Маркиза де Помпадур. Три жизни великой куртизанки

Франсуа Пуассон, став вдовцом, совершенно «распоясался». Этот человек, без особого образования, лишенный каких-либо нравственных устоев и не признававший норм приличия, стал много пить и превратился для фаворитки короля в источник вечных волнений. Так, однажды он пришел во дворец, куда у него появился свободный доступ, и, натолкнувшись на закрытую дверь (просто в этот раз дежурил новый камердинер), заорал:

— Мерзавец! Ты что, меня не знаешь? Я — отец королевской шлюхи!

Таких слов никогда еще не произносили в королевском дворце, и даже прислуга посчитала их непозволительными.

Подобные инциденты только подливали масла в огонь всеобщего недовольства «новенькой», и Жанна-Антуанетта еще острее почувствовала непрочность своего положения. Ей был категорически нужен серьезный титул. И она стала незаметно подводить короля к этой мысли.

Часть третья

1745–1764: маркиза де Помпадур

Быть представленной ко двору под именем госпожи Ле Норман д’Этиоль — это было хорошо, но как-то не очень солидно. К тому же, после развода с этим именем у Жанны-Антуанетты были связаны определенные воспоминания и ассоциации, и с ними следовало расстаться, и как можно скорее. Все эти доводы она изложила королю, добавив, что для мадам де Шатору в свое время он уже делал нечто подобное.

Счастливый Людовик XV не мог отказать своей новой любовнице ни в чем. В результате уже 7 июля 1745 года он купил для нее титул маркизы де Помпадур и земли в Оверне с двенадцатью тысячами ливров дохода. Кстати сказать, по слухам, деньги на этот подарок королю предоставил финансист Пари де Монмартель, принимавший активное участие в продвижении наверх Жанны-Антуанетты.

Ставшее знаменитым слово «Помпадур» связано с названием одноименного средневекового замка. Замок этот был построен в 1026 году Ги де Лятуром и представлял собой восемь башен, соединенных мощными стенами и окруженных глубоким рвом. В XII веке замок был сожжен англичанами, а через три столетия восстановлен феодалом Жоффруа де Помпадуром, давшим ему свое имя.

Следует отметить, что фамилия де Помпадур была в свое время во Франции достаточно известной. К сожалению, или, скорее, к счастью, ведь не случись этого, она точно не осталась бы на века в памяти человечества, она угасла в начале XVIII века в связи с тем, что в ней не осталось продолжателей рода мужского пола. Последней, условно говоря, «настоящей» маркизой де Помпадур считается Мария-Франсуаза Эли де Помпадур, маркиза д’Отфор. После нее замок перешел во владение принца де Бурбон-Конти, а тот уже в 1745 году переуступил маркизат Людовику XV.

Получив этот замок во владение, Жанна-Антуанетта, впрочем, так в нем никогда и не побывала, а в 1760 году продала его банкиру Лаборду, который перепродал его герцогу де Шуазелю. Во время Великой французской революции замок был разрушен, и восстановили его уже в наше время.

Вместе с титулом маркизы Жанна-Антуанетта получила дворянский герб, на котором были изображены три башни: две в верхней половине овального поля и одна — в нижней.

Но даже став маркизой и ежедневно проводя по несколько часов в спальне короля, Жанна-Антуанетта продолжала оставаться чужой при дворе, ведь она не имела там никакой должности и даже не была официально представлена. Требовалось как можно скорее упрочить ее положение, и 14 сентября 1745 года король представил новоиспеченную маркизу приближенным как свою новую и официальную подругу. Версальским придворным ничего не оставалось, как тихо негодовать, ведь со времен Габриэль д’Эстре, ставшей первой в истории Франции официальной фавориткой монарха (Генриха IV Наваррского), это почетное место занимали только дамы из приличных семей. Сейчас же им предлагалось любить и почитать едва ли не плебейку, непонятно от кого рожденную.

Маркизе де Помпадур злые языки тут же дали прозвище «Гризетка» с явным намеком на то, что в их глазах она мало чем отличается от особ, добывающих себе пропитание пошивом дешевой одежды и прогулками по вечерним парижским улицам («grisette» по-французски — сорт легкой дешевой ткани).

Ну и пусть «Гризетка»! Новоявленная маркиза все равно была в восторге. Наконец-то осуществились самые смелые ее мечтания, за что ей, несомненно, надо благодарить Бога, если она хоть немного в него верила. Король любил ее, и это было важнее всего. Его счастье передавалось ей, их сердца и души как будто слились в единое целое… Во всяком случае, маркизе так казалось, ведь сама она полностью растворилась в Людовике, подчинив все свои помыслы удовлетворению его самых сокровенных желаний. Несмотря на высоту своего положения, он не показывал ни малейшей самонадеянности и старался доставить ей как можно больше удовольствия как в постели, так и вне ее. Редкая женщина устояла бы под таким натиском…

* * *

Относительно «плебейки» придворные были, конечно же, не совсем правы. Жанна-Антуанетта происходила из кругов новой французской буржуазии, она несла в себе дух Парижа, дух нового общества, только начинавшего выдвигаться на вершину застоялой государственной иерархии. Обитатели Версаля с опаской взирали на эту «буржуазку», несшую угрозу их многовековой монополии, и именно этим и объясняется суровость, а нередко и полная несправедливость их суждений о ней.

Ги Шоссиан-Ногаре восхищается:

«Сколько новизны привнесла с собой эта истинная парижанка со своей веселостью, ясным умом и свободой, которые так контрастировали с жеманством и устаревшей слащавостью двора. Рожденная, воспитанная и сформировавшаяся в духовной среде лучшего парижского общества, самого открытого и привлекательного — в литературных салонах и особняках щедрых финансистов — эта женщина принесла с собой во дворец легкий бриз, наполненный дыханием жизни столицы. Свежий ветер совершенно нового вкуса, пикантный и пряный, повеял на Версаль, заскрипевший под этим дуновением».

Однако на первых порах все при дворе сочли, что опьяненная своей властью новая фаворитка короля ведет себя как самая последняя выскочка: виданное ли дело, она пожелала, чтобы все оказывали ей особые знаки внимания.

Сразу невзлюбивший фаворитку герцог де Ришелье по этому поводу писал:

«Мадам де Помпадур потребовала будучи любовницей то, что мадам де Ментенон получила, являясь тайной супругой. В рукописях герцога де Сен-Симона она прочла о фаворитке Людовика XIV: та, сидя в особом кресле, едва привставала, когда монсеньор входил к ней, не проявляла должной учтивости к принцам и принцессам и принимала их лишь после просьбы об аудиенции или сама вызывала для нравоучений.

Мадам де Помпадур считала своим долгом во всем ей подражать и позволяла себе всевозможные дерзости по отношению к принцам крови. Они почти все покорно ей подчинились, кроме принца де Конти, он холодно с ней обращался, и дофина, который открыто ее презирал».

Кстати сказать, дофин и его сестры называли новую фаворитку короля не иначе как «мама-шлюха», что говорит, может быть, об их информированности и остроумии, но никак не свидетельствует о безупречном аристократическом воспитании.

О манерах фаворитки-мещанки злословил весь двор. Во всех углоках королевского дворца только и говорили, что о выходках и заявлениях этой женщины, вдруг возомнившей, что она обладает неограниченной властью: и смотрит она на министров короля, как на своих слуг, и начальник полиции Беррье дает этой даме отчет обо всем, что происходит и о чем говорят в Париже, и мстительна она, и подвластна страстям, и неумна, и бесчестна…

Впрочем, относительно Беррье все было верно. Фаворитка взяла на себя функцию просмотра всех интересующих ее писем. Директор почт ежедневно докладывал ей о результатах работы, связанной с секретной корреспонденцией. А она возложила на начальника полиции, содержавшего обширную шпионскую сеть, задачу развлекать вечно скучавшего короля подробными скабрезными «рапортами» о происшествиях в публичных домах, в частности о тайных посещениях подобных мест известными людьми и иностранными дипломатами. Королевское благоволение вскоре выразилось в форме негласного указания включать в отчеты и пикантные материалы, добываемые маркизой в результате просмотра частной переписки.

Возмущению узнавших про это придворных не было предела. Маркизе же все было нипочем. Она дошла до того, что потребовала, чтобы ее старшего дворецкого — того самого бывшего адвоката Коллена, что совсем недавно доставил ей из Парижа документ о разводе — наградили королевским военным орденом Святого Людовика. Без этого, как ей казалось, он был недостоин ей прислуживать.

Это был, конечно, перебор. Несмотря на весь свой здравый ум, маркиза де Помпадур в течение всей жизни будет совершать подобные оплошности. До самой смерти в этой женщине, которую некоторые пристрастные историки хотели бы представить как самую изысканную и утонченную натуру, периодически проявлялись черты обычной выскочки, выбившейся «из грязи да в князи». В этом она, кстати сказать, мало отличалась от многих других женщин и мужчин былых и нынешних времен, волей судьбы оказавшихся в аналогичных обстоятельствах. На большой высоте голова всегда кружится, и мало можно найти карьерных взлетов, которые оказались бы со всех точек зрения безупречны.

К тому же, Жанне-Антуанетте в это время было всего двадцать с небольшим лет, а молодость, по словам знаменитого писателя-моралиста Франсуа де Ларошфуко, — это беспрерывное опьянение, это — горячка рассудка. Ничуть не меньше оказался опьянен успехом и отец Жанны-Антуанетты, а ведь он был намного старше и опытнее. Но, как говорится, разум нуждается в опытности, но одна опытность без разума бесполезна. Франсуа Пуассон теперь жил в Париже, ничего не делал и ни в чем себе не отказывал. Однажды за роскошным ужином у одного из братьев Пари, разгорячившись вином и будучи расположенным пофилософствовать, он развалился в кресле и громко сказал:

— Знаете ли вы, почему я так весел? Да потому, что все мы окружены здесь таким блеском и великолепием! Посторонний, войдя сюда, право же, принял бы нас за каких-нибудь принцев. А между тем, вы, господин де Монмартель, — простой сын трактирщика из Дофинэ. А я сам… Да что тут говорить, все и так знают, чей я сын, и из какой хижины я вышел!

Свое вмешательство в политику его дочь начала с того, что лишила места министра финансов Филибера Орри, решительно отказавшегося покориться ей. Главный финансист Франции был большим врагом братьев Пари и, считая их отъявленными жуликами, отказался продлить им заказ на поставки для армии. Те пожаловались вошедшей в силу маркизе де Помпадур, и потому первой ее заботой стало ниспровержение Орри. Сказано — сделано. Филибер Орри получил отставку и удалился в Берси, куда все его бывшие коллеги стали стекаться для того, чтобы выразить ему свои соболезнования и подтвердить неизменное уважение. Все-таки Орри был хорошим человеком и хорошим профессионалом, беда его заключалась лишь в том, что он «перешел дорогу» привыкшим к бесконтрольности братьям Пари.

В правительстве Орри заменил Жан-Батист Машо д'Арнувилль, служивший до этого губернатором Валансьенна. Малоопытная в то время маркиза де Помпадур и здесь наполовину обманулась в своем ожидании: да, она имела возможность «свалить» врага, но не в ее власти было заменить его настоящим другом. Да и можно ли вообще, находясь на такой высоте, иметь настоящих друзей?

Что касается личного богатства маркизы, то оно росло, и через шесть месяцев после объявления ее официальной любовницей короля она имела уже 600 000 ливров годового дохода, одно помещение при дворе, другое — в зданиях, принадлежащих королю, и какой-никакой маркизат де Помпадур.

* * *

Жанна-Антуанетта понимала, что, пока король не будет целиком в ее власти, титул официальной фаворитки вряд ли можно будет удержать надолго. А незаменимой для него она могла стать только в том случае, если бы сумела изменить само качество его жизни, избавить от меланхолии и скуки, ставших в последнее время постоянными спутниками Людовика XV. А значит, ей предстояло сделаться эдакой версальской Шахерезадой.

Это превращение совершилось быстро. Теперь каждый вечер в ее гостиной Его Величество обнаруживал какого-нибудь интересного гостя. Скульптор Бушардон, философ-просветитель Монтескье, художники Ван Лоо, Буше и ученик последнего Жан Фрагонар, композитор и органист Жан-Филипп Рамо, знаменитый естествоиспытатель Жорж Леклерк де Бюффон — вот далеко не полный список представителей художественной и интеллектуальной элиты, которые окружали маркизу. Столь изысканное общество развлекало короля, открывая ему все новые и новые грани жизни. В свою очередь гости маркизы, люди, бесспорно, талантливые, в глазах общества повышали свой социальный статус, обретая тем самым существенную поддержку. Как видим, с самого начала маркиза де Помпадур почувствовала вкус к меценатству и не изменяла этому пристрастию всю свою жизнь.

Так начиналась эпоха маркизы де Помпадур при французском дворе. При дворе, где до нее красивый, обаятельный, окруженный многочисленными придворными король обычно скучал. Маркиза же поставила перед собой главную цель — развлекать короля. Развлекать, не переставая, если понадобится — круглые сутки. И она развлекала его, каждый раз придумывая что-то новое, что-то, о чем король и подумать не мог.

Но маркиза не только развлекала короля. Она еще выступала как своего рода психотерапевт: терпеливо выслушивала его, понимающе кивала головой, жалела. Она всегда, в любых обстоятельствах была на его стороне. В этом отношении она заменила ему мать, которой король лишился, когда ему было всего два года. С ней одной он теперь мог по-настоящему расслабиться и даже поплакать. С ней одной он мог себе позволить побыть самим собой и не играть роль великого монарха великой державы.

Известен, например, такой факт. Однажды министр де Морепа сильно утомил короля своим долгим докладом. Но это была работа, и король, у которого уже голова шла кругом от витиевато-бессмысленного бормотания министра, не осмеливался прервать его. И тут на помощь ему подоспела маркиза де Помпадур, которая резко оборвала министра и сказала:

— Все! Господин де Морепа, от вас у короля уже лицо стало желтым… Прием окончен! До свидания, господин де Морепа!

Как же он был благодарен за это своей фаворитке. Дошло до того, что без нее он стал чувствовать себя незащищенным, каким-то жалким, лишенным опоры.

Короче говоря, она стала его добрым другом. Настоящим другом. Не церемонно-подобострастным, как придворные, не эгоистичным и тщеславным, как дофин и ему подобные, не вежливо-равнодушным, как королева, а верным, все понимающим и всегда готовым прийти на помощь. И таким же нежным, как мама.

Относительно дружбы между мужчиной и женщиной существует множество мудрых афоризмов, в частности, утверждается, что «любовь и дружба несовместимы». Маркиза де Помпадур доказала обратное. Более того, она дала миру свой афоризм:

«Короли обычно не имеют друзей, немногие из них достойны того, чтобы их иметь».

Видимо, она считала, что Людовик XV этого достоин…

О роли маркизы в жизни короля очень точно сказали братья Гонкуры:

«Мадам де Помпадур овладела всем существованием Людовика XV. Она убивала все его свободное время, скрашивала его монотонный ход, ускоряла течение дней. Она вырывала его из вечной скуки, тянувшейся от раннего утра и до поздней ночи. Она наполняла его и занимала, не оставляя ни на минуту и не позволяя снова оказаться один на один с самим собой».

Граф д’Аржансон написал об этом в своем дневнике буквально следующее:

«Король обрел в госпоже д’Этиоль, каковая вскоре стала называться маркизой де Помпадур, очень подходящую особу для руководства собой. Пленив его проявлениями нежности, она достигла большей власти, чем могло бы дать личное доверие, утешение, посвящение в тайны. Она объездила его с ловкостью, более достойной профессиональной куртизанки, которая становится плотской любовницей, не нуждаясь в душевной связи, что не в обычае у знатных и достойных женщин. Ее мать, знаменитая блудница Пале-Рояля, подготовила и предназначила ее для такого рода деятельности».

* * *

Версаль (сейчас это юго-западный пригород Парижа, расположенный примерно в пятнадцати километрах от центра города) в первый раз был упомянут в акте, подписанном владельцем Гуго Версальским, который там поселился. В XI веке в Версале было аббатство, а в 1572 году Версалем завладел Ломени, друг короля Генриха Наваррского, впоследствии попавший в число жертв Варфоломеевской ночи. В 1627 году Версаль был продан Людовику XIII. Там сначала находился только охотничий дом, но чуть позднее это незначительное местечко превратилось в место постоянного пребывания французских королей. Вельможи вскоре окружили дворец увеселительными домами. Старое селение увеличилось, незаметно слилось с домами вельмож и превратилось в хорошенький городок. Людовик XIV с 1661-го по 1663 год выстроил новый дворец, который охватил и как бы поглотил старый, построенный отцом этого короля. 5 мая 1664 года там было проведено первое празднество, которое неслыханным великолепием привело всех в изумление. Первым архитектором и строителем дворца был Луи Лево, его заменил знаменитый Жюль Мансар. Ну, а Андре Ленотр, достойный соперник Мансара, истощил свое дарование в обустройстве Версальских садов.

В XVIII веке Версаль представлял собой весьма необычное зрелище. Несколько тысяч человек жили здесь какой-то своей обособленной жизнью, жили в свое удовольствие, наслаждались жизнью. Для управления этими развлечениями даже был создан специальный департамент «Мелких удовольствий», располагавший практически неограниченным бюджетом.

Главных удовольствий было четыре: любовь, азартные игры, охота и официальные развлечения.

Любовь была своего рода игрой и не имела ничего общего с браком, ведь браки в то время, как правило, заключались между подростками, и супруги, вырастая, редко испытывали друг к другу сильную привязанность. В результате все изменяли друг другу, и никто даже не считал это чем-то неприличным. Хотя нет, неприличным считалось изменять не по правилам или слишком уж открыто.

Самыми популярными карточными играми были «каваньоль», «пике» и «вист». В них наиболее «талантливые» ухитрялись проигрывать целые состояния. Обычно карточная игра продолжалась далеко за полночь: ночью игра шла более серьезная и азартная, чем днем, и золото лилось на столы обильной рекой.

Людовик XV был такой же охотник до карт, как и его предок Генрих IV, только Генрих IV всегда выигрывал, а Людовик XV иногда бывал в проигрыше. Когда король выигрывал, он клал выигрыш в свою особую кассу, если же проигрывал, то проигрыш выдавался из государственной казны. В последнем случае король обращался к своему премьер-министру. Тот хотя и ворчал, но не мог отказать в уплате проигрыша короля, ибо рассчитывал, что для его честолюбия гораздо полезнее, если тот будет проводить время на охоте и за карточным столом, нежели заниматься государственными делами.

Короля, вне зависимости от результата, игра отвлекала от неприятных мыслей. Маркиза де Помпадур всегда играла с ним в паре или просто стояла подле него, а он с самым непринужденным видом спрашивал ее мнение о перипетиях той или иной сдачи. Она смотрела весело, говорила спокойно, а ее советы неизменно были дельными, правда король не всегда следовал им.

По окончании игры обычно подавался ужин. За ужином король много пил, в особенности шампанского и вина. Заметим, что за столом господствовала большая вольность как в обращении, так и в словах. Подобная вольность была в большой моде в ту эпоху.

А еще король обожал охоту. В день охоты, возвращаясь во дворец вечером, король давал ужин, к которому созывались не только все участвовавшие с ним в охоте, но и особы, приглашенные по списку. Эти списки читались по возвращении короля с охоты перед всеми придворными — те, которые были приглашены, то есть помещены в список, оставались при короле, неприглашенные же удалялись.

Охотничьи выезды времен молодости Людовика XV со всеми этими кокетливыми амазонками, принимавшими в них участие, представляли собой нечто волшебное. Сколько же здесь было всевозможных принцесс, герцогинь и графинь! И выезжали они не в колясках, а верхом на лошадаях, напудренные, увешанные жемчугами и рубинами, одетые в богатые платья с тонкой зашнурованной талией, в маленьких треугольных шапочках, кокетливо наклоненных на правое ухо, с длинными шлейфами, касавшимися земли, которые, однако, не скрывали хорошеньких ножек в сапожках с золотыми шпорами.

Маркиза де Помпадур тоже научилась превосходно скакать на лошади, впрочем, это же самое можно было сказать обо всем, за что она бралась, считая это для себя важным.

Эти охоты, нужно заметить, всегда проходили очень весело, но не всегда заканчивались благополучно: олени и кабаны дорого продавали свою жизнь знатным охотникам, преследовавшим их с оружием в руках. На одной из охот, например, был убит граф де Мелен.

Людовик XV был отличным стрелком. За год он в среднем убивал по двести оленей, не считая других животных помельче. Главный королевский егерь господин Леруа, умело загонявший дичь под королевские пули, считался одним из самых привилегированных людей в королевстве.

За официальные развлечения отвечал герцог де Ришелье. К таковым относились: дважды в неделю — театр, раз в неделю — балы и фейерверки. Но все это королю быстро надоедало. Он был человеком ищущим, любил перемены и новизну. Его постоянно нужно было развлекать чем-то новым. Но чем?

Маркиза де Помпадур тоже постоянно задавалась этим вопросом. Литература короля не трогала. Особых увлечений музыкой он тоже не проявлял. Заниматься с ним регулярной охотой маркиза по состоянию здоровья не могла, а для того, чтобы вести бесконечные профессиональные разговоры о ружьях, собаках и убитых оленях, она мало, что в этом понимала.

Что же оставалось? Оставалась любовь или что-нибудь новенькое, о чем король не мог даже и мечтать. Неважно что, главное, чтобы занятие было новым и необычным. Как поняла маркиза, панически боявшемуся одиночества и чуть что впадавшему в меланхолию королю нужна была постоянная смена впечатлений.

* * *

Утвердив свое положение при дворе и получив от герцога де Гонто уроки придворного этикета и манер, маркиза де Помпадур стала прилагать все старания, чтобы стать незаменимой для короля в качестве устроительницы разного рода праздников, балов и спектаклей.

Любовь к театру навела ее на мысль переодеваться и в личной жизни; оказалось, что это удваивает пыл монарха. Ему так нравилось, когда во время их свиданий маркиза одевалась то молочницей, то монахиней, то пастушкой; ее даже видели в образе доярки с крынкой теплого молока в руках.

Маловероятно, что короля привлекали одни лишь женские прелести новоиспеченной маркизы. На ложе любви она оказалась далека от совершенства, хотя и старалась компенсировать недостаток пылкости актерским мастерством и изобретательностью. К сожалению, Его Величество обладал таким испепеляющим темпераментом, что маркиза могла заниматься с ним любовью лишь время от времени, да и то отдавая этому последние силы. Понимая, что счастье нельзя назвать полным, не доведя дело до завершения, она во всем уступала ему, но сексуальные утехи быстро утомляли ее, и скрывать это становилось с каждым разом все труднее и труднее. После очередного «общения» с королем все тело маркизы болело, голова кружилась, и было невозможно вздохнуть полной грудью, но она стремилась во всем угождать ему, поэтому приходилось разделять и его интерес к любовным играм. Но все равно, он был слишком силен и вынослив для ее слабого организма.

Граф д’Аржансон писал в своем дневнике:

«Она ломала комедию, подделывая и имитируя страсть и даже добродетель, когда ей это бывало нужно. Полученное образование усовершенствовало естественные наклонности, что позволило ей достичь непревзойденных высот в избранной роли. Это — грациозное орудие для исполнения самых низменных замыслов».

Она мечтала иметь от короля ребенка, но у нее ничего не получалось. В первые годы их отношений у нее было несколько выкидышей, которые травмировали ее и без того хрупкое здоровье.

Но король любил ее не за это, вернее, не только за это. Рядом с ней он, зажатый в тиски этикета, со всеми этими многочасовыми церемониями пробуждения и отхода ко сну чувствовал себя просто свободным человеком. Кто, кроме маркизы де Помпадур, мог зазвать в королевские гостиные столь блистательных интеллектуалов и собеседников — от Вольтера до Бернара де Фонтенелля? Того самого де Фонтенелля, который за пять дней до смерти в столетнем возрасте с грустной улыбкой сказал: «Печально, друзья! Я начинаю терять вкус к жизни!»

Людовик XV, выросший без матери и отца, был человеком застенчивым, во многом закомплексованным. Маркиза же, в числе прочего, умела короля и по-матерински приласкать. При этом она очень дорожила их близостью и делала все возможное, чтобы соответствовать сексуальному напору короля. В частности, у нее хранилось множество баночек с ароматическими травами и мазями, а естественный порядок вещей она часто заменяла его замысловатыми имитациями, приводившими короля в неописуемый восторг.

Сколько раз она пыталась испытать неизведанное блаженство, предаваясь мечтам о плотских наслаждениях. Порой она в неистовстве бросалась на кровать и начинала ласкать себя руками, но каждый раз приходилось признать иллюзорность своих надежд. Все было тщетно, ибо можно легко обмануть мужчину, можно даже попытаться обмануть саму себя, но природу не обманешь…

Эти усилия во имя любви делали ей честь, ибо маркиза по природе своей была не самого горячего темперамента, и ей стоило большого труда представлять собой женщину страстную, охочую до любви, ненасытную. Для этого она прибегала к всевозможным ухищрениям. Мадам дю Оссэ, преданная камеристка маркизы, в написанных ею «Мемуарах» доносит до нас некоторые из них:

«Мадам де Помпадур изо всех сил старалась нравиться королю и отвечать его страстным желаниям. На завтрак она пила шоколад с тройной дозой ванили. В обед ей подавали трюфели и суп с сельдереем».

Казалось бы, весьма странное меню, но известно, например, что древние ацтеки и индусы кипятили ту же ваниль в молоке и пили эту смесь как сексуальный тоник. Известно также, что корни, стебли и листья сельдерея поднимают общий тонус организма, а дорогущие трюфели, эти подземные грибы с их специфическим вкусом, являются лучшей возбуждающей пищей, оставляя позади даже икру и устрицы.

Подобные блюда как будто горячили маркизе кровь. Но нельзя же было питаться только ими. Мадам дю Оссэ однажды заговорила с маркизой о вреде, который подобная диета может причинить ее самочувствию, но та, увлеченная своей идеей, казалось, ее не слышала.

Мы уже несколько раз упомянули имя мадам дю Оссэ, теперь, пожалуй, следует пояснить, кто это такая. Мадам дю Оссэ была вдовой одного обедневшего дворянина, и когда маркиза де Помпадур предложила ей стать своей камеристкой, та, не задумываясь, согласилась. С тех пор она стала ближайшей помощницей и даже подругой маркизы, находилась при ней круглосуточно и знала об обстоятельствах ее жизни буквально все. Вскоре мадам дю Оссэ начала вести записи самого интересного, что, на ее взгляд, происходило вокруг маркизы, а после ее смерти оформила эти разрозненные записи в полноценные «Мемуары», которые были не раз опубликованы и до сих пор пользуются популярностью у тех, кто интересуется жизнью маркизы де Помпадур. Можно по-разному относиться к достоверности и хронологической точности «Мемуаров» мадам дю Оссэ, но в любом случае, описывая жизнь знаменитой фаворитки короля, обойтись без ссылок на нее невозможно.

Так вот, эта самая мадам дю Оссэ поделилась своей заботой с герцогиней де Бранка, близкой подругой маркизы, которая, в свою очередь, высказала мадам де Помпадур опасения по поводу ее здоровья.

— Любезная моя подруга, — ответила ей маркиза, — я дрожу при мысли потерять сердце короля, перестать нравиться ему. Мужчины, как вы знаете, придают большое значение некоторым вещам, а я имела несчастье родиться с холодным темпераментом. Я придумала для себя эту возбуждающую диету, и вот уже несколько дней, как этот эликсир благотворно на меня действует, или, по крайней мере, мне так кажется…

— Поверьте, мужчинам нужны не сельдереи с трюфелями, — возразила мудрая герцогиня де Бранка. — Им гораздо важнее, когда с ними милы и ласковы, когда им не перечат и отмечают их достоинства, не обращая внимания на недостатки. Они же как малые дети…

— Но я боюсь, — перебила ее маркиза, — что моя натура «вареной курицы» окончательно отвратит его от моего ложа, и он найдет себе другую. К сожалению, состояние моего здоровья вовсе не располагает меня предоставлять моему обожаемому повелителю все те удовольствия, на которые он вправе рассчитывать.

Герцогиня де Бранка взяла приготовленное маркизой стимулирующее лекарство и решительно бросила его в камин.

Маркиза де Помпадур запротестовала:

— Я не люблю, когда со мной обращаются, как с ребенком!

Но герцогиня де Бранка продолжала настаивать на своем:

— Подобная диета, если что, его не остановит, вас же она погубит.

— Но вы же не знаете, что произошло на прошлой неделе. Представьте себе, король присел на мой диван и просидел так всю ночь. Я чувствую, что надоела ему, еще немного — и он найдет себе другую.

— Будьте терпеливы, моя дорогая, — начала успокаивать ее герцогиня де Бранка. — Подождите. Будьте с ним добры и обходительны. Физическая близость, конечно, важна, но это не все. Король привязался к вам, а привычки сердца не так-то легко изменить. Их цепи могут привязать мужчину гораздо прочнее…

После этих слов мадам де Помпадур разрыдалась и признала, что возбуждающие снадобья, безусловно, только еще больше вредят ее здоровью. Когда герцогиня де Бранка ушла, она позвала мадам дю Оссэ и с глазами, полными слез, откровенно призналась:

— Я обожаю короля и так хочу быть пылкой с ним. Но, увы! Часто у меня ничего не получается, но я готова расстаться с жизнью, лишь бы нравиться ему!

* * *

Зато в искусстве светских бесед маркизе де Помпадур не было равных. Никогда еще в обществе женщины королю не приходилось столько смеяться. Надо сказать, что король сам любил пошутить и высоко ценил чувство юмора, а беседа в те времена была одним из видов времяпрепровождения. Люди высшего света беседовали часами, иногда целыми ночами напролет. В беседах они самовыражались, и это искусство было доведено до такого совершенства, что очень часто содержание разговора уступало место его форме: быстроте реакции, отточенности фраз, меткости формулировок, неожиданности определений. При этом нужно было строго соблюдать неписаные правила: с одной стороны, нельзя было во всем соглашаться с другими (такой человек считался скучным), с другой стороны, чтобы нравиться, нужно было делать так, чтобы собеседники оставались всегда довольны собой.

В этом деле маркиза превзошла всех и саму себя. Она умудрялась не ждать, пока кто-то подскажет тему, а сразу же завладевала разговором. А еще она знала сотни забавных историй. Чтобы постоянно развлекать короля чем-то новеньким, она, как мы уже знаем, регулярно просматривала полицейские сводки и черпала информацию оттуда. Когда нечего было рассказать, она играла и пела для короля, декламировала наизусть стихи и отрывки из пьес, приглашала для бесед интересных людей из числа своих друзей.

Удивительным было то, что маркиза, когда было надо, умела возражать, но при этом не вызывала раздражения и поражала собеседников точностью своих доводов.

Но на одном «разговорном жанре» долго продержаться было невозможно. Для развлечения короля нужно было придумать ему какое-нибудь оригинальное, как сейчас говорят, «хобби». Так поступают многие женщины, желающие закрепить свой контроль над мужчиной. Немного подумав, маркиза де Помападур с увлечением и огромной энергией занялась приобретением домов. Она меняла в них обстановку, придумывала новые архитектурные идеи. Постоянно что-то покупалось, перестраивалось, реставрировалось. Все регулярно передвигалось с места на место и перекрашивалось. Естественно, король не мог оказаться в стороне от всего этого, тем более, что его фаворитка занималась обустройством не только собственных домов, но и его домов тоже. Сначала Людовик XV просто давал маркизе деньги, а потом постепенно втянулся и даже стал получать от этого удовольствие.

Первым домом, подаренным маркизе Людовиком XV в 1746 году, стал замок Креси возле Дре в семидесяти километрах к западу от Парижа. Покупка эта, по данным дотошного в отношении расходов маркизы де Помпадур Жозефа Ле Руа, обошлась французской казне в 650 000 ливров.

Замок Креси был построен на месте разрушенной старой крепости. Для восстановительных работ были использованы камни старого акведука, возведенного еще при Людовике XIV. Маркиза де Помпадур существенно расширила и обустроила замок. Работы велись аж до 1754 года, что довело общую стоимость замка до трех с лишним миллионов ливров. При этом рядом с замком маркиза построила госпиталь для бедняков из соседних деревень.