Помоги проекту - поделись книгой:
Русские имели много стрелков,
которые мужественно приняли первый натиск,
(находясь) перед дружиной князя,
видно было, как отряд братьев-рыцарей
одолел стрелков;
там был слышен звон мечей,
и видно было, как рассекаются шлемы,
с обеих сторон убитые падали на землю.
Те, которые находились в войске братьев-рыцарей,
были окружены…
Братья-рыцари достаточно упорно сопротивлялись,
но их там одолели…
Безэмоциональное повествование не передает драматизма сражения. На холодном, заснеженном льду озера, заменившем воинам родную землю, вели соперничество отвага и наглость, мудрость и оголтелый натиск, жажда славы и стоицизм, любовь к отечеству и презрение, несокрушимость веры и желание уничтожить ее. В снежной круговерти, поднятой десятками тысяч ног и копыт, одному из участников сражения явилось видение, которое он сообщил автору Жития, а тот записал, что «се же слышав от самовидца, рече: видехом полк божий на воздусе, пришедши на помочь Александру Ярославичю».
Итак, та подмога, о которой говорили в видении Пелгусию святые Борис и Глеб, пришла. Вновь мы имеем дело с чудодейственной силой, об истоках которой было уже сказано.
«Возвратися князь Олександр с победою славною», — записал летописец и добавил, что в колонне русского войска рыцарей вели «подле коний», а сами воины «полк по полце, бьюще в бубны и трубяще во трубы и сопели». У стен Пскова игумены, священники «в ризах со кресты» и весь народ сретоша его перед градом». Мощно и величаво звучал многоголосый хор: «Пособивый, господи, кроткому Давыду победить иноплеменьникы и верному князю нашему оружием крестным…»
Те самые копья и мечи, которыми намеревались рыцари склонить непокорную Русь в католичество, везли на санях. То, что не удалось силой оружия, папа вознамерился осуществить дипломатическим путем, ведь слава Александра Невского «нача слыти… по всемь странам и до моря Египетьского, и до гор Араратьских, и об ону страну моря Варяжьского и до великого Рима».
Из него папа Иннокентий IV направил в далекий Новгород в 1248 году двух епископов, считавшихся доками по части плетения интриг. О, сколько благ сулила папская булла Александру Невскому и в жизни нынешней и грядущей! Стоило было только принять католичество, как это сделал якобы перед смертью его покойный отец, и перед князем, который именовался в послании «герцогом Суздальским», откроются широкие горизонты Европы. Пытаясь сыграть на самолюбии и разжечь тщеславие князя, в булле предлагалось: «Да будет тебе ведомо, что коль скоро пристанешь ты к людям, угодным нам, боле того — богу, тебя среди других католиков первым почитать, а о возвеличении славы твоей неусыпно радеть будем».
Можно представить, что творилось на душе у Александра Ярославича Невского, когда он слушал послание и елейные речи визитеров. Ведь налицо был и явный подлог, и подкуп, и предложение союза, который спас бы Русь от татар. Но Александр твердо ответил епископам: «Сии все добре съведаем, а от вас учения не приемлем». Существует еще другой вариант ответа: «Мы знаем историю веры с начала мира, к чему же нам новые проповедники».
До обидного мало по нынешним меркам прожил Александр Невский, всего сорок три года. И не суждено ему было стать собирателем русских земель. Хотя мыслью этой жил и, очевидно, с нею сошел в могилу. «Велми нездравя» после скитаний по кочевьям и зимовьям в орде, князь подошел к Волге, а от Нижнего Новгорода поехал вдоль берега до Городца. Можно лишь предполагать, что к тяжелому недугу, который привел его на смертное ложе, приложили руку приближенные хана Берке. Умер Александр Невский 14 ноября 1263 года.
В Городецком Богородицком монастыре великий князь Александр совершил еще один важный шаг, характеризующий его как обычного христианина и верного поборника православия. Присутствующим при пострижении, конечно, было известно множество легенд об Александре Невском, в одной из которых говорилось, что однажды сам господь Бог якобы взял полководца за руку и произнес: «И не обретеся никто ж, противяся ему во брани». Но в смертный час перед всевышним предстал не воитель, а смиренный слуга, который получил монашеское имя Алексей.
Из монастыря тело Александра Невского по белоснежному санному пути отправили во Владимир. В молчании двигался конный поезд по сплошному людскому коридору, и только скрип полозьев да надрывный женский плач нарушали тишину.
В одной из церковных биографий Александра Невского говорится, что при отпевании митрополит Кирилл подошел, чтобы вложить в руку покойного духовную грамоту, но тот сам «как живой, протянул руку и принял грамоту».
В атмосфере всеобщей скорби прозвучало тяжкое пророчество митрополита: «Чада моя разумейте, яко уже зайдет солнце земли Суздальской. Уже больше не обрящется таковы князь ни един в земле Суздальской!» Существуют источники, где говорится о «земле русской», что в значительной степени усиливает всеобщее горе. Не случайно последние слова митрополита потонули в возгласах: «Уже погибаем!»
Очевидно, по завещанию, Александр Невский был похоронен В Рождественском монастыре Владимира. Автор Жития, описывая это грустное событие, выразил чувства в проникновенных Строках: «О, горе тобе, бедный человече! Како можети написати кончину господина своего! Как не упадети те зеницы вкупе со слезами! Како же не урвется сердце твое от корения… Аще бы лзе, и во гроб бы лезл с ним».
Многие годы шел нескончаемый людской поток людей, желав-ших прикоснуться к гробнице Александра Невского. Еще задолго до того, как он был официально признан святым, церковь воздавала ему почести, соответствовавшие этому титулу. Русь, за которую отважно сражался князь Александр, нуждалась в объединительном символе победы. И когда, наконец, татарское нашествие захлебнулось и империя зла и насилия рухнула под ударами русских войск Ивана IV, возникла реальная необходимость возведения в степень святых людей, жертвенно служивших отечеству и вере. Среди них достойное место занимал Александр Невский.
Теперь, по прошествии многих лет, мы доподлинно знаем, что Александр Ярославич порой был не в меру жесток и несдержан, многое таил в себе и с недоверием относился к людям, клятвенно заверявшим в верности России. Цепь предательств и смуту, жившую в сердцах, он, как мог, искоренял, И все же жесткость характера Александра Невского ни в коей мере не сказалась на его канонизации. Но для нее были обязательны следующие условия: прежде всего кандидатура должна была иметь подробное жизнеописание. Митрополит московский Макарий поручил своим помощникам составить его, и к 1547 году они справились с задачей успешно.
В Житии святого и преподобного князя, несколько отличающегося от уже упоминавшегося, давалась оценка деятельности Александра в качестве божьего угодника и хранителя земных человеческих ценностей. Смиренный предсмертный поступок принятия схимы, который с великой любовью совершил Александр Ярославич, очистив душу от грехов, не прошел бесследно для церкви. Наряду с изображениями его в великокняжеских одеждах и воинских доспехах образ Александра запечатлен и в монашеском одеянии. Хорошо сохранились и сами останки к моменту собора церковных иерархов в Москве.
Сам собор 1547 года и последовавший через два года очередной форум российского духовенства не имеют аналогов в других религиях, да и в самой русской церкви они стали явлением неординарным. Сформулированная Макарием мысль «собрать в памяти святых, которым до сего времени не было соборного пения», отличалась не только глубиной, но и благородством. Ведь известно, что мирская история Руси писалась в христианских обителях, где даже в годы лихолетья бережно укрывали мудрые страницы летописей, которые не позволили кануть в небытие многим ее творцам.
Этот шаг подчеркивал и важный факт выхода русской православной церкви из младенческого возраста. Теперь она вне зависимости от Византии, утратившей к концу XVI века свое величие, стала самостоятельно формировать внутреннюю политику. Не отрицая преемственности, собор 1547 года распахнул двери келий и хранилищ, даровав русскому народу имена людей, которые приобрели известность мирным созидательным трудом, ратными подвигами. Так просветительная и памятливая идея в воспитании прихожан на примерах святых не позволила прерваться спасительной связи времен.
В том, что она незримо существует, мог в достаточной степени убедиться Петр I, который волею обстоятельств оказался на невских берегах. Легенды и сказания о невской битве и Ледовом побоище намного пережили и самого предводителя русских дружин, и автора Жития.
О жестокой борьбе со Швецией, которая вновь развернулась на Севере России, говорят скупые строки объяснительного текста к чертежу осады Нотебурга (старый русский Орешек). «Таковым образом, — писал Петр, — через помочь божью, отечественная крепость возвращена, которая была в неправдивых неприятельских руках 92 года». Следом за Орешком пала другая шведская крепость Ниеншанц, расположенная при впадении реки Охты в Неву. Петр I воспользовался мирной передышкой и посетил места, где несколько столетий назад русская рать сражалась со шведским войском.
Потомки древних новгородцев показали царю место, где якобы Александр Ярославич разбил шведов. Оно явно не соответствовало летописному и находилось в нескольких верстах ниже по течению в устье реки Черной.
Петр I не стал оспаривать географическую точность сказаний и, по-видимому, уже тогда решил построить в честь Александра Невского монастырь, поскольку и для него самого на военном поприще невские берега оказались счастливыми.
В этом же году Петр I начал осуществлять еще более грандиозный замысел — основание города на Неве. «В день 16 мая (праздник Святой Троицы. — Б.
Он сам выбрал место для монастыря на правом берегу Черной речки. (К слову, такие же названия носили еще две реки, впадавшие в Неву.) Местные жители еще называли ее Викторой, тем самым как бы проводя связь между Невской битвой и названием. Точная дата закладки монастыря не сохранилась, и поэтому сошлемся на запись камер-фурьерского журнала. 25 марта 1713 года «при присутствии царского пресветлого величества с его высоким синклитом во имя Благовещения пресвятой девы Богородицы она церковь была освящена. Того дня царское пресветлое величество, Со всеми при нем обитающимися в новом монастыре изволил пировать».
Но Петр I смотрел еще дальше — новая столица нуждалась в известном всей России покровителе и защитнике, поскольку попытки шведов вернуть утраченную территорию не прекращались, Им мог быть только Александр Невский. Но для этого требовалось, чтобы мощи его находились в Санкт-Петербурге. Последовало распоряжение императора Священному Синоду, и при непосредственном участии Петра I была разработана церемония перевоза из Владимира серебряной раки с мощами Александра Невского.
Для России это было событие небывалое. С берегов Волги до Невы в окружении духовенства, скопления народа, нищих и юродствующих, почетного воинского эскорта плыли по воде суда, ехали подводы, чтобы точно в назначенный срок доставить в столицу бесценный груз. 30 августа 1724 года в Шлиссельбурге раку встречал сам Петр I с многочисленной свитой. Надо было видеть в этот момент царя. Его детище — Петербург — совсем недавно вступил в третье десятилетие существования и, наконец, как и большинство столиц мира, обрел свою собственную святыню. К этому моменту и монастырь, носящий имя святого Александра Невского, имел вид, достойный столицы империи.
Под выстрелы с крепостных стен и колокольный звон Петр I занял место рулевого на галере, куда перенесли раку, у весел встали приближенные, и корабль двинулся по течению мимо славных и святых для памяти русского человека берегов. В этот день торжества не прекращались допоздна. Прозвучали на них и такие слова: «Александр Невский — новый чудотворец, яко некое сокровище божественное Российский земли, который победил демонов полки, яко звезда пресветлая днесь воссияет».
О подчеркнуто проникновенном отношении Петра I к Александру Невскому и том влиянии, которое оказал он на деяния императора, свидетельствует факт создания им статута ордена, носящего имя великого князя. Но Петр I ушел из жизни, так и не увидев его образца. С легкой руки Екатерины I орден вошел в жизнь без статута. Он имел один класс и девиз: «За труды и Отечество». Трудно сказать, какие труды понес за Россию герцог Голштинский Карл Фридрих, но именно он стал первым обладателем награды в день бракосочетания с цесаревной Анной Петровной 21 мая 1725 года.
Без сомнения, Петр I, желавший видеть орден в числе почетных наград России, вряд ли согласился бы с его второстепенным значением, а тем более с тем, чтобы он оказался на груди иностранца. Очевидно, чтобы как-то сгладить полуофициальное признание ордена, Екатерина I 30 августа объявила статут и возложила его на себя, а затем уже и на высших сановников империи. От ордена, как и от всего «старого мира», отреклись в 1917 году и вспомнили о святом и благоверном князе Александре Невском (конечно, без употребления слова «святой и благоверный»), когда погибель вновь грозила России.
Дочь Петра I императрица Елизавета Петровна, которая стала свидетельницей искренней отцовской симпатии и бережного отношения к памяти Александра Невского, прониклась к его личности не меньшими чувствами. Она дала понять хранителям святыни, что намерена оказывать им всяческую поддержку. Большие материальные затраты на расширение монастыря и на строительство превратили его в один из прекраснейших уголков Санкт-Петербурга, где архитектура прочно гармонировала с природой. Душевная же гармония наступала при входе в главный собор — Троицкий, где художники, резчики по дереву и мрамору, позолотчики создали атмосферу спокойствия и величия. В нее, по мнению Елизаветы Петровны, должна была органично вписываться и новая рака, которую она заказала лучшим западноевропейским мастерам.
Художник Ганс Кристоф Грот, скульптор Иоаганн Франц Дункер, живописец Л. Каравак и другие сумели прочувствовать замысел императрицы. «На исправление работ, касающихся постановления раке», казна отпустила 2000 рублей, а Елизавета Петровна распорядилась отдать на ее создание первые девяносто пудов серебра, которые были получены с Колыванских рудников.
Почти три года неустанно работали над серебряным ансамблем русские мастеровые с Монетного двора по ковке, чеканке, гравировке: Петр Андреев, Андрей Афанасьев, Иван Беспалов, Ерофей Еремеев и многие другие. Каждый день в этой работе приносил им ощущение необычности их творения. И оно получилось на диво превосходным, вобрав в себя чувства признательности к национальному герою и воспев истинную красоту народной души. Совершенствование серебряного ансамбля раки продолжалось и после ее установки за правым клиросом Троицкого собора. Но и в день ее освящения 30 августа 1750 года собравшиеся могли убедиться в уникальности творения рук человеческих. По бокам массивного серебряного саркофага, с литыми головками херувимов на углах, барельефы воссоздавали героические эпизоды из жизни Александра Невского; Михаил Васильевич Ломоносов в эпитафии выразил чувства, владевшие в тот миг многими,
Начиная с 1743 года в день 30 августа весь Петербург выходил на Невский проспект, по которому по повелению Елизаветы Петровны «для украшения службы божьей и обрядов церковных» устанавливался крестный ход из церкви Казанские Пресвятые Богородицы (ныне Казанский собор. —
Совершенно иное зрелище могли видеть священнослужители и монахи Александро-Невской лавры в 1922 году.
«Ввиду высокой патриотической и художественной ценности этого памятника (раки. —
В войну Великую Отечественную в траншеях и землянках перед образом Александра Невского на ордене клялись русские офицеры бить врага так, как делал это Александр Ярославич. Поклянемся же и мы перед его останками, перенесенными в Свято-Троицкий собор Александро-Невской лавры в верности идеалам, за которые сражался «святой и благоверный великий князь».
НА ПОДВИГ С ВЕРОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ
Кажется, время замерло здесь, и даже разрушительные жернова молоха вандализма вынуждены были замолчать в бессилии перед созидательной силой человеческого гения. Одухотворенность и проникновенность его особенно чувствуется в тех уголках, которые сохранились в своем первозданном виде и дают обильную пищу воображению. И вот уже из открытого окна кельи до вас доносится молитва одного из иноков, а из другого слышится поскрипывание гусиного пера и шелест листов, на колокольне легкими переборами звонари пробуют колокола. Но внезапно в размеренный ритм жизни обители врывается конский топот. В пустыни забили тревогу, но вскоре она унялась — дозорные завидели великокняжеский стяг и конных воинов в исконно русском одеянии.
Их было необычайно много, а роскошные доспехи и вооружение говорили о знатности прибывших. Ровно через день после Успенья Богородицы (15 августа) великий князь Московский Дмитрий Иванович «пригласил с собой брата Владимира Андреевича, всех бывших тогда в Москве князей и воевод русских, с отборною дружиной воинскою в Троицкую обитель».
Откликнулась Русь на великокняжеский призыв, всколыхнулась, почувствовала в себе силу ратную, возрадовала сердце Дмитрия Ивановича. Но как никогда оно нуждалось в твердости, в избавлении от тревог и сомнений.
Путь в шестьдесят с небольшим верст был недолог, и вскоре воины стояли у ворот монастыря. Встречал их игумен, преподобный Сергий.
Невозможно определить количество коротких свиданий и продолжительных встреч, которые состоялись между великим князе?*! и преподобным Сергием, но в жизни Дмитрия Ивановича, правнука Александра Невского, они оставили неизгладимый след. Да только ли в его!
С тех пор как в непролазной чащобе, в окружении топких болот, вдали от наезженных дорог и тропинок обосновал небольшую келью молодой монах Сергий (ему было в ту пору двадцать четыре года), это место стало центром всеобщего притяжения. Сюда шли люди, решившие отречься от мирской жизни, и, подобно первому обитателю пустыни, продолжить ее в жертвенном служении всевышнему. Но воистину для молвы не существует препятствий, и о подвиге Сергия вскоре стало известно в разных уголках России. Нет, преподобный монах вовсе не жаждал легкой славы ясновидца, но, укрепив дух в познании истины, н; стал запираться в себе.
Не счесть, сколько человеческих судеб уберег Сергий от душевного краха, скольких грешников наставил на путь праведный, сколько крови русской сохранил, скольким людям внушил подвижническое служение церкви. Да и в делах малых, в извечных человеческих заботах о хлебе насущном, об отвращении болезней и напастей не было лучшего спасителя на Руси. Стоит ли говорить, что получить благословение от старца из Троицкой обители считалось высшей наградой для любого россиянина, будь он князь или холоп.
Монастырские стены, которые отделяли суетный мир от мира духовного, в то время не являлись символом полного затворничества — Россия нуждалась в созидательной и объединительной мудрости слова. И она обрела ее из уст Сергия Радонежского и его приспешников, которые донесли его до народа. Пламенные призывы к справедливости, к возрождению духа, к защите Отечества не могли оставить равнодушными сердца россиян. По масштабам и сути своей это было первое на Руси хождение в народ. Оно не прошло бесследно. Постепенное отрешение об безысходности и появление надежды на освобождение от беспросветной тьмы татарской неволи заставляли учащенно биться пульс нации. Удары его чутко воспринимали как в Московском Кремле, так и в Троицкой обители. Момент прозрения и сознания готовности к смертной схватке с ордой у великого князя Дмитрия Ивановича и Сергия Радонежского наступил не вдруг: первый приближал ее откровенной непокорностью и противлением насилию, второй долгие годы незримо готовил ее в умах соплеменников.
Пожалуй, ни один из русских великих князей со времен Владимира I и Мономаха не был таким набожным и не проявлял особой заботы о церкви, как Дмитрий Иванович. И это совсем не случайно. С девяти лет его чуткое сердце внимало наставлениям московского митрополита Алексия.
Было бы несправедливо обойти вниманием человека, стараниями и усилиями которого лепился характер великого князя» Энергия, живой ум, целеустремленность, неуемное желание в служении отечеству и православной вере выдвинули митрополита Московского в число видных государственных деятелей. За истинно подвижническую жизнь, огромный вклад в деле просвещения России митрополит после кончины был причислен к лику святых. При жизни Алексий сумел преподать отроку Дмитрию прочные уроки нравственности, неделимости Руси и стойкости православной веры. Ими до конца своей короткой жизни ни разу не поступился великий князь.
Конечно, и его предшественники остро ощущали необходимость примирения не только враждовавших княжеств, но и церквей. Но для возрождения великой силы христианского объединения необходима была личность, которая прочно бы взяла в руки духовные нити, связывающие Москву с ее обширными и отдаленными вотчинами. И Русь, испокон веков слывшая прародительницей великих государственных мужей с сердцем, созвучным народу, дала в помощники Дмитрию Ивановичу преподобного Сергия. Так образовался удивительный сплав храбрости, целеустремленности, воинского мастерства, высочайшей духовности и веры, И то, что в один из самых ответственных моментов в жизни Русского государства дороги вновь привели Дмитрия Ивановича в Троицкую обитель, нет ничего удивительного. Воеводе, избранному народом, и полководцу, которому предстояло дать, может быть, поворотное в судьбе России сражение, было что поведать друг другу.
Для нас эта встреча важна тем, что именно она стала притчей во языцех для тех, кто так и не сумел проникнуться пафосом того непростого времени и под страдания и чаяния людские умудрился подвести материалистическую и классовую основу, в которой монастыри значились как культовые застройки, а церкви — строения с архитектурными излишествами.
Вдумаемся в строки «Задонщины» и смысл молитвы правителя Руси: «Се бо князь великий Дмитрий Иванович и брат его Владимир Андреевич, помолился богу и пречистой его матери» истезавше ум свой крепостшо, и поостриша сердца свои мужество и наполнившася ратного духа». Ведь состояние Руси в то время пронизывала самоуничижительная оценка греховности тогдашнего бытия и столкновение с ордой рассматривалось как попущение божье и наваждение дьявола.
В абсолютной тишине, которая стояла в соборе и нарушалась легким потрескиванием свечей и воркованием голубей в открытых окнах, слышался сильный голос великого князя: «О господи, ты всемогущий и всесильный, крепкий в битвах, воистину ты царь славы, сотворивший небо и землю, помилуй нас молитвами пресвятой твоей матери, не оставь нас в беде. Ты ведь бог наш, а мы люди твои, простри руку свою свыше и помилуй нас, посрами врагов наших и оружие их притупи. Велик ты, господи, яви милость свою, которую ты от века изливаешь на род христиан. О многоименитая дева, госпожа, царица небесных чинов, вечная повелительница всей вселенной и кормительница всей жизни человеческой, простри, госпожа, руки свои пречистые, которыми ты носила бога, воплотившегося от тебя, не отвергай христиан сих, избавь нас от сыроядцев этих и помилуй меня».
В тиши летописных хранилищ, кажется, оживают рисованные миниатюры и звучат слова Дмитрия Ивановича, обращенные к преподобному Сергию:
— Ты же знаешь, отче, какое великое горе сокрушает меня, да и не меня одного, а всех православных: ордынский князь Мамай двинул всю орду безбожных татар и вот они идут на мою отчину, на Русскую землю, разорять святые церкви и губить христианский народ… Помолись же, отче, чтобы бог избавил нас от этой беды.
В воскресный день 18 августа в обители готовились к литургии в честь святых мучеников Флора и Лавра, и старец пригласил великого князя присутствовать при богослужении. Когда оно закончилось, Сергий пожелал вместе с Дмитрием вкусить хлеба в обители его. «Великий же князь, — говорит «Сказание о Мамаевом побоище», — был в тягости, ибо пришли к нему вестники, что уже приближаются поганые половцы, и просил он преподобного, чтобы он его отпустил».
Летописная повесть донесла до нас слова Мамая перед отправлением в поход, в которых остро чувствуется степень опасности, нависшей над отечеством. «Пойдем на русского князя и на всю силу русскую, как при Батые было, — христианство искореним и церкви божии спалим, и кровь их прольем и обычаи их уничтожим». Нет, Дмитрий Иванович вовсе не накалял страстей, и все его поступки, напротив, свидетельствуют о собранности. Не чувствовалось в его окружении и народе паники, и груз ответственности в годину серьезнейшего испытания вовсе не подавлял, а вызывал лишь обычные человеческие волнения и переживания за судьбу России.
Очевидно, ни литургия, ни первые часы в обители не принесли желанного успокоения, а весть о надвигающейся грозе лишь больше усилила желание великого князя побыстрее отправиться к войску. Но игумен остановил его.
— Это твое промедление двойным для тебя поспешением обернется. Ибо не сейчас еще, господин мой, смертный венец носить тебе, но через несколько лет, а для многих других теперь уж венцы плетутся.
Как ни дорога была Дмитрию Ивановичу каждая минута, но он согласился отобедать. После трапезы старец принялся чудодействовать и трижды окунул крест с мощами святых Фрола и Лавра в воду, а затем окропил великого князя святой водой. То же самое преподобный Сергий проделал и со всем христолюбивым войском, а Дмитрия Ивановича осенил «крестом Христовым— знамением на челе». Летописец не конкретизировал, то ли игумен сотворил крест перстом, то ли нанес его елеем, но впервые употребил название «российское воинство», которое просуществовало на миру ровно 537 лет.
Совершив обряд освящения, старец опустил руку с крестом и задумался. Дмитрий Иванович не прерывал его молчания. Что в нем чудилось лесному скрытнику? Звон мечей, посвист стрел и треск ломающихся копий? Потоки русской крови, превратившей зеленый покров земли в черный ковер?
— Тебе, господине княже, — сказал, прервав молчание, преподобный Сергий, — следует заботиться и крепко стоять за своих подданных и душу свою за них положить, и кровь свою пролить по образу самого Христа, который кровь свою за нас пролил. Но прежде, господине, пойди к ним с правдой и покорностью. И писание учит нас, что если такие враги хотят от нас злата и сребра, дадим им и это… И ты, господине, отдай им честь, и злато, и сребро, и бог не допустит им одолеть нас: он вознесет тебя, видя твое смирение, и низложит их гордыню.
— Все это я уже сделал, — отвечал ему великий князь, — но враг мой возносится еще более.
— Если так, то его ожидает конечная гибель, а тебя, великий княже, помощь, милость и слава от господа. Уповаем на господа и на пречистую Богородицу, что они не оставят тебя.
Нетрудно определить, что творилось на душе у Дмитрия Ивановича. Нет, не напрасно он проделал путь от Москвы до Троицкой обители, не напрасно пожертвовал столь дорогим временем и не напрасно внял увещеваниям старца задержаться в монастыре. Проникновенные слова преподобного Сергия наконец разорвали мучительную пелену сомнения, и сняли тяжкий груз, и пророчили победу. Дмитрий Иванович опустился на колени и склонил голову. Устами его духовного наставника говорила Русская земля:
— Пойди, господине, на поганых половцев, призывая бога, и господь бог будет тебе помощником и заступником, — громко, во весь голос произнес Сергий, а осеняя князя крестным знамением, негромко добавил: — Победите враги твоя…
Дмитрий Иванович мог считать свою миссию успешно завершенной, но, очевидно, что-то вспомнил и сказал:
— Дай мне, отче, двух воинов из своей братии — Пересвета Александра и брата его Андрея Ослябю, тем ты и сам нам поможешь.
В «Задонщине» мы встречаем и того, и другого уже на самом поле Куликовом. «Пересвета чернеца, брянского боярина, на место суженное привели. И сказал Пересвет чернец великому князю Дмитрию Ивановичу: «Лучше нам убитыми быть, нежели в плен попасть к поганым татарам!» Поскакивает Пересвет на своем борзом коне, золочеными доспехами посвечивает, а уже многие лежат посечены у Дона великого на берегу…» И говорит Ослябя чернец своему брату Пересвету старцу: «Брат Пересвет, вижу яа теле твоем раны тяжкие, уже, брат, лететь голове твоей на траву ковыль, а сыну моему Якову лежать на зеленой ковыль-траве на поле Куликовом, на речке Непрядве за веру христианскую, и за землю Русскую, и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича».
Памятливый и поэтичный автор «Задонщины» по неизвестной причине ни словом не обмолвился о визите Дмитрия Ивановича в Троицкую обитель и ни разу не упомянул имя Сергия Радонежского. Более того, приведенный отрывок свидетельствует о явном нарушении хронологии хода сражения.
Что же это за «место суженное», описанное в сказании? Можно предположить, что эти слова обозначают место, где суждено было погибнуть. Издревле на Руси сражение или поединок называли «божьим судом», где всевышний отдавал предпочтение правому. Но поборник справедливости Пересвет, как известно, пал в схватке с татарским богатырем, которого постигла та же участь. Здесь уместно напомнить слова о Христе: «Смертию смерть поправ», которые в полной мере соответствуют нравственной победе, одержанной в самом начале битвы. Но у автора «Задонщины» он, покрытый тяжкими ранами, оказывается живым где-то в середине Мамаева побоища, да и сам вид Пересвета в золотых доспехах резко отличается от того, каким он предстал перед Дмитрием Ивановичем 18 августа 1380 года. Ослябя называет его старцем, таким же он изображен на многочисленных картинах-миниатюрах, по которым вообще невозможно установить возраст Пересвета. Тогда как же быть с известным поединком, вызов на который русская сторона приняла оскорбленным молчанием?
Вдоль татарского войска медленно передвигалась на коне черная от загара человеческая глыба, игравшая мускулами, изрыгавшая пакостные и вызывающие слова. Их сопровождал дикий рев и хохот узкоглазых воинов. Покуда Челубей томится в ожидании соперника, прервем на некоторое время рассказ и возвратимся вновь в обитель Сергия Радонежского.
«Сказание о Мамаевом побоище» дает нам более подробный рассказ о посещении великим князем игумена Сергия, которое завершилось так: «Старец же преподобный велел тем обоим (Пересвету и Ослябе. —
Противоречие нетрудно установить. И Пересвет и Ослябя встали в ряды русского войска именно в той одежде, которую возложил на них преподобный Сергий. Частью схимы, монашеского одеяния, в которое облачались люди, решившие полностью отречься от жизни, являлся куколь: «Черного цвета головное покрывало… Он похож на общемонашеский клобук с тем различием, что устрояется остроконечным кверху и украшается пятью крестами, вышитыми из шнуров красного цвета, расположенных на челе, на груди, на обоих плечах и на спине».
Рисуя собирательный портрет Пересвета и Осляби, чьи имена стали символом стойкости веры, рыцарства и мужества, мы попытаемся проследить их жизни. В «Задонщине» Пересвет именуется иногда луботским или брянским боярином. В пору становления Руси Брянск назывался Дьбрянском, вероятно от слова «дебри». Непролазные леса, которые окружали поселение, однако, не стали помехой ни распрям, ни татарскому погрому, ни литовскому завоеванию. Произошло это в 1356 году, то есть когда наследнику московского престола Дмитрию было всего лишь шесть лет. Но, очевидно, именно в этот год состоялось боевое крещение Александра Пересвета. Обстоятельства его драматичны и отражают внутреннее состояние Руси. Ольгерд, правитель Литвы, выступил против соединившихся Брянска и Смоленска, «повоевал обе эти волости и захватил в плен молодого князя Иоанна, сына Васильева». Летописец повествует о трагических событиях, развернувшихся в самом городе — «в Брянске был мятеж от лихих людей, смута великая и опустение города».
Ольгерду не удались попытки взять хорошо укрепленный Брянск открытой силой, но предательство изнутри свело на нет героические усилия горожан.
Те, кто не мог смириться с гнетом, отправились искать счастье в Москве. Очевидно, и Пересвет, и Ослябя, которого летописец называет «боярином Лубутьскы», лишившись родного крова, стали под знамена великого князя московского. Свой первый боевой поход Дмитрий Иванович совершил в двенадцатилетнем возрасте против нижегородско-суздальских князей. И если в этот раз обошлось без кровопролития, то через год при осаде Суздаля Пересвет и Ослябя могли заявить о себе с достоинством. В продолжительной борьбе с Тверью, по всей видимости, укрепился воинский авторитет братьев. Не дрогнули Пересвет и Ослябя в дни сурового испытания для Москвы, когда в 1370 году под ее стены подошел Ольгерд. Больно и грустно было смотреть им, как в дыму и пламени гибли московские посады, подожженные по приказу Дмитрия. Вместе со всеми москвичами и ратными людьми братья пережили нелегкие дни нашествия, но Ольгерд не рискнул начать штурм.
Прошел ровно год. В декабре при Скорнищеве сошлись московская и рязанская рать, и как ни тяжко было поднимать руку на соплеменников, но сознание правоты дела Москвы не позволило дрогнуть. Оно же руководило Пересветом и Ослябей в окончательном решении спора с Тверью. И все же не участие в междоусобных войнах принесло воинскую славу братьям, а решительное столкновение с татарами на реке Воже. Вот где полностью раскрылись боевые качества и боярина брянского и любутского. Этими походами, по всей вероятности, и завершилась боевая жизнь Пересвета и Осляби. Что же заставило их отказаться от службы в дружине великого князя, которая хоть и была тревожной и хлопотной, однако сулила прочное материальное положение? Дмитрий Иванович, ценивший и того и другого, очевидно, не без колебаний и уговоров отпустил их из войска в Троицкую обитель.
Но в час, когда русская рать остро нуждалась в воинах-профессионалах, он вспомнил о братьях, а преподобный Сергий не отказал ему в просьбе и более того, возложил на них одежду, которая явно выделяла их среди воинства российского.
Но вернемся на Куликово поле. С последними напутственными словами не оборвалась незримая нить, связывавшая Троицкую обитель с всероссийской ратью. Когда уже были расставлены полки, определены задачи военачальникам, совершена молитва и Дмитрий Иванович «сбросил с себя одежду царскую и в другую оделся», прискакал гонец от преподобного Сергия. Как рассчитал время старец, находившийся за многие версты от Дона, чтобы посланец прибыл именно в этот момент, осталось неизвестным, но, очевидно, особое чувство подсказало ему, что решающее столкновение произойдет в день рождества Богородицы и после полудня.
В послании говорилось: «Великому князю и всем русским князьям, и всему православному войску мир и благословение!» С грамотой гонец передал Дмитрию Ивановичу «хлебец пречистого богородица» — просфору. Великий князь расцеловал гонца и съел хлебец, затем простер руки к небу, «вскричал громогласно: «О великое имя всесвятой троицы, о пресвятая госпожа Богородица, помоги нам молитвами той обители и преподобного игумена Сергия; Христос боже, помилуй и спаси души наши!»
Великий князь и предводитель воинства российского произнес эти слова в одежде простого воина, тем самым восстанавливая через сто сорок лет связь времен, уходившую к его прадеду Александру Невскому. В этом шаге, который вызвал недоумение приближенных, отчетливо видна твердая уверенность в помощниках, и уж ни в коей мере он не свидетельствует о намерении Дмитрия Ивановича избежать ответственности за исход сражения. Но вот от следующего шага — первым ринуться в бой — великого князя пришлось удержать едва ли не силком.
«Ежели тебя одного погубим, — увещевали Дмитрия Ивановича воеводы, — то от кого нам и ждать, что по нам поминание устроит? Если все спасемся, а тебя одного оставим, то какой нам успех? И будем как стадо овечье, не имеющее пастыря… Тебе, государь, следует себя спасти, да и нас». Настойчивость просьб возымела воздействие.
Между тем татарский богатырь, названный в одном из вариантов «Сказания о Мамаевом побоище» Темир-мурзой (или Гаврул), огромный и широкий в плечах, «перед всеми доблестью похваляясь, видом подобен древнему Голиафу: пяти сажен высота его, трех сажен ширина его». На современном языке рост татарина был около восьми метров, а объем достигал пяти метров. Через несколько веков Челубей превратится в Идолище и будет иметь соответствующий вид. «Трею сажень высота его» а дву сажень ширина его, между плеч у него сажень мужа доброго, а глава его, аки пивной котел, а между ушей у него стрела мерная, а между очи у него, аки питии чары, а конь под ним, аки гора велия». Простим писавшему явное преувеличение и согласимся в главном: на поединок с ним мог отважиться далеко не каждый. Об этом говорят и такие строки: «…Никто не смел против него выйти, и каждый говорил соседу, чтобы тот вышел, и никто не шел».
И здесь перед великим князем выступил Пересвет. Как же описывают летописцы монаха? «Этот Пересвет, когда еще был в миру, был славный богатырь, имел он великую силу и крепость, и превосходил всех своим ростом и дородством, и прекрасно разбирался в военном деле и искусстве». Итак, вовсе не старик, а опытный воин и физически сильный человек принял вызов наглеца.
— Отцы и братья, простите меня, грешного! — обратился он с поклоном ко всей рати. — Брат мой, Андрей Ослябя, моли бога за меня! Чаду моему Якову — мир и благословение. Игумен Сергий, помоги мне молитвою.
Мы вновь в недоумении: Яков, которого сам Ослябя именует своим сыном (погиб в сражении), оказывается чадом Пересвета, да и само обращение к Андрею Ослябе говорит скорее о духовном родстве, нежели о кровном. В летописях есть еще упоминание о человеке, носившем фамилию Ослябя. Звали его Григорий, и он погиб вместе с князьями белозерскими и их свитой, которые «отважно бились и друг за друга умерли». Может быть, это и есть подлинный родной брат самого Андрея?
Завидя Пересвета, Темир-мурза (назовем его так) бросился ему навстречу. Русское войско тяжело вздохнуло, и по слышались возгласы: «Боже, помоги рабу своему!» Для того чтобы съехаться с «печенегом», Пересвету понадобились считанные мгновенья. Что пронеслось в памяти богатыря? Может быть, светлый лик матери, удивительная по красоте отчина, которую поглотил дым пожаров, страдания человеческие? Может быть, предстало пред ним старческое, изрезанное морщинами лицо того, кто отправлял его на бой, твердо зная, что он не дрогнет? То мгновенье, казалось, сконцентрировало все: и боль людскую, и горечь за поруганное Отечество, и ненависть к разрушителям веры. «И ударились они крепко, так громко и сильно, что земля содрогнулась, а оба они замертво упали на землю и тут приняли конец; так же и кони их погибли вместе с ними».
Много позже появятся десятки миниатюр и картин, изображавших поединок Пересвета с татарином, на некоторых из них он лежит мертвый, подмяв под себя поверженного врага, а перстами указывает на татарскую рать.
Заколыхалось и заклокотало людское море, словно волны прилива накатывались ордынцы на русские полки. В тесноте и давке, в тысячеголосом реве и скрежете металла каждый из россиян думал лишь об одном — подороже продать свою жизнь. На живописном клочке российской земли, таком, каких множество раскидано по Руси, куда ранее судьба лишь по случайности заносила одинокого конного или пешего, коса смерти делала свое треклятое дело.
Но великого князя Дмитрия Ивановича, хотя изрядно покалечив, она обошла стороной. Не упоминается в числе убитых и имя Андрея Осляби. Он невредимым вернулся в Троицкую обитель, и уже в княжение сына Дмитрия Ивановича, великого князя Василия Дмитриевича мы находим упоминание о нем в качестве посла в Царьград. Незадолго до этого город подвергся осаде и опустошению со стороны турок, и русские христиане протянули руку помощи собратьям по вере «оскудения их ради». Император и патриарх константинопольский приняли Ослябю с великим почетом, «и прислаша к великому князю икону чудную, на ней же есть написан Спас в ризнице белой; стоит же та икона в церкви его Благовещания, на его дворе и до сего дня на левой стороне на поклонной».
После великой сечи замерло в ночи поле, и только отдаленный топот копыт и надрывное ржание свидетельствовали о том, что для двух противников оно оказалось тесным и одному из них пришлось с погоней уносить ноги с места полного разгрома, а другому оно досталось неоскверненным, в величии по-несенных ратных трудов и славы. Но наступило утро, и всем стало ясно, какой невосполнимой ценой была оплачена победа.
Объезжая 9 сентября Куликовское поле, великий князь Дмитрий Иванович сокрушенно качал головой и тяжко вздыхал. Многие из тех, кто шел с ним долгие годы к этому событию, которое он еще и сам полностью не мог оценить, лежали бездыханно на земле, над которой поднимался легкий утренний пар. Среди массы тел удалось найти и того, кто первым вступил в сражение.
— Видете, братья, зачинателя своего, ибо этот Александр Пересвет, помощник наш, благословенный игуменом Сергием, и победил великого, сильного, злого татарина, от которого испили бы многие люди смертную чашу…»
Восемь дней Дмитрий Иванович не трогался с места, пока по всей округе собирали и хоронили русских воинов в огромной братской могиле, которую избрали на холме при впадении Непрядвы в Дон. С него северная сторона, откуда пришла русская рать, пребывала в мире и спокойствии, которое сохранили ей тысячи павших.
А вот Зеленая Дубрава, где стоял Засадный полк, значительно изменила свой вид. В ней все эти дни стучали топоры, и с известной русской сметкой и сноровкой строилась церковь, которой дали название Рождества Пресвятой Богородицы. Но те же топоры выполняли и скорбную работу. Могучие дубы пошли на колоды, в которых выдалбливались вместилища, и самое большое понадобилось для Александра Пересвета. Его и других близких людей Дмитрий Иванович решил довезти до Москвы.
Перед тем как навсегда распрощаться с Куликовым полем, устроили молебен и поминовение. «Братья, бояре и князья и дети боярские, — сказал Дмитрий Иванович, — суждено вам то место меж Доном и Днепром на поле Куликовом, на речке Непрядве. Положили вы головы свои за святые церкви, за землю Русскую и за веру христианскую. Простите меня, братья, и благословите и в этом веке и будущем…» Завершается «Задонщина», откуда взяты эти слова, фразой: «Богу нашему слава». В краткой летописной повести обращение Дмитрия Ивановича к павшим и дружине переданы в авторском тексте. «Пространная летописная повесть» приводит полностью молитву великого князя, которую он завершил обращением к святой деве Марии, в чей день русские полки одержали победу. «И ты, богородица, помиловала милостию своей нас, грешных рабов твоих, и весь род христианский, умолила бессмертного сына своего. И многие князья русские и воеводы превеликими похвалами прославили пречистую матерь божию богородицу».
Но имели ли великий князь и его дружина перед собой образ той, которую воспевали? На этот вопрос ни один из летописцев ответа не дает. То, что к началу Куликовской битвы русское войско выглядело довольно внушительно и красочно, упоминается почти во всех источниках. Очевидно, церкви поделились с русской ратью множеством ценнейших атрибутов богослужения, хоругвями, стягами. С полотнищ, вышитых руками рукодельниц московских, владимирских, ярославских, коломенских, смотрели на воинов лики Спаса Нерукотворного, Георгия Победоносца, Дмитрия Солунского, архангелов Михаила и Гавриила. Они, соединенные вместе, могли служить иконостасом, но не более. В момент сосредоточения всех сил, и физических и моральных, накануне поединка российская рать нуждалась в нравственном покровительстве и заступничестве. И воины могли его обрести только в иконе Пресвятой Богородицы.
Неслучайно, что Дмитрий Иванович вел войско скоро к намеченному им месту и завлекал маневрами Мамая именно к святому дню. 9 сентября по церковному календарю не менее торжественная дата — рождение Иоакима и Анны — отца и матери девы Марии. Да и выпадал, как мы видим, праздник на. понедельник, с которого издревле россияне начинали любые дела. И все-таки Дмитрий Иванович решился дать сражение в воскресенье, когда, по обыкновению, Русь отдыхала от трудов. Конечно, было бы необъективно отбрасывать реальные обстоятельства, которые привели к сражению именно в этот день. Но и нельзя усомниться в логике великого князя, которая была подчинена одной мысли: выстоять и победить. И то и другое удалось русским воинам. Но если при этом они вершили свой подвиг на виду Богоматери, то где во время сражения могла находиться икона и как вообще она попала на поле Куликово?
В Писцовых книгах Московского государства за 1577–1578 годы записано: «В городе ж на Коломне церковь соборная Успение пречистые Богородицы, Донская, а в церкви образы… Пречистые Богородицы Донские на беле, в киоте, венец серебрен и басмлен, золочен, убрусец сажен жемчюгом крупным…» По всему, это все копия той иконы, которая побывала на Куликовом поле. А о том, что икона была в момент сражения, говорит, хотя бы косвенно, «Повесть от древних летописных историй о чудотворном образе Пресвятой Богородицы, нарицаемыя Донская». В ней сообщается, что великий князь Дмитрий Иванович Донской «повелел иконописцу образ Пресвятые Богородицы Донския писать против того новый. И послати во град Коломну, и провидите с честию. И в церкви соборной поставити».
Нет, не мог просто так распрощаться с дорогой для него реликвией Дмитрий Иванович. И осталась икона навсегда до его кончины в Москве. Другое дело, что икона попала к нему в дружину при весьма необычных обстоятельствах. Предания говорят о ней как о даре донских казаков (?) «в помощь против врагов». Усомнимся в том, что в конце XIV века на Дону могли существовать какие-либо поселения людей в том виде, в котором нам рисует их история казачества. Но неоспорим факт, что Среди них имелись истинные почитатели образа Богородицы, который ко всему чудом уцелел и в братоубийственных распрях, и в огненных сполохах татарского нашествия. Начало конца его Прошло перед ее ликом и недаром вместе с подлинным творцом победы она обрела символическое название Донская. Такое требовалось заслужить всенародным признанием.
Поделиться книгой: