашего брака. Полагаю, по соглашению с ее семьей вы были вынуждены продолжать жить с супругой, так и не сумев простить ей измену.

Еремеев тяжелым движением провел рукой по волосам. Точь-в-точь как ранее перед Анфисой это делал Александр.

– Машенька была удивительной. Видит бог, я любил ее так же сильно, как потом начал ненавидеть. Сколько раз я умолял ее признаться, покаяться, сказать мне правду! Ничего бы не изменилось, я всегда относился к Тане как к дочери… но она продолжала мне врать прямо в лицо. Мучая тем самым и себя, и меня. Все время хотела мне что-то доказать, заперлась в доме, совсем никуда не выезжала, чтобы я не мог ее более ни в чем заподозрить. Со временем становилась все более и более раздражительной, нервной. Оставить ее я не мог, ее отец дал мне за это большую ссуду, благодаря которой я и отстроил магазин на Невском. Но вот батюшка ее помер, она наконец-то разродилась сыном, которого я мог признать законным наследником, и я подумал, что настало время прекратить наши с нею мучения…

Глаза купца сделались совершенно стеклянными, он будто блаженный из дома для умалишенных смотрел не на людей за столом, а куда-то внутрь себя, будто бы вспоминая тот страшный день в мельчайших подробностях. На мгновение голос подал Александр, с жадностью всматривавшийся все это время в лицо отца.

– Я помню, как вы ругались в ее спальне. Она только что подарила вам сына, а вы набросились на нее с обвинениями. Требовали, чтобы она оставила детей и уехала из дома!

Но Еремеев его будто не слышал:

– Я хотел, очень хотел, чтобы она уехала, я не мог переносить эти скандалы, сделавшиеся ежедневными. Мне нужно было просто, чтобы она жила где-нибудь в другом месте, я был готов купить ей имение, где-нибудь далеко на юге, но она не хотела оставлять детей…

Александр впервые на памяти Анфисы повысил голос, отчего у нее внутри похолодело:

– И вы ее убили!

Еремеев закрыл лицо руками и судорожно закивал, сдерживая подступающие к горлу рыдания. Анфиса сделала нервный короткий вдох, и, кажется, даже хладнокровная Лужина, молчавшая на протяжении последних минут, боялась пошевелиться, замерев от ужаса. Такой эффект на всех них произвело сделанное купцом признание.

Но тут в столовую вбежала Глафира Матвеевна. Одета экономка была в простой домашний халат и старый, потрепанный чепчик. Вероятней всего, она действительно собиралась лишь украдкой подслушивать у двери, но признание купца заставило ее появиться в столовой:

– Петр Иванович, родненький, да что вы такое говорите? Зачем наговариваете на себя?!

Экономка буквально бросилась хозяину на шею, закрыв его тем самым от уже нависавшего над ним Александра:

– Я вам раскажу, как оно было. Никого Петр Иванович не умертвлял. Она сама, сама грех на душу взяла и детей сиротами оставила…

Глафира Еремеева принялась рассказывать с несвойственной ее природе эмоциональностью, и, наконец, расставила все точки в этой трагической истории пятилетней давности. По словам экономки, после рождения Вани, когда доктор уже ушел, оставив новорожденного с матерью, между Еремеевым и его женой случилась очередная ссора, как обычно закончившаяся рыданиями покойной. Но слезы Марии Васильевны стихли, горничная даже потом свидетельствовала, что барыня поднималась с постели и долго сидела, как это обычно с нею бывало, за своим секретером. Однако, когда экономка перед ужином зашла к хозейке в спальню, та уже была без чувств, а постель ее была покрыта бурыми пятнами крови.

Тут же послали за доктором, но пока тот ехал, Мария Васильевна успела изойтись кровью. Предсмертную записку, в которой она как и при жизни клялась мужу в верности, сожгли, но внимательный доктор все равно заподозрил самоубийство, ведь оба пузырька средства для разжижения крови, которое покойная принимала по три капли в день, оказались пустыми. Посему выходило, что Мария Васильевна сама совершила богомерзкое деяние, выпив всю настойку разом, рассчитывая хотя бы таким образом доказать мужу свою невиновность.