Помоги проекту - поделись книгой:
В руке у Дианы был платок. То, что произошло дальше описывает собиратель пикантных историй о маркизе де Помпадур Жан-Луи Сулави:
«В руке у нее был платок, и то ли случайно, то ли специально она его обронила. Людовик XV торопливо поднял платок, но он не мог пробраться к его владелице и со всей учтивостью, на какую был способен, бросил ей этот изящный комочек».
В зале раздался смущенный переходящий из уст в уста шепот:
— Платок брошен… Платок брошен… Платок брошен…
Диана ловко поймала платок. Она победила. Всем остальным соискательницам освободившегося места в сердце короля стало ясно: у монарха зарождается новый любовный роман, и «ловить» им в прямом и переносном смысле этого слова больше нечего.
Молодая женщина, которую при всех выбрал король — а это оказалась Жанна-Антуанетта д’Этиоль — была необыкновенно хороша собой. Светловолосая, с задорными искрящимися глазами, глядящими сквозь прорези в маске, высокой грудью, прекрасными руками с тонкими запястьями и элегантными пальчиками. Лишь один недостаток нарушал это совершенство. Да, собственно, и не недостаток вовсе, а так — небольшой дефектик на фоне общего совершенства. Современники отмечали, что у избранницы короля были слишком бледные, словно обветренные губы. Этот факт объяснялся привычкой постоянно их прикусывать — вот невидимые сосудики и порвались. Ничего страшного, даже в чрезмерно бледных губах можно найти определенную прелесть.
В одно мгновение молодая женщина стала мишенью для тысяч ненавидящих взоров — все приглашенные на бал-маскарад безжалостно ее разглядывали и, конечно же, осуждали. Придворные дамы чувствовали себя оскорбленными. Это неслыханно! Им предпочли неизвестно кого! Место в Версале займет любовница не из аристократок, а из буржуа! История Франции подобного еще не знала…
Но король уже принял свое решение, и оно было окончательным и бесповоротным. После эпизода с оброненным платком мадам д’Этиоль не пришлось долго ждать. Людовик XV приказал своему камердинеру Бинэ вновь доставить кокетку в Версаль.
Король и «малютка д’Этиоль», так Людовик XV пока называл свою избранницу, вместе поужинали. Разумеется, «лакомый кусочек для короля» вскоре очутился в самой завидной постели Франции.
Когда король вошел, в халате и колпаке, Жанну-Антуанетту охватила тревога. Без помпезной одежды он оказался даже более хорош собой, чем она могла ожидать. Его пронзительно-синие глаза изучающе осматривали ее, а по движению черных усиков она догадалась, что результаты осмотра его вполне удовлетворили.
— Вы великолепны! Но не пугайтесь так, моя дорогая, я буду с вами нежен…
Король не стал тушить свечи. Как потом оказалось, так он получал от любви гораздо больше удовольствия. Жанна-Антуанетта покорно ожидала своей участи. Король стал осыпать ее тело поцелуями, а она, так долго ждавшая этого момента, всеми своими силами устремилась к нему, готовая отдаться переполнявшему ее чувству.
Но, увы! Случаются ситуации, когда даже могущественные монархи бывают бессильны… Он осыпал ее поцелуями, нежно гладил ноги, обтянутые шелковыми чулками. Какая прелесть! Но в самый ответственный момент на Людовика XV вдруг напала внезапная слабость, и он «дал осечку». Вроде бы все было, как всегда. Но что-то не так. С самого начала все пошло как-то наперекосяк. Возбуждение вдруг пропало, и королю пришлось признать, что сегодня — не его день. Понятное дело, все проблемы мужчин — в голове, а не ниже, как бы это ни могло кому-то показаться…
Конечно, для проформы он пробормотал что-то вроде того, что выбранная позиция оказалась неудачной и мешала ему двигаться. Жанна-Антуанетта, не показывая своего разочарования, сказала, что готова исправить свою ошибку и переменить положение, но было уже поздно. Обещавший быть сказочным вечер был уже испорчен. Король поспешно встал, скрипнули двери, и Жанна-Антуанетта осталась одна наедине со своими мыслями, никак не желавшими выстраиваться во что-то мало-мальски стройное.
На следующий день всевидящий и всезнающий королевский двор уже тайно нашептывал насмешливые куплеты на эту тему:
Несчастная Жанна-Антуанетта ждала этого момента с девяти лет! И что? Да как-то ничего. Ничего особенного. Никакого фонтана эмоций. Никакого любовного огня, пронизывающего тело. Никакого блаженно-сладостного расслабления. Короче говоря, не лучше и не хуже, чем с д’Этиолем. Произошедшее страшно расстроило ее, но она не теряла надежд на лучшее, хотя совершенно не представляла, захочет ли король еще раз увидеться с ней. Сама проявлять активность после имевшего место фиаско, виновницей которого она считала себя, она не решилась и предпочла ждать. Пусть все будет так, как будет, и да поможет ей Бог…
Прошло несколько дней. Мужское самолюбие короля было задето. Что же это такое? Прекрасная женщина после первой ночи любви не напоминает о себе, не ищет с ним новых встреч. К такому повороту событий он не привык. Да, он оказался не на высоте, но такое может случиться с каждым. Что за беда? Если бы ему предоставили еще один шанс, он показал бы себя во всем своем великолепии. А раз так, нужно немедленно найти малютку д’Этиоль и доказать, что произошедшее в первый раз — лишь досадное недоразумение.
Королевский камердинер Бинэ, которому вновь была доверена эта деликатная миссия, озадачил Людовика XV еще больше. «Совершенно случайно» ему стало известно, что мадам д’Этиоль, оказывается, без ума от короля, не может ни есть, ни спать, но ужасно страдает из-за того, что изменила обожающему ее мужу, а тот, возможно, теперь убьет ее, но зачем ей жить без мужчины своей мечты…
— Так прямо и сказала, «без мужчины своей мечты»? — удивился король.
— Да, Ваше Величество, прямо так и сказала.
Чтобы еще больше убедить короля, Бинэ рассказал также, что малютка д’Этиоль, оказывается, всегда и всем говорила, что могла бы изменить любимому мужу только с королем, но разве она могла предположить, что эта ее полумечта-полушутка станет действительностью, и она окажется в объятиях самого короля, а теперь же ей остается только мечтать об уготовленной ей смерти, как об избавлении от душевных мук…
Король был потрясен. Она без ума от него! Но это же замечательно!
К новой встрече он готовился несколько дней и, удесятерив силы интенсивным поеданием сметаны и морепродуктов, смог в той же самой постели доказать всю мощь переполнявших его чувств…
Что он там доказал, никому доподлинно не известно. Но Жанна-Антуанетта теперь уже не допустила никаких просчетов. Перед королем она предстала в образе бесконечно любящей женщины, потерявшей голову от переполняющей ее страсти.
Второй «осечки» быть просто не могло. Для этого Жанна-Антуанетта напрягла все свое воображение и повела себя так, как должна была бы повести себя женщина, получающая несказанное удовольствие. Король распалился настолько, что не мог более сдерживаться и бросился в атаку… Потом в другую… Потом в третью…
Как ни странно, ощущение того, что королю хорошо, а в этом можно было не сомневаться, доставило Жанне-Антуанетте немалое удовольствие. Предмет ее девичьих мечтаний был счастлив, значит была счастлива и она. Оказалось, что полет фантазии способен доставить не менее сладкие и возвышенные впечатления, чем реальные действия, а произнесенные слова живут своей самостоятельной жизнью, как бы заменяя то, что они, по идее, должны были бы только описывать.
Наверное, поставь себе Жанна-Антуанетта другую цель, она могла бы стать великой актрисой. Это и впрямь одна из самых трудных ролей, которую кто-либо когда-либо исполнял. Право же, непросто сыграть безумную страсть, когда с детства страдаешь слабым здоровьем и не испытываешь от физической близости ничего, кроме неудобства и недоумения, как такое могут считать «небесной каплей, которую боги влили в чашу жизни, чтобы уменьшить ее горечь».
Как бы то ни было, Жанна-Антуанетта победила. На этот раз окончательно. Король вновь поверил в себя, поверил в искренность ее чувств, а также в то, что ревнивый муж убьет его избранницу, если она осмелится вернуться под супружеский кров.
Людовик XV был удовлетворен, влюблен и полон желания защитить свою новую фаворитку. Со стороны Жанны-Антуанетты это был гениальный ход — при таком раскладе скуки, докучавшей королю после смерти мадам де Шатору, уже больше не было и в помине, и он пообещал, что после возвращения из Фландрии произведет свою новую любовь в официальные фаворитки.
Вообще-то говоря, Людовика XV называли человеком с «крайне сложным и загадочным характером». Жанна-Антуанетта это знала. А еще о нем говорили, что его «скромность была качеством, которое превратилось у него в недостаток». И это она тоже знала и старалась использовать. Все эти «сложности характера» — это же всего лишь обыкновенные комплексы. Их много у любого мужчины, и король здесь не исключение. А раз так, то нужно тонко играть на этом. Королю грустно — мы его развеселим, король не уверен в себе — мы его обнадежим, король лучше всего себя чувствует в обществе красивых женщин — оно у него будет. Главное — четко соблюдать правила игры и ни в коем случае не форсировать события, ведь столько великолепных планов разрушилось из-за излишней торопливости исполнителей…
Жанна-Антуанетта быстро поняла, что в основе характера короля лежала скука. Братья Гонкуры вообще уверены, что Людовик представлял собой олицетворение своего времени: что злом, охватившим человечество в ту эпоху, была не просто скука, а совершенное пресыщение и разочарование, парализующие желания и волю. Наверное, это справедливо, но только в отношении короля. Отличительной чертой XVIII века был скептицизм. Старые идолы оказались негодными, общество бросало их, но не находило новых. Будущее представлялось неясным.
В.П. Попов в своей статье о любовницах Людовика XV, опубликованной в журнале «Русское слово», пишет:
«Между тем дух анализа работал. Сомнение нельзя назвать скукой, хотя оно мучительно не менее ее. Из сомнения вытекает истина, из скуки — ничтожество. Сомнение — признак развивающегося духа, скука — признак нравственного упадка, истощения духовных сил. Мнение гг. Гонкур справедливо только в применении к одной части французского общества: аристократии и разжившейся буржуазии. Эти привилегированные классы, пользуясь своей властью и связями, позволяли себе все: утратили уважение ко всем нравственным законам; наслаждение во что бы то ни стало — было их девизом: скука пожирала их. <…> Другая половина Франции страдала. <…> Только среднее сословие составляло исключение: из среды его стали появляться люди мысли и слова. Великое умственное движение начинало приносить плоды. Помпадур представляла в себе соединение этих разнородных элементов. Принадлежа по образованию и рождению к буржуазии, она по общественному положению принадлежала к аристократии. Поставленная в эту испорченную среду, она заразилась ее пороками».
К моменту встречи на балу-маскараде с мадам д’Этиоль Людовику XV, этому «красивейшему мужчине в своем королевстве», было тридцать пять лет. Будущей же маркизе де Помпадур едва исполнилось двадцать три.
Так что же такого было во внешности этой молодой женщины, так решительно и бесповоротно покорившей сердце короля? Многочисленным портретам, написанным в то время, доверять трудно: и мужчины, и женщины на них — все на одно лицо. Все такие округленькие, розовощекие, с элегантными носиками, огромными глазами и пухлыми губками. На них даже молодой Людовик XV удивительно похож на Жанну-Антуанетту, а Жанна-Антуанетта — на молодого Людовика XV. По всей видимости, художники XVIII века задолго до появления социалистического реализма поняли, что изображать надо только положительные черты человека, даже не черты, а идеальные представления о его возможных чертах.
Отзывы современников, как и подобает, выглядят порой взаимоисключающими. Многие из них даже не стоит цитировать. Одно важно: даже самые лютые враги будущей маркизы де Помпадур вынуждены были признать, что не испытывали ничего приятнее и обворожительнее, чем беседа с ненавистной, но такой обаятельной фавориткой.
Вот, например, президент Парижского парламента Шарль Эно, совсем не близкий друг Жанны-Антуанетты, еще в 1741 году, то есть в год ее свадьбы, писал:
«Я встретил одну из самых красивых женщин, каких мне когда-либо доводилось видеть. Это была мадам д’Этиоль. Она прекрасно разбирается в музыке, поет со всей возможной веселостью и вкусом, знает сотни песен, играет в спектаклях не хуже, чем играют в Опера».
Или, например, занимавшийся представлением иностранных послов Дюфор де Шеверни, вообще человек почти посторонний, написал о Жанне-Антуанетте следующее:
«Ни один мужчина из живущих на свете не отказался бы иметь ее своей любовницей. Высокая, но не длинная; прекрасная фигура; круглое лицо с правильными чертами; изумительный цвет кожи, руки и пальцы; глаза не так чтобы очень большие, но самые яркие, умные и блестящие из всех, что я видел. Все в ней округлое, включая и жесты. Она, бесспорно, затмевает всех других женщин двора, хотя некоторые из них очень красивы».
А вот описание маркиза Шарля де Вальфона:
«Своей грацией, легкостью фигуры и красотой волос она напоминает нимфу».
Впрочем, однозначно внешность этой женщины охарактеризовать вряд ли возможно. Тут скорее имел место случай, справедливо замеченный французским афористом XVIII века Пьером Буастом, говорившим, что «красота бывает лишь относительной: наденьте только слишком сильные или слишком слабые очки, и она исчезает». Оттого-то так и разнились описания облика будущей маркизы де Помпадур. Естественно, многое, если не все, здесь зависело от отношения к ней.
Один из явных недоброжелателей маркизы, граф д’Аржансон, не находил в ней ничего особенного:
«Она была блондинкой со слишком бледным лицом, несколько высоковатой и довольно плохо сложенной, хотя и наделенной грацией и талантами».
Сопоставляя подобные словесные портреты, вывод можно сделать такой: красота Жанны-Антуанетты была достаточно специфической, скажем так, не классической. В современные фотомодели ее точно не взяли бы, но она была потрясающе интересной женщиной, настолько интересной, что для окружавших ее мужчин (а уж тем более для влюбленных в нее мужчин) пропорции ее тела, длина ног, размер груди и цвет волос не имели ровным счетом никакого значения.
А вот главный королевский егерь господин Леруа искренне восхищался ею:
«Ростом она была выше среднего, стройная, непринужденная, гибкая, элегантная. Ее лицо прекрасно гармонировало с ее телом: правильный овал, красивые волосы, скорее светло-шатеновые, чем белокурые, достаточно большие глаза, обрамленные длинными ресницами, совершенной формы нос, привлекательный рот, очень красивые зубы, чудесная улыбка и самая красивая в мире кожа, придававшая сияние всему ее облику».
Особенно же поражали Леруа непонятного цвета глаза Жанны — Антуанетты:
«Ее глаза обладали особой привлекательностью, вероятно потому, что невозможно было точно сказать, какого они цвета; в них не найдешь ни ослепительного блеска черных глаз, ни мечтательной нежности голубых, ни особой утонченности серых; их неопределенный цвет придавал им неповторимую соблазнительность и все оттенки выразительности».
Очень поэтично, не правда ли? И вполне совпадает с портретами Франсуа Буше, которому будущая маркиза всегда оказывала покровительство.
Не исключено, что именно это покровительство маркизы и повлияло на то, что на портретах кисти Буше она предстает чуть ли не богиней красоты со свежим, румяным и достаточно упитанным лицом. В то же самое время история донесла до нас массу фактов, свидетельствующих о том, какого слабого здоровья была эта женщина, и каких невероятных усилий требовало от нее поддержание иллюзии любвеобильной и цветущей красавицы.
Так или иначе, но ее «неопределенного цвета» глаза вскоре оказались напротив королевских на последовавшем за балом-маскарадом представлении итальянской комедии. Жанне-Антуанетте пришлось сильно постараться, чтобы получить место рядом с королевской ложей. В итоге король снова пригласил мадам д’Этиоль поужинать…
А еще через несколько дней простодушный король, пожелавший превратить неуправляемую идиллию в постоянную связь, предложил Жанне-Антуанетте переехать к нему в Версальский дворец, и она не заставила себя долго упрашивать. Переезд состоялся 31 марта 1745 года.
22 апреля для короля и его новой пассии был приготовлен еще один роскошный ужин, на который были приглашены герцог Люксембургский и герцог де Ришелье.
Было очень весело. Жанна-Антуанетта в тот вечер превзошла сама себя. Никогда еще ум ее не был таким ясным, гибким и восприимчивым. Они перебрали сотни тем, и каждый раз она показывала удивительную осведомленность и оригинальность выводов. Тонкое кокетство, нежные улыбки, выразительные взгляды — все было пущено в ход.
Влюбленный король был совершенно счастлив. Известно, например, что в это время его ждали на балу у испанского посла, но он был так увлечен, что даже ни разу не вспомнил об этом. Ужин и сопутствующая ему непринужденная беседа длились до пяти часов утра.
Чутье придворного, никогда не изменявшее герцогу де Ришелье, на этот раз изменило ему, и он не увидел в мадам д’Этиоль ни того, чем она обладала, ни того, чем она могла очень скоро сделаться. Ее веселость показалась ему наигранной, шутки — неестественными, резвость и игривость — неуместными. Он был весьма холоден к ней, не восхищался, в отличие от короля и герцога Люксембургского, ее умом, не говорил о ее неземной красоте. Такого отношения она никогда не сможет ему простить…
Король расстался с мадам д’Этиоль лишь на другой день, ближе к полудню, когда порыв страсти стал спадать. Как же все было хорошо! Он был весь преисполнен нежностью и благодарностью за подаренное ему блаженство, а она, чувствуя его наслаждение, словно зарядилась шедшими от него токами и еще долго лежала в изнеможении, потерянная в пучине радости.
После этого Жанна-Антуанетта заняла прежние покои мадам де Майи и мадам де Шатору. О, какие удивительные истории могли бы рассказать стены этих комнат, если бы стены умели говорить!
Герцог де Люинь 22 апреля 1745 года сделал следующую запись в своем дневнике:
«Речи, которые ведутся о мадам д’Этиоль <…> наводят на мысли о том, что Вине[5] пользуется довольно большим доверием; он утверждает, что эти речи далеко не справедливы. Около месяца назад он говорил, что клеветнические слухи, распускаемые о мадам д’Этиоль, отвратительны и не имеют под собой ни малейшего основания; и в доказательство добавил, что она приезжала сюда лишь выхлопотать должность откупщика для мужа, а добившись своего якобы больше не появлялась при дворе. Однако совершенно точно, что она появлялась после на балете и в театре».
Этим не слишком уверенным словам противоречит следующая запись от того же числа в том же дневнике:
«22 апреля король ужинает в своем кабинете; это снова был приватный ужин с мадам д’Этиоль, на него был допущен месье де Люксембург».
23 апреля 1745 года герцог де Люинь записал:
«Король снова обедал с мадам д’Этиоль, но в совершенно приватной обстановке. Никто точно не знает, где она живет, однако я думаю, что в небольших покоях, принадлежавших ранее госпоже де Майи, по соседству с малым кабинетом; она не живет там постоянно, разъезжает по Парижу, а вечером возвращается сюда».
В это время обожавший свою молодую жену Шарль д’Этиоль находился в имении своего друга маркиза де Ля Валетта. Там-то он и узнал от своего дяди Ле Нормана де Турнэма, что жена оставила дом, переехала в Версаль и сделалась любовницей короля.
Господин де Турнэм, бывший, разумеется, союзником Жанны-Антуанетты, объявил племяннику:
— Она так давно об этом мечтала, что не смогла устоять. Тебе, мой дорогой, не остается ничего другого, как забыть о ней.
Несчастный супруг в буквальном смысле упал без чувств. Придя в себя, он не нашел ничего лучше, как схватить пистолет и закричать, что отправится разыскивать свою жену в королевский дворец. Пришлось разоружить его и кое-как вразумить. Тогда, будучи в полном отчаянии, он объявил, что лишит жизни себя, и в этом ему никто уже не помешает. Но перед этим следовало написать жене-изменнице все, что он о ней думает. Письмо было составлено, и он попросил дядю передать его Жанне-Антуанетте.
Полный патетики «крик души» д’Этиоля был тотчас доставлен адресату, а когда Жанна-Антуанетта показала письмо королю, тот прочитал его с большим вниманием и, возвращая назад, воскликнул:
— Ваш муж, мадам, похоже, очень добропорядочный человек!
Развод Жанны-Антуанетты с Шарлем д’Этиолем был оформлен 16 июня 1745 года.
По словам герцога де Люиня, несчастный муж при этом «упал в обморок», и «ему пришлось согласиться на развод», который был заверен нотариусами Перре и Мессеном. В соответствии с брачным договором бывший муж выплатил бывшей жене 30 000 ливров, что соответствовало 1250 луидорам.
Документ о разводе был доставлен из Парижа адвокатом Нолленом. Этот смышленый и учтивый молодой человек очень приглянулся Жанне-Антуанетте, и она предложила ему всецело посвятить себя ведению ее дел. Ноллен, подумав, согласился и не пожалел об этом.
Избавившись от обузы в лице изрядно поднадоевшего мужа, экс-мадам д’Этиоль облегченно вздохнула: позади был очень важный этап ее жизни. Теперь необходимо было заставить королевский двор примириться с ее присутствием в Версале. Однако это оказалось делом отнюдь не легким. Ее несколько вольное обращение, а иной раз бесцеремонная, игривая манера говорить не всем здесь нравились. Многих шокировало, когда она называла герцога де Шольна — «мой поросенок», аббата де Берни — «голубь мой», а мадам д’Амбримон — «моя тряпка».
Однажды к ней пришел монах, один из ее дальних родственников. Пришел просто так, посмотреть, не может ли она быть ему чем-нибудь полезна. Она же нашла его таким неинтересным, таким ограниченным, что немедленно постаралась от него отделаться. Провожая его, она с усмешкой сказала:
— Мой кузен — это простое орудие труда. Кому тут нужно такое орудие?
Потом еще несколько недель злые языки шутили по поводу «орудия труда», необходимого для фаворитки короля.
А еще «новенькая» совершенно не умела садиться и вставать, как это было принято при дворе, не так держала вилку и нож и т. д. и т. п. Все эти умения вырабатывались годами и требовали особых тренировок.
Недоброжелательность, которую Жанна-Антуанетта вызвала с первого момента своего появления в Версале, объяснялась обидчивостью и особыми формами этикета. Предшественники Людовика XV, да и он сам до этого всегда выбирали себе любовниц из среды придворных. То, что сейчас он вышел за рамки строго определенного круга, выглядело, по мнению большинства, настоящей революцией, и это откровенно возмущало придворных. Вот что писал по этому поводу исследователь данного вопроса Ги Шоссиан-Ногаре:
«Разве король не их собственность, их имущество? Так по какому же праву он отдался на стороне, отвергнув надежные кандидатуры, через которые они могли бы поиметь выгоду? Нельзя понять, почему двор так сурово принял Жанну-Антуанетту, если не учитывать, что он был источником интриг и доносов в национальном масштабе. Там процветали амбиции и подхалимство, падала нравственность, рушились все запреты. Двор превратился в настоящие джунгли, где изящество и роскошь не могли скрыть дикости. Утонченность стала ширмой, за которой скрывалось садистское стремление к жесткости, затронувшее самую сущность людей и изменившее придворных… Жанна-Антуанетта происходила из другой среды, но рискнула появиться при дворе, и тем самым начисто уничтожила ревниво охранявшуюся монополию придворных на королевские милости и льготы. Они мнили себя слишком благородными и возвышенными, чтобы терпеть подобную несправедливость».
Мадам Пуассон и не подозревала, что ее дочь является предметом бесконечных провокаций и насмешек. Счастливая тем, что предсказание гадалки сбылось и ее дочь живет в королевском дворце, она перестала сопротивляться болезни и однажды вечером тихо умерла.
Когда в церкви друзья и родственники произносили над гробом Луизы-Мадлен Пуассон напыщенные речи, Жанна-Антуанетта стояла в стороне. Ее глаза были полны слез, подбородок дрожал. Дочь Александрина, которой едва исполнился год, еще никогда не видела мать такой и тоже плакала. Жанна-Антуанетта прижала ее к себе и прошептала:
— Не плачь, дорогая моя. Бабушка была хорошим человеком. Не знаю, будешь ли ты ее помнить, но мне бы очень этого хотелось.
Не любивший маркизу де Помпадур и все, что с ней связано, граф д’Аржансон написал в своем дневнике:
«Мать дожила до триумфа своей дочери и умерла от сифилиса».
Это ли не подтверждение вышесказанного? В своей ревности придворные не пощадили даже мать Жанны-Антуанетты. Все тот же Ги Шоссиан-Ногаре делает ВЫВОД:
«Они готовы были на все для разоблачения подлого происхождения этой девки-проститутки, которую их плененный страстью господин причислил к своим самым высокородным приближенным».
Поделиться книгой: