Помоги проекту - поделись книгой:
Борис Костин
КРЕПОСТИ НЕОДОЛИМЫЕ
Художник Валерий ИВАНОВ
© Издательско-полиграфическое объединение ЦК ВЛКСМ
«Молодая гвардия»
Библиотека журнала «Молодая гвардия», 1991 г.
№ 3 (470)
Выпуск произведений в «Библиотеке журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» приравнивается к журнальной публикации
Борис Акимович КОСТИН родился в 1943 году в городе Томске. Закончил Высшее воздушно-десантное училище в городе Рязани. Командовал взводом, ротой, работал в военкомате.
Печатался в журналах «Молодая гвардия», «Москва», «Нева», «Дружба», в сборниках серии ЖЗЛ.
Живет в Ленинграде.
Борис Костин работает на грани между очерком и художественным рассказом. Документальная фактура неожиданно оживает в вымышленных сценах, вымысел органично перетекает в документ — таков творческий стиль писателя. О чем бы он ни писал — об учреждении ордена Святого Георгия, о Сергии Радонежском или о подвигах генерала Скобелева — везде уживаются в нем холодный ум ученого с горячим сердцем патриота. Сюжеты Бориса Костина свидетельствуют об углубленном изучении истории Отечества, о внимании к малоизученным страницам прошлого. Но история у Костина не само-цельна, она всегда соотнесена с нашей жизнью, с событиями нашего века. Иногда даже привязка к современности вызывает у читателя сопротивление, но в этом тоже есть позиция писателя, без которой ничего и не напишешь. Главное же в том, что Бориса Костина интересно читать.
Мы же, будучи сынами дня, да трезвимся, облекшись в броню веры и любви и в шлем надежды спасения.
ПОБЕДИВШИЕ ЗЛО
Некоторые из них делали угодное богу, а некоторые умножали грехи.
Вечером 17 декабря 1768 года статс-секретарь Екатерины II Сергей Матвеевич Кузьмин был внезапно вызван к императрице. На утреннем докладе Кузьмин обратил внимание, что, слушая его, Екатерина II часто бросала взгляд на необычную икону, на которой был изображен Георгий Победоносец. Блики от пламени лампадки создавали впечатление, будто бы плащ святого развевался, грива белоснежного коня трепетала, а пронзенный копьем дракон содрогался в предсмертных мучениях. Завершив доклад, статс-секретарь выслушал наставления и вышел из кабинета с чувством незаконченности беседы. По всей видимости, у императрицы, как это не раз случалось, рождалось какое-то серьезное решение, требовавшее сосредоточия, оттого он и не услышал традиционное «ступай», которое заменил легкий жест рукой.
Поздний вызов, вероятно, должен был восстановить ту связь с утренним докладом, которую прервал повелительный жест его госпожи. Кузьмин не ошибся. Екатерина II обратилась к нему:
— Помнится мне, что лет пять назад поручала я графу Чернышеву поразмыслить над статутом ордена святого великомученика Георгия. Но в то тяжкое для трона время заботы текущие отодвинули сие предприятие на срок неопределенный. Ныне в том есть полная потребность. По суждению моему, бумаги те и описание ордена следует сыскать. Тебе поручаю снестись с графом и вскорости доложить мне о них.
Кузьмин с поклоном сказал: «Слушаюсь», — но в голове пронеслась мысль, что следы этих бумаг отыскать нелегко: создатель статута бывший вице-президент военной коллегии граф Чернышев пребывал в почетной отставке в одной из своих вотчин. Делопроизводство же двора в начале восшествия на престол Екатерины II переходило из рук в руки; в одно время им заведовал Иван Перфильевич Елагин, состоявший «при собственных ее величества делах у принятия челобитен». К нему-то и обратился Кузьмин с письмом.
«Милостивый государь мой, Иван Перфильевич! Ее императорское величество повелеть соизволила, чтобы ваше превосходительство изволили в имевшихся у вас письмах отыскать проект военного ордена, который в 1763 году от графа Захара Григорьевича Чернышева подан, и оный поднес ее величеству».
Поиски бумаг оказались успешными, и проект вновь лег на стол императрицы в феврале 1769 года. С небольшими добавлениями и изменениями эскиз ордена был утвержден, а талантливые руки умельцев Монетного двора воплотили его в жизнь. Оставалось наметить день освящения.
Какие же обстоятельства привели Екатерину II к мысли о создании собственного, первого в ее царствование знака отличия? На далеких берегах Дуная в 1768 году вновь развернулось соперничество в воинском мастерстве русской и турецкой армий. Может быть, ее возродили события неудачного Прутского похода Петра I? Может быть, на этот шаг ее побудила ответственность, которую она взяла на себя, по существу, в первой в ее правление серьезной кампании? Может быть, тот неподдельный интерес, который она неизменно проявляла к русской культуре, в том числе и народной? Ведь еще великой княгиней Екатерина II имела реальную возможность соприкоснуться с ней и ближе понять огромную и самобытную страну. В числе главных покровителей был тот, чье имя получил орден.
Правительнице России образ Георгия Победоносца говорил о многом. Без сомнения, святого не менее почитали и на ее бывшей родине в Щеттине, где из уст воспитателей она слышала множество легенд о нем. Среди них наверняка звучала «О страдальце Каппадокийском». Его мученичество, пытки, богопочитание не могли оставить принцессу равнодушной, но все же не эта часть легенды волновала ее, а та, где Георгий совершил свой известный подвиг. «Будучи военным трибуном, Георгий однажды приехал в провинцию Ливии к городу Силене, при котором находилось обширное озеро, где поселилось чудовище дракон, ему граждане города выводили каждый день на съедение или юношу или деву, так что в короткое время ни у кого не осталось детей, кроме дочери владетеля. Дошла очередь и до нее. Одели ее в лучшие одежды и оставили на берегу озера плачущую. Вдруг является молодой витязь на белом коне и сочувственно спрашивает о причинах слез и обещает не выдать невинную жертву чудовищу. Скоро показался и дракон. Витязь вступил в бой с копьем и усмирил, и велел девице, перевязав своим поясом шею дракона, вести его пленником в город».
Но легенда жила и наяву. В совсем недалекой Бургундии в местечке Ружемонт в специально построенной часовне хранилась часть мощей святого Георгия, которые привез из Палестины в 1390 году рыцарь Филибер Миоланский. Борьба за гроб господен не миновала и города Яффе (деревня Лидда), где хранились останки святого Георгия, немало пострадавшие в крестовых походах.
Трудно поверить в то, что Екатерине II были незнакомы другие варианты легенды, где Георгию приписываются чудесное рождение, светлый царственный лик, где назывались различные имена его мучителей и стоицизм святого, где фигурировали герои и героини, чьи судьбы во многом повлияли на христианский мир, где жестокая борьба с драконом или змием заканчивалась победой Георгия и гибелью чудовища.
И все же именно приведенный отрывок оставил глубокий след в душе Ангальт-Цербстской принцессы Софии Августы-Доротеи, определил жизненную философию будущей российской императрицы. Чисто женское восприятие легенды вполне объяснимо, но оно ни в коей мере не отвергало ее идейную основу, которую составляло извечное соперничество между добром и злом. И то, что дьявол и искуситель оказался посрамленным или принял погибель от рук сильного и обаятельного рыцаря, только усиливало желание иметь подобного рядом с собой, любоваться им и поощрять за подвиги.
К сожалению, ее муж герцог голштейн-готторпский Карл Петр Фридрих, взошедший на российский престол как Петр III Федорович, был далек от того идеала, который рисовался Екатерине в девичьих мечтах. Природа обошла его мужественностью и талантами. На фоне человека, отмеченного печатью малодушия, непоследовательного в суждениях и поступках, резко выделялись ум, неженская твердость и жизнелюбие его супруги.
Как знать, может быть, мечты Екатерины так бы и остались мечтами, не окажись она в окружении людей, с особым постоянством воспитывавших в ней чувство уважения и необходимость познания ее второй родины.
Каково же было ее удивление, когда из уст одного из учителей русского языка она услышала сказание, во многом схожее с известными ей, но все же отличающееся новизной и необычностью стиля. Да и имя самого героя в русском варианте звучало несколько иначе — Егорий Храбрый. Так византийская легенда органично вошла в российскую действительность и обрела присущую русским сказаниям лиричность и вдохновение. Персонажи ее получили прочную прописку на Руси, а сами события в смешении времен, мест, иносказательности придавали ей фантастичность и сказочность. Таков и облик главного героя, у которого
Вслушиваясь в размеренное повествование о житии святого. Екатерина получила наглядный пример художественного обобщения, отчего образ Георгия приобрел в ее глазах еще большую притягательность. Потому и появление иконы в кабинете было не простой случайностью. Не меньшее воздействие на Екатерину произвело и бытоописание России. В строках сказания ей отчетливо слышались веселые весенние капели, перекликавшиеся с девичьими песнями, в которых звучали мольбы о ниспослании суженого, виделся поток солнечных лучей, устремлявшийся на землю, торжественность облачений духовенства и праздничные наряды россиян, ощущался запах ладана и душистый пьянящий аромат первых побегов вербы. В весенний Юрий (23 апреля) Россия выходила на поля с молитвами и бесхитростными заклинаниями, и обращены они были к тому, кто издревле считался у славян покровителем землепашества и скотоводства.
И не столь важно, что святой православный праздник вобрал в себя многое от язычества — он воспевал обыкновенные человеческие надежды, которые несло любому россиянину пробуждение Природы. Среди множества поговорок, которые употребляла Екатерина II в речи и на письме, мы находим и относящиеся к празднованию весеннего Юрия. «На Егория заря с зарею сходится», «На Егорье роса — будут добрые проса», «О Егорья ленивая соха выезжает». Так извечное желание мирно трудиться на мирной земле преобладало в сказании о святом Георгии.
Вобрав в себя все самое лучшее, что дало ему отечество, Георгий не только укрепил себя в вере Христовой, но и приложил немалые усилия для обращения в нее соплеменников.
Екатерина целиком прониклась миссией Победоносца» о которой сказание повествует в созидательных ярких тонах. Неся на себе печать Божьего избранника, Георгий с убежденностью говорит:
Не потому ли для Екатерины обращение в православие произошло без ностальгических вздохов по разрыву с прошлым, и, наоборот, сознание значимости совершенного шага укрепляло ее. Той же цели служил и наказ, который она выслушала после обряда крещения. «Русская вера потому твердая, чистая, безотчетная, что составляет сильнейший оплот народа. Она будет твердыней до тех пор, пока по собственному его же несчастью он в ней не ослабнет. Она охраняет его от духовного порабсщения другими, может, даже более сильными и образованными, но менее твердыми в вере».
Может быть, убранство церкви, где происходило таинство миропомазания Екатерины II, не отличалось той роскошью, которая характеризует католические храмы с мощным звучанием органа, повергавшим душу в сомнение и сулившим отречение от греховности бытия, но ведь, по преданию, Георгий клялся из лесов дремучих:
Екатерина не могла не оценить истинного подвижничества, которое многие века существовало в русском православии и зиждилось на беспредельной любви к Отечеству. Еще будучи великой княгиней. Екатерина обратила внимание на важный момент в истории государства Российского — с появлением легенды о Георгии Победоносце на Руси началось активное строительство храмов в его честь. Книги сохранили ее пометы в тех местах, где речь шла об основании в Киеве Ярославом Мудрым (в крещении Георгием) величественного храма св. Софии, где имелся придел, носивший имя св, Георгия. Перед тем как отправиться в очередной поход, великий князь, преклонив колена, просил святого о даровании победы дружине. Об одной из них повествовалось, что в 1030 году Ярослав пошел на чудь, «победи я и постави Юрьев». По тогдашним понятиям, город не мог существовать без град церкви, и ею стала церковь св. Георгия. Несколько позднее появился и первый мужской монастырь, носящий его имя.
В трудные, далеко не безмятежные годы становления Руси к св. Георгию обращались как к поборнику справедливости и добра. И не случайно, что церкви св. Георгия появлялись именно там, где русский человек более всего нуждался в моральней поддержке, где сплетались гордиевы узлы противоречий, раздиравших государство.
Так в холодных водах Ладоги с незапамятных времен отражалась деревянная церковь св. Георгия. В стольном граде Новгороде «заложи Кирьяк игумен и князь Всеволод церковь камяну и монастырь» (1303 г.). Ровно через полвека в Новгороде появилась еще одна церковь каменная «на том же месте идеже бе прежде деревянная». Сын Владимира Мономаха в устроительстве земли Русской сопутчиком своим считал св. Георгия, и недаром многие храмы и посады, заложенные при нем, носили имя Победоносца. И пусть многим из них не суждено было уцелеть в круговерти кровавых событий и пожарищах, облик святого не исчез из памяти россиян. Продолжали ходить по Руси грамоты с печатями Ярослава и его чеканные монеты с изображением св. Георгия. Его лик был на знаменах великого князя московского Дмитрия Ивановича еще задолго до того, как он стал именоваться Донским. Со времен царствования Ивана III изображение белого витязя на белом коне, в богатых доспехах, поражающего золотым копьем врага христианского, черного змия, стало гербом Московского княжества, а затем и Российского государства. Сын Ивана Грозного царь Федор Иванович в свое недолгое правление учредил золотую монету для воинов, которых отмечали ею за храбрость и усердие в службе. Носилась она на шапке или на рукаве. Так легенда и предание материализовались в огромную духовную силу и, прочно войдя в жизнь обладательницы российского престола, во многом повлияли на ее мысль о создании ордена святого Георгия.
Без сомнения, Екатерина II знала и не менее популярные в
24 ноября по традиции отмечался Екатеринин день, а ровно через два дня и осенний Юрий — праздник по значимости не менее весеннего. Поздней осенью россияне не только по обыкновению подытоживали результаты труда, но и некогда шмели реальную возможность перехода от одного землевладельца к другому. О том, что они лишились ее, говорила небезызвестная пословица, которая, без сомнения, резала слух императрицы. О ней в день освящения ордена постарались забыть.
В камер-фурьерском журнале за 1769 год об этом событии записано: «24 ноября в день тезоименитства ея величества Екатерины II были разосланы повестки» о том, что освящение состоится «26 числа в четверток, в первый день установления императорского военного ордена, св. великомученика и победоносца Георгия, при дворе ея императорского величества…»
С утра столичные жители толпились у афиш, которые извещали о вечерней иллюминации и фейерверке, а в церквах в это время шли праздничные служения. Однако у Зимнего дворца не было той суеты, которая по обыкновению предшествовала любому торжеству, и только шеренги гвардейцев свидетельствовали о том. что военные имеют самое прямое отношение к тому, что происходит в резиденции русской императрицы. Лишь дипломатический корпус и «обоего пола персоны», наиболее приближенные ко двору, удостоились чести присутствовать в парадных покоях, где ровно в полдень появилась Екатерина II. Императрица была одета «в орденскую одежду», соответствовавшую торжеству. Сопровождал ее сын Павел.
Наследник искоса поглядывал на матушку, и разобрать, что в действительности творилось у него на душе, было невозможно из за выражения смирения и покорности на лице. Много позже император Павел I отнесет учреждение ордена св. Георгия ь одной из матушкиных причуд, официально не признает его в числе других российских орденов и ни разу за годы правления не произведет награждения им. Потому великий князь почти безучастно наблюдал, как в небольшой цворцовой церкви, с трудом вместившей всех приглашенных, архиепископ санкт-петербургский Гавриил отправлял литургию.
Посредине храма стоял стол, на котором на золотом блюде лежала орденская лента и знаки ордена. С последним словом молитвы статс-секретарь Екатерины II Стрекалов раскрыл папку и твердым голосом государственного человека зачитал статут ордена, «Гроссмейстером ордена будет сама императрица и ее преемники, Лиц сопричастных к ордену именовать «кавалерами святого Георгия…» Орден разделяется на четыре класса. Первый класс — большого креста, Кавалеры носят шелковую ленту о трех черных и двух желтых полосах через правое плечо на камзоле и золотую четвероугольную звезду с вензелями святого Георгия и надписью «За службу и храбрость». Крест золотой с белой с обеих сторон финифтью и с золотой каймой по краям с изображением святого Георгия. Второй класс носит звезду также и большой крест на шее. Третий класс — один малый крест на шее. Четвертый — в петлице на кафтане… На пожалованье орденом не дают права ни высокая порода, ни полученные перед неприятелем раны, но дается оный тем, кои не только должность свою исправляли по присяге чести и долгу своему, но, сверх того, отличили себя особливым каким мужественным поступком или подали для воинской службы полезные советы».
Павел Петрович рассеянно слушал положения ордена о том, что «нм может быть награжден тот, кто возьмет корабль, батарею, первым ворвется в неприятельскую крепость, выдержит осаду или возьмется за опасное предприятие и осуществит его». Осталось без его внимания и важнейшее положение, что при всем сказанном должно «паки людей своих сохранить». Когда Стрекалов перевел дыхание и добавил, что ее императорское величество соизволили жаловать кавалерам ордена ежегодные: чинам I класса — 700 рублей, II класса — 400 рублей, III класса — 200 рублей и IV класса — 100 рублей[1], Павел Петрович недовольно отметил про себя: «Любит сорить деньгами матушка».
Но наибольшая неожиданность ждала его впереди: следом за статс-секретарем на середину церкви вышел его духовный наставник архимандрит Платон. Великий князь припомнил, с какой настойчивостью святой отец преподносил ему Четьи-Минеи, духовную книгу, где рукой матушки были подчеркнуты слова о Георгии Победоносце, будто он «от дьявольской лести оледеневшую землю добре сделал», «терненное служение идольское искоренив, православную веру, яко лозу, насадил». Там же говорилось и о чудодейственной силе святого, который «струи исцеления подает к тебе притекающим».
Ох, как бы хотелось Павлу Петровичу избавиться от назойливой опеки священника и без конца слушать мощное звучание органа и изящное многоголосье европейских церковных хоров, поклонником которых был его отец. За годы своего короткого правления Петр III так и не сумел проникнуться любовью к России и душой пребывал на любезном Западе. Многое из этого восприятия он сумел внушить и сыну. Не случайно, что Павел I почитал знаки рыцарского Мальтийского ордена более, чем любой из русских орденов.
Но этикет не позволял проявиться недовольству, и Павел Петрович стал слушать, о чем говорил отец Платон.
«…Речь наша не о удаленных в последняя край земли странах, но об отечестве… Самые первые российские князи мужеством своим не соседей токмо, но и дальних в границах справедливости и в почтении к себе содержали…
Но когда бог в России восставил паки самодержавие, когда притом воздвиг и мужа по образцу своего Петра… тогда отечество наше в. большую стало приходить славу… особливо мужеством своим и храбростью воинства своего… Вообще воинство должно уважаемо быть, и особливо некоторых храбрые поступки справедливо награждение заслуживают.
Что бо есть воинство? Воинство есть защита Отечества, ограда государства, веры оборона, охранение не имений наших токмо, но и жизней наших. Что земледелец спокойно влечет свой плуг, что класами роскошествуют поля, что художник в тишине свои руки в работе упражняет… одолжены мы мужеству воинства… Лишение их жизней наши жизни сохраняет… Сей орден — сильнейшее охоты к высокой службы подкрепление, и воинство обещается сии знаки оставить в дражайшее наследие…»
Предполагал ли тогда святой отец, да и сама учредительница ордена, что всесметающий вихрь классовой борьбы уничтожит не только воинские знаки различия, погоны, форму российской армии, но и право ношения русских орденов и медалей. Не миновала эта печальная участь орден св. Георгия и солдатский Георгиевский крест. Было это сделано по приказу народного комиссара по военным делам Н. В. Крыленко в январе 1918 года, которым, очевидно, руководила мысль, что «царская наградная система имела своей целью блюсти интересы эксплуататорских классов».
Знал ли тот, кто подписывал этот приказ, какой невосполнимый моральный удар нанес он не только обладателям почетных наград, но и всей русской истории? В ней с момента его обнародования образовалась огромная брешь. Попытка залатать ее в сентябре 1918 года учреждением ордена боевого Красного Знамени. который вручался за «храбрость и мужество при непосредственной боевой деятельности» (читай: за пролитие русской православной крови), была настолько кощунственной, что скорее всего из чувства стыдливости подписавший декрет отверг все предложения о награждении. И только орден Труда Хорезмской республики принял как знак признания заслуг в деле строительства новой России.
Более трагичных судеб, чем судьбы прославленных орденоносцев, в том числе и самого Крыленко, не знает история ни одного государства мира. Вождь всех времен и народов лишил их не только орденов, званий, жизней, но и готовил историческое небытие. Заслужили они его или нет, рассудило время.
В день учреждения военного ордена святого Великомученика и Победоносца Георгия Екатерина II воочию дала убедиться жителям столицы в значимости новой награды. Когда императрица взяла знаки ордена и «соизволила сама на себя возложить», хор певчих грянул «Многая лета», а с бастионов Санкт-Петербургской крепости и Адмиралтейства прогремел салют в сто один залп. Екатерина II обошла строй гвардейцев, прокричавших ей могучее троекратное «ура!», приняла поздравления знати и направилась в столовую, где был дан скромный, др дворцовым меркам, обед на восемнадцать человек, которые под грохот орудий «пили здоровье ее императорского величества».
Ни сама церемония, ни желание Екатерины II стать первой обладательницей высокой награды, которое трудно отнести к безграничному тщеславию правительницы, не стали причиной порождения всевозможных домыслов — Россия сошлась на мысли, что деяние это не сиюминутный порыв, а глубоко продуманная и твердая линия на поднятие престижа государства и воинства российского.
Вечером столица империи утопала в огнях. Народное гулянье по случаю учреждения ордена св. Георгия под разноцветный поток фейерверка и под здравицы «виват» продолжались допоздна.
Почти одновременно с описанными событиями за несколько тысяч верст от Петербурга гремели отнюдь не мирные и красочные выстрелы, а крики «ура!» свидетельствовали о жестоком и напряженном сражении. В ноябре 1769 года небольшой по численности отряд под командованием подполковника Федора Ивановича Фабрициана штурмовал турецкую крепость Галац, гарнизон которой в четыре раза превышал силы атакующих. Артиллерия турок нещадно осыпала их ядрами и картечью, но Фабри-циан совершил то, о чем гласило одно из положений статута ордена св. Георгия. Он с солдатами ворвался на турецкую батарею, развернул орудия на Галац. К захваченным пушкам присоединились орудия отряда, и турки, оказавшись в огненном мешке, бросили позиции и ретировались из крепости. Какие силы хранили подполковника в сей кровавый день, осталось неизвестно. 8 декабря 1769 года императорским указом подполковник Фабрициан стал первым российским офицером, на груди которого появился орден святого Великомученика и Победоносца Георгия III степени.
Первым обладателем высшей степени ордена стал граф Румянцев-Задунайский за победу под Ларгой. Пятым в списке кавалеров ордена I степени шел Потемкин, шестым — Суворов.
По мысли Екатерины II, кавалеры ордена должны были иметь свою организацию с патриотической направленностью, где собирались бы материалы о подвигах и оказывалась поддержка изувеченным и малоимущим. Указом от 22 сентября 1782 года такая организация была создана и получила название Кавалерского капитула, или думы, «составленная из георгиевских кавалеров в столице налицо находящихся». По этому же указу дума обрела свои помещение, архив, печать и казну.
О судьбе ордена в годы правления Павла I уже упоминалось. С первых дней восшествия на престол его сын Александр I восстановил статут «во всей силе». От ордена первого класса, поднесенного ему думой в 1805 году, он категорически отказался и так и остался до конца царствования с четвертой степенью. В 1807 году Александр Павлович распространил награждение знаком военного ордена — серебряным крестом, или как его иначе называли — солдатским георгиевским крестом на нижних чинов русской армии.
Трагичным оказался финал существования особо почитаемых в России наград, но в пору возмужания России они служили вящим поощрением к подвигам российских воинов, а в государственных предприятиях с далеко не ясным исходом сыграли немалую роль в удачных военных походах и в укреплении авторитета Российского государства.
РАКА АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО
Не в силе бог, а в правде.
Легкий утренний бриз безмятежно поигрывал опущенными парусами шнеков, которые с сушей связывали тяжелые мостики. По ним под окрики начальников воины катали бочки с солониной, переносили оружие, загоняли лошадей. Все совершалось в строгом порядке, какой обычно царит, когда экспедиция продумана до мелочей и каждый исполняет в ней с самого начала ту роль, которая отведена ему предводителем. Их было двое. Правитель Шведского государства ярл Ульф Фаси и его двоюродный брат Биргер.
Они стояли в окружении телохранителей и сподвижников и изредка перебрасывались между собой короткими фразами. Мужественные загорелые лица могли показаться непроницаемыми, но во взглядах без труда прочитывалось удовлетворение, которое испытывали оба от развернувшейся перед ними картины. На глади небольшого залива покачивалось несколько десятков шнеков и два могучих корабля. Флот морского ополчения, ледунга, который родственники собирали по всей Швеции, отдавал предпочтение новым и внешне привлекательным судам, действительно радовал глаз. Впрочем, и воины, приветствовавшие вождей криками и поднятием копий, выглядели не менее внушительно.
Казалось, что только Ульфу Фаси и Биргеру было известно, скольких трудов стоило собрать столь могучее войско, одеть, вооружить и внушить мысль о важности похода, о несметных богатствах, которые ждут в скором времени каждого из его участников.
Но был еще один человек, неподвижно стоявший, словно статуя, на вершине плоской скалы, свисавшей над заливом, В отличие от шведских властителей, торжественность и красочность одежды которых подчеркивала важность момента, он был одет в серую монашескую схиму, перехваченную в талии шелковой бечевой. Лицо человека скрывал огромный капюшон. Руки монаха медленно скользили по дорогим четкам. Когда ветер нет-нет да и отворачивал полу, то можно было увидеть под схимой пурпурное одеяние. Раболепные позы служителей церкви, которые окружали монаха полукольцом и не скрывали своего епископского сана, говорили о незримой власти этого человека над ними.
Она распространялась не только на епископов. Когда шведские князья оборачивались на скалу, то почтительно прижимали ладони рук к доспехам и делали легкий поклон, который мог означать: благодарение всевышнему — все идет хорошо. И в действительности все складывалось превосходно, и даже суровая Ботника на время сокрыла свой необузданный норов. Сан человека, стоявшего на скале, был в действительности высок. Широки были и его полномочия. В область деятельности папского легата кардинала Вильгельма Сабинского входила вся Скандинавия, побережье Балтийского моря, и его присутствие при отплытии флотилии от берегов Швеции было вовсе не случайным.
Кардинал мирил между собой гордых шведских феодалов, выступал посредником в межгосударственных распрях, прекращал кровопролитие там, где даже малейшая приостановка его казалась сомнительна, и все для того, чтобы соединить воедино силы и направить их против Руси. Уже в 1237 году произошло событие, в немалой степени подводившее итог деятельности посланца папы — два соперничавших между собой рыцарских ордена — меченосцев и тевтонский — слились в единый, который получил название Ливонский. А незадолго до этого Вильгельм стал распространителем в прибалтийских землях папской буллы, которая грозила анафемой всем, кто вступит в торговые контакты с российскими купцами.
Тучи сгущались над Северной Русью. В крестовом походе, направленном против нее, территориальные претензии напрочно переплелись с идеей обращения славян в истинную, читай, католическую веру. Можно представить, какая серьезная угроза нависла над Отечеством. Тонкий политик и стратег Вильгельм торопил шведских и немецких военачальников с выступлением. Русь в то время была разорена, обесчещена и подавлена жестоким татарским нашествием. Вонзить нож в спину сопернику из-за угла, вложить в руки чашу отравленного зелья было делом привычным для папских слуг. И то, что в результате сношений с Римом был избран путь открытой агрессии, говорит лишь о прочной уверенности в победоносном исходе похода, которая существовала у вершителей судеб Руси.
Епископы убедились, что церковная утварь доставлена и погружена на суда, поочередно поцеловали руку кардинала и, получив благословение Вильгельма, заняли отведенные им места. Ульф Фаси и Биргер подошли к папскому легату, преклонили колени и, вытянув перед собой руки с обнаженными мечами, выслушали напутственные слова.
Что говорил Вильгельм шведским князьям, осталось неизвестным. Но можно предположить, что в этот миг звучали слова о величии их миссии, о надеждах, которые возлагали на них папа Григорий IX в святом деле приращения католических вотчин, о том, что от имени папы он прощает грехи всем, пролившим православную кровь. Наверняка не обошлось и без проклятий в адрес тех, кто был занят мирным трудом и вовсе не подозревал о надвигающейся беде.
Суда отплыли от берега, но еще долго воины могли видеть одинокую фигуру в развевающихся на ветру одеждах, со вскинутыми к небу руками.
С известного обращения к князю Александру Ярославичу, которое приписывается Биргеру: «Ратоборствуй со мною, если смеешь: я уже стою на твоей земле!» — началась агрессия. Конечно, ни о каком рыцарстве Биргера в данном случае не может быть и речи (если этот вызов, письменный или устный, вообще существовал). Однако в словах нетрудно определить безмерную наглость и надменное превосходство, которые привели наверняка к решительному ответу и согласию на поединок. Но ведь речь шла не о личном соперничестве с предводителем шведского войска. Перелистаем «Житие Александра Невского», по которому князь Александр, кроме красивой наружности и громового голоса, звучавшего «яко труба в народе», имел силу «бе ему часть бе от силы Самсона, и премудрость бе ему Соломона, дал бог храбрство же ему царя римского Евспасиана».
Судя по этим строкам, Александр Ярославич обладал всеми качествами, которые лично ему позволяли поднять брошенную перчатку. Но за шведским военачальником стояла могучая рать. Что могла Новгородская земля противопоставить ей? Малочисленную княжескую дружину, усиленную ратниками и воинами племен, подвластных Новгороду? Когда князь Александр почувствовал в себе силы, которые были столь необходимы ему в организации похода против врага? Может быть, после посещения новгородского собора св. Софии, где он отстоял молебен и получил благословение? Ведь именно с его паперти прозвучали полные оптимизма слова: «Нас немного, а враг силен, но бог не в силе, а в правде».
Не поддается вычислению время, когда на Руси появилась небезызвестная поговорка: «На бога надейся, а сам не плошай», но твердо известно, что Александр Ярославич не посрамил ни свое княжеское звание, ни достоинство русского человека.
Дар предвидения полководца опирался на превосходное знание географии России и сопредельных стран, на умение пространственного ориентирования, на глубокое историческое видение причин столкновения католической Европы с православной Русью. Кому, как не князю Александру, было знать, что ни Новгород, с которым его связывали далеко не безоблачные отношения, ни Полоцк, оставшийся за чертой татарского нашествия, не только не подавляли самостоятельности племен финнов, ли-вов, эстов, издревле поселившихся на берегах Финского и Рижского заливов, но и не стремились навязать свою религию.
Отношения добрососедства вполне устраивали и тех и других. Но в образовавшийся вакуум, словно стервятники, кинулись посланцы Рима. Поселению немецких колонистов в устье Западной Двины, получивших от полоцких князей грамоту на право торговли, ни полочане, ни новгородцы, занятые внутренними проблемами, не придали серьезного значения. Они опомнились лишь только тогда, когда вокруг разрозненных домов выросла каменная стена с бойницами и башнями, из-за которой выглядывал остроконечный шпиль католической церкви, Так трудами немецкого епископа Альберта на берегу Рижского залива появился город Рига, ставший центром католической агрессии против прибалтийских племен.
Может быть, князь Александр и слышал рассказы про то, как после насильственного скрещения в католической церкви ливы совершали омовение в водах Западной Двины, которая почиталась у них священной рекой.
Так за сорок лет до появления шведского войска в Прибалтике появился орден меченосцев, образовал католический плацдарм, который папские легаты, учитывая бедственное положение Руси, могли расширять без помех. И тогда полилась кровь. Наверняка поток ее был бы остановлен Русью, не перенеси она сама тяжелую трагедию разрушения веры. Но это ни в коей степени не стало свидетельством слабости ее там, куда не смогли протянуться щупальца всеуничтожающего спрута, С твердой верой в спасительную силу православия, в согревающую душу надежду на избавление выступила в поход новгородская дружина князя Александра Ярославича. По принятому им решению бить противника до того, как он глубоко проникнет на территорию новгородской земли, предположительно можно судить о хорошо поставленной разведке, которая позволила ему избрать кратчайший маршрут к месту высадки шведского войска.
В любом из школьных или вузовских учебников, в популярней литературе читатель сможет найти подробное описание Невской битвы. Ход ее в достаточной степени исследован и изучен, но даже горячие споры относительно ее места не идут ни в какое сравнение с теми, что разгорелись вокруг тех строк, которые создатель «Жития Александра Невского» намеренно включил в текст его светской биографии. У поборников православия и представителей церкви эти абзацы не вызвали недоумения, и до 1917 года не существовали источники, которые возводили хулу на Житие, как на симбиоз реальности и вымысла. Зато ее избыток ощущается в работах современных исследователей. Не отрицая художественной ценности произведения, они, опираясь на философию материализма, с иронией рассуждают о страницах Жития, где современнику Александра Невского удалось органично, не нарушая правдивости повествования, поведать о явлениях, во многом повлиявших на духовную жизнь России.
Так, видение старейшины одного из ижорских племен Пелгусия святых Бориса и Глеба в ночь, предшествовавшую сражению, характеризуется, например, Шаскольским И. П. и др. как «культовая направленность жития». Но давайте послушаем, что сообщил Пелгусий (Пелгуй) Александру. Находясь в дозоре, старейшина, принявший православие под именем Филиппа, очевидно, незадолго до описываемых событий рассказывал князю: «Чтобы не заснуть, стал я творить про себя молитвы «Отче наш» да «Богородицу». Читаю… Смотрю я, княже, и вдруг вижу, что на реке что-то зачернело… потом стало видно, что это — лодка… людей на ней немного… Наконец можно было уже рассмотреть, сколько людей в лодке… Четверо гребут, один рулем правит, все одеты в черное, а посреди лодки стоят два молодых и красивых витязя. На них червленыя одежды так и блестят, и кажется мне, будто их лики мне знакомы… Только старший говорит младшему: «Брат Глеб, вели грести скорее, да поможем сроднику нашему Александру». Вспомнилось мне, где я этих витязей видел, в святом храме на иконе святых благоверных князей Бориса и Глеба».
Было бы наивно полагать, что человек, писавший «Житие Александра Невского» и принадлежавший, без всякого сомнения, к духовному сословию, не внес бы в произведение собственное миросозерцание и не насытил бы его картинами божественного восприятия событий. В конечном итоге все зависело от фантазии сочинителя, который не пренебрег формой жизнеописания, сумел воплотить замысел в реальность. Не потому ли Житие пережило даже многие творения современных писарчуков от истории, умудрившихся в наш атеистический век идолизировать множество святых, невзирая на их кроваво-фантастические деяния. Возраст у Жития — семь веков, и до сих пор оно читается с чувством гордости за свершенное нашими предками на берегах Невы. Оно выдержало самое серьезное испытание временем, и его безымянный творец вовсе не канул в Лете истории России: в ней его имя звучит как Русский Человек. Стоит ли говорить, что то же безжалостное время если не уже, то в ближайшем будущем окончательно разрушит самый великий, но ныне изрядно потускневший миф века.
В ту июльскую ночь 1240 года, которая разделяла мир от брани, жизнь от смерти, добро от зла, напряжение в стане россиян достигло наивысшего предела. К сожалению, в Житии не отложились десятки видений, посетивших воинов перед решительным боем. Чудились им их родные очаги, матери, жены, детишки, родня и многое другое, от чего оторвал их призывный звон церковных колоколов.
Перед началом похода раздавался он и с колокольни церкви Бориса и Глеба в Новгороде, где служители и паства молились о ниспослании победы воинству новгородскому. И в том, что именно этих святых увидел во мраке Пелгусий, не было ничего удивительного. Поборники справедливости и правды, христианского веротерпения с момента признания их святыми стали покровителями града на Ильмень-озере. Александр Ярославич, выслушав рассказ Пелгусия, не усомнился в его словах и ответил: «Да, полны чудесами творения господни, но не нам с тобой судить».
В день сражения князь Александр бился со шведами как рядовой дружинник и, судя по этому, пренебрег не только своей жизнью, но и дал понять окружающим, сколь велика цена битвы. Можно отнести этот поступок к молодости князя, вспомним, ведь ему в ту пору было всего лишь двадцать лет. Но в лихолетье на Руси мужали рано, и не случайно, что князь одним из первых вступил в бой и, по всей видимости, последним вложил меч в ножны. Точный расчет, безграничная вера в воинов дружины привели к победе. А ведь по оставленным нам летописцами сведениям, шведами предводительствовал не более и не менее как «король части Римъскыя», да и сами захватчики, ведомые «пис-купами», изображаются римлянами. Стоит напомнить, что перед шведами, или, как их еще называли, норманнами, в начале средних веков трепетала вся Европа, а в церквах Германии и Франции зачастую можно было слышать молитвы об «избавлении от ярости норманнов».
Но ни воинское мастерство, ни магические заклинания епископов не смогли предотвратить возмездия, и только ночь и бегство на судах спасло шведов от полного разгрома. Изрядно досталось от Александра предводителю нашествия, которому он «възложи печать на лице острым своим кипиемь». Пожалуй, не было ничего более унизительного на Руси, чем признать человека рабом и сделать при этом на челе отметину. Так тот, кто мечтал обратить Русь в рабство, не миновал печальной участи.
Создатель Жития привел факт истребления на берегу Ижоры многих шведов силами «ангелов божьих». Их трупы были обнаружены русскими войсками на следующий день после сражения. Если это было на самом деле, то тех ангелов мог возглавлять только архистратиг Михаил, но о нем в Житии не упоминается. Тогда что же из себя представляет чудодейственная сила, которая привела россиян к победе? Она имеет вполне реальную основу — любовь к отечеству. И не случайно, что виктория, одержанная князем Александром Ярославичем на берегах Невы, пробила глубокую брешь в атмосфере безысходности, царившей на Руси, а с амвонов церквей раздавались здравицы в честь ее творца, получившего почетный титул Невского.
Битва со шведами на некоторое время отвлекла нас от событий, которые происходили вдалеке от нее. Можно представить, что творилось на душе у кардинала Вильгельма Сабинского, когда он получил известие о поражении Фаси и Биргера. Ни уговоры, ни посулы земных и небесных благ не смогли заставить шведов вновь поднять оружие против Руси — слишком дорогой ценой обошлось им вторжение. Вместо богатой добычи шведы уносили с негостеприимной Новгородской земли на кораблях трупы знатных воинов. А останки не наделенных высокородностью навеки поглотила земля, которой они мечтали обладать.
Но недолго царил мир на ней. Папский легат Вильгельм и его приспешники оправились от растерянности и сумели-таки внушить немецким и датским рыцарям мысль о слабости Северной Руси, которая лишь по случайности осталась в стороне от всесокрушающего нашествия Батыя.
Успешное начало похода на Новгородскую землю и падение Пскова и Копорья, овладение обширной территорией, где «немцы поимаша по Луге вси кони и скот, и нелзе бяше орати по селам и нечим…» вселяло в Вильгельма и вице-магистра ордена Андреаса фон Вельвена уверенность, что и дни Новгорода сочтены.
Своенравный характер у господина Великого Новгорода, но и у Александра Ярославича не занимать твердости, дополненной аскетизмом в быту и набожностью. Не потому ли одновременно с авторитетом полководца росла и его слава праведника. Она не дала возможности прорваться законному гневу и позволила пойти на компромисс, который сулил новгородцам защиту и избавление от нашествия. Как ни горько было осознавать Александру Невскому, что результаты его усилий были практически сведены к нулю натиском крестоносцев и откровенным предательством части псковской знати, преодолел в себе князь обиду и опоясался мечом.
Вновь, как и почти два года назад, был все тот же собор св. Софии, вновь под его сводами звучало напутствие архиепископа Спиридона, а окружавшие Александра услышали его слова! «Боже, разсуди прю мою от языка велеречивого».
До нас дошла орденская хроника о битве на Чудском озере.
Поделиться книгой: